Тайный дневник

Дождь шёл третий день подряд. «Невермор» казался огромным аквариумом, где все ученики были рыбками, беспокойно мечущимися в стеклянных стенах. Энид не любила дождь — он делал её яркие вещи влажными, волосы вьющимися, а настроение липким. Она вернулась в комнату раньше обычного, решив переждать непогоду. Уэнсдей в тот момент отсутствовала: её кровать была идеально застелена, а на столе аккуратно лежала стопка книг и старый кожаный блокнот. Энид собиралась включить музыку, но взгляд снова и снова возвращался к этому блокноту. Странный, тёмный, явно дорогой сердцу Уэнсдей. —Нет, - пробормотала она себе, —Это неправильно. Чужие дневники читать нельзя. Но дождь гремел громче, а её любопытство билось о рёбра, как птица. Энид протянула руку. Ладонь дрожала, то ли от волнения, то ли от ощущения, что Уэнсдей появится именно в тот момент, когда она откроет обложку. Блокнот раскрылся на середине. Почерк был ровный, строгий, словно каждая буква — приказ.

"Соседка продолжает производить невыносимый шум своим существованием. Каждое её движение окрашено в нестерпимые цвета. И всё же, когда она смеётся, в комнате становится… терпимее. Не следует фиксировать это наблюдение. Стереть."

Энид моргнула. В груди что-то щёлкнуло. Она перевернула страницу.

"Соседка оставила на моём столе браслет.

Его цвет омерзителен, но почему-то я не выбросила его. Я не нахожу рационального объяснения. Возможно, заражение."

Энид прижала руку к губам, чтобы не рассмеяться вслух. Сердце колотилось так, будто она совершала преступление. И именно в этот момент дверь щёлкнула. —Прекрасно, - раздался холодный голос, —Теперь я точно знаю, что человеческое любопытство не имеет границ. Энид вздрогнула и резко захлопнула блокнот. Уэнсдей стояла в дверях, мокрая от дождя, с лицом, на котором не отражалось ничего, кроме ледяного спокойствия. —Я… я не хотела… ну то есть хотела, но не специально! - заговорила Энид, краснея, —Это всё дождь! И скука! И… ты! Уэнсдей медленно подошла, взяла блокнот и аккуратно поставила его на полку. Её глаза впились в Энид так, будто она приговорила её к вечной казни. —Ты нарушила частное пространство, - сказала она тихо, —За это в моём воображаемом мире тебя ждала бы казнь на рассвете. Энид сглотнула. —А в реальном мире? На секунду Уэнсдей замолчала. Потом села на край своей кровати и ответила: —В реальном мире, наказание в виде продолжения эксперимента. Раз ты уже влезла в мою голову, теперь ты обязана слышать то, что я туда записываю. Энид замерла. —То есть… ты будешь… читать мне свои записи? —Возможно, - Уголок губ Уэнсдей дрогнул, —Но только те, что касаются тебя. Чтобы ты знала: твой абсурдный оптимизм зафиксирован в истории как раздражающий и… почему-то необходимый фактор. Энид улыбнулась так, что комната стала светлее, несмотря на дождь за окном. —Знаешь, мне нравится быть фактором. Особенно «необходимым». Уэнсдей отвернулась к окну, но в её глазах мелькнуло то, чего Энид раньше не видела: крошечная искра тепла. Энид не могла избавиться от мысли о блокноте. Теперь каждый раз, когда Уэнсдей садилась за письменный стол и принималась что-то записывать, у Энид начинали дрожать пальцы. Она изо всех сил старалась вести себя естественно: болтать, красить ногти, включать музыку. Но её взгляд всё равно возвращался к тому тонкому чёрному переплёту. Однажды ночью, когда Уэнсдей погасила лампу и легла, Энид переворачивалась с боку на бок, слушая её ровное дыхание. «Ты ненормальная, - убеждала она себя, —Подглядывать нельзя. Её мысли — это её личное. Она тебя… прибьёт». Но днём ситуация повторялась снова. Уэнсдей что-то строчила, чернила ложились на страницы быстро, без единой помарки. На лице ни намёка на эмоцию. Только иногда её взгляд, будто случайно, скользил в сторону Энид и тут же возвращался обратно. Энид вздрагивала, делая вид, что занята телефоном. —Ты всегда так шумно печатаешь на экране? - наконец заметила Уэнсдей, не поднимая головы. —Это называется переписка, - буркнула Энид и спрятала телефон под подушку, —И вообще, ты тоже не отрываешься от своего… дневника. —Это не дневник, - сухо отозвалась Уэнсдей. —Ну да, конечно. Просто «сборник ужасов в стихах». Она пыталась шутить, но в груди было слишком тесно. Спустя несколько дней Энид нашла маленький клочок бумаги под своей подушкой. Строчки были выведены знакомым почерком:

"Моя соседка — источник бесконечного раздражения. Но почему раздражение оказывается теплее, чем пустота?"

Энид замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом поднялось к горлу. Она перечитала снова. И снова. Это было… про неё? Или Уэнсдей просто испытывала новый стиль? Энид прижала листок к груди и ощутила, как от волнения её ладони становятся влажными. Вечером она попыталась намекнуть: —Ты что-нибудь потеряла? —Я никогда ничего не теряю, - ответила Уэнсдей и, слегка приподняв бровь, добавила: —Но если ты имеешь в виду мою бумажку… можешь оставить себе. Энид сделала вид, что не поняла. Но весь вечер не отпускала её из рук. Энид начала замечать закономерность: если она находила под подушкой листок, значит, на следующий день Уэнсдей была особенно молчалива. Не отстранённая, нет, именно молчалива. Словно каждое слово, которое они обменивались ночью через бумагу, делало обычные разговоры слишком громкими. На третью ночь она обнаружила новое послание:

"Она слишком яркая. Иногда хочется задушить её этой самой яркостью. Но отчего же без неё тьма кажется гуще?"

Энид прочла и закусила губу. Это было… слишком откровенно. Слишком близко к тому, что она сама пыталась вытолкнуть из своей головы последние недели. Она легла на спину и уставилась в потолок, где висели её гирлянды. Обычно радужный свет успокаивал, но теперь он только отражал внутреннюю путаницу. «Это неправильно, - повторяла она про себя, —Она вообще не из тех, кто умеет… чувствовать. Она смеётся над этим. Она издевается над чужой сентиментальностью. А я… я просто воображаю». Но на следующий вечер Энид взяла в руки ручку. Сидя за своим столом, пока Уэнсдей занималась скрипкой, она осторожно написала ответ:

"Тьма гуще, потому что привыкла к свету. Иногда он раздражает, но без него глаза ищут хотя бы отблеск."

Скомкав, сунула листок под подушку Уэнсдей. Сердце колотилось так, будто её поймали на преступлении. Наутро Уэнсдей была тише обычного. Даже её походка по комнате казалась чуть более плавной. Она остановилась возле кровати Энид, глядя сверху вниз. —У тебя отвратительный почерк, - наконец сказала она. —Что? - Энид вскочила, —Ты… ты читала? —А ты думала, я проигнорирую? - Уэнсдей чуть склонила голову, —Вряд ли это послание было адресовано моей рукописи по анатомии. Энид залилась краской. —Это был… просто ответ. Я… не знаю, зачем. Уэнсдей долго на неё смотрела. Потом тихо сказала: —Ты сделала мой эксперимент двусторонним. Теперь это больше похоже на диалог. Энид моргнула. —И что? —И это… неожиданно. Её голос не дрогнул, но глаза задержались чуть дольше на лице Энид. Ночью Уэнсдей оставила новый клочок:

"Она вторглась в мой метод. Но почему-то я не хочу, чтобы она остановилась."

Энид держала листок обеими руками, как что-то слишком хрупкое. И впервые ей стало ясно: между ними что-то происходит. Нечто опасное, невозможное… и при этом слишком нужное, чтобы оттолкнуть. Энид всё чаще ловила себя на том, что ждёт вечера. Не потому, что любит ночь, а потому, что подушка превращалась в тайный почтовый ящик. Она засыпала, держа клочок бумаги в ладонях, как будто это была не просто записка, а ключ к чему-то большему. В один из вечеров, когда луна висела низко и светила прямо в окно, Уэнсдей сидела за столом и писала. Долго, сосредоточенно. Энид делала вид, что красит ногти, но краска легла неровно: руки дрожали. Когда Уэнсдей закрыла блокнот и встала, Энид заметила, что та задержалась возле её кровати. На подушку лёг новый листок. —Не открывай, пока я не усну, - тихо сказала Уэнсдей и выключила лампу. Энид лежала, кусая губы, пока дыхание соседки не стало ровным. Только тогда она осторожно развернула бумагу.

"Сегодня я подумала: что будет, если однажды её не окажется рядом? И впервые мне стало… неприятно."

У Энид защипало глаза. Она крепко прижала листок к груди, а потом, почти не думая, протянула руку к кровати девушки. Ладонь легла на край простыни Уэнсдей. Ей казалось, что та спит. Но спустя несколько секунд она почувствовала, к её пальцам коснулось что-то холодное и тонкое. Уэнсдей. Никакого движения. Никаких слов. Только лёгкое, почти призрачное касание. Энид стояла неподвижно, боясь дышать громче. Мир будто сжался до этой точки соприкосновения. Утром они вели себя так, словно ничего не произошло. Энид болтала о новой палитре для маникюра, Уэнсдей язвила в ответ. Но когда их руки случайно соприкоснулись, передавая кружку, обе на миг замерли. —Ты опять холодная, - пробормотала Энид, пытаясь вернуть лёгкость. —А ты опять слишком теплая, - спокойно ответила Уэнсдей. Их пальцы задержались чуть дольше, чем следовало бы. В ту же ночь Энид нашла новую записку.

"Я против прикосновений. Но не против твоей руки."

Она улыбнулась так, что щеки заболели. На следующий день всё шло как обычно. Уроки, коридоры, редкие взгляды через плечо. Снаружи рутина, внутри напряжение, которое невозможно было развеять ни разговорами, ни шутками. Вечером Энид сидела на кровати с одеялом, укутанная так, словно это могло защитить её от собственных мыслей. Она ждала. Подушки, клочка бумаги, чего угодно. Но Уэнсдей не писала. Она только молча скрипела пером по страницам, словно сознательно отгораживалась. —Ты злишься? - наконец не выдержала Энид. —Наоборот, - сухо ответила Уэнсдей, не поднимая глаз. —«Наоборот» — это как? —Это значит, что эмоции настолько навязчивы, что я пытаюсь их задушить работой. Энид замерла. Обычно Уэнсдей выражалась витиевато, но не так прямо. Она осторожно соскользнула с кровати и подошла ближе. Встала рядом, заглядывая через плечо. —И что ты там пишешь, чтобы их задушить? —Очередной отчёт о том, как раздражают твои вопросы. Уэнсдей резко захлопнула блокнот, и их взгляды встретились. Секунда слишком длинная, чтобы назвать её случайностью. Энид не знала, кто наклонился первым. Может, обе. Может, никто — просто воздух между ними сжал их сам. Лёгкое, неловкое, почти невесомое касание губ. Такое быстрое, что можно было бы списать на ошибку. Но Уэнсдей не отстранилась сразу. На миг задержалась, как будто проверяла границы. Когда они всё-таки разомкнулись, Энид едва дышала. —Это… - начала она, но слова застряли. —Эксперимент, - тихо произнесла Уэнсдей. Голос был ровный, но глаза выдавали больше, чем она позволяла себе сказать. Энид фыркнула, пытаясь скрыть дрожь в руках. —Самый странный эксперимент в моей жизни. —В моей тоже, - кивнула Уэнсдей, —Но у него… перспективные результаты. Ночью под подушкой Энид ждала новая записка:

"Первый раз в жизни я не хочу, чтобы опыт закончился."

Энид зажала её в ладонях и улыбнулась в темноту. Утро выдалось пасмурным. Сквозь окно лился мутный свет, и комната выглядела почти серой — безрадостной. Но для Энид это была самая тёплая серость на свете. Она проснулась раньше обычного и долго смотрела в потолок, прокручивая в голове вчерашний вечер. Поцелуй. Такой быстрый, такой осторожный… но он не отпускал её ни на секунду. Когда Уэнсдей поднялась с кровати, её движения были такими же чёткими, как всегда. Она поправила форму, заплела косы. Но Энид заметила: она чуть дольше задержала взгляд в зеркале, словно проверяла не косы, а выражение глаз. —Доброе утро, - первой заговорила Энид, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. —Утро как утро, - ответила Уэнсдей и после короткой паузы добавила: —Но ты улыбаешься слишком громко. Энид прыснула от смеха. —Такого не бывает. Улыбки не шумят. —Твои шумят, - сухо заметила Уэнсдей, но уголки её губ дрогнули. Они встали почти одновременно. Когда Энид протянула руку за своей сумкой, её пальцы скользнули по рукаву Уэнсдей. Она ожидала холодного отдёргивания, саркастического комментария — всего, кроме того, что случилось: Уэнсдей слегка сжала её руку. Просто коротко, почти незаметно. —Это тоже часть эксперимента? - прошептала Энид, пытаясь сдержать глупую радость. —Нет, - тихо ответила Уэнсдей, —Это уже побочный эффект. Энид смотрела на неё, и впервые ей не хотелось спорить, не хотелось шутить или разряжать обстановку. Она просто кивнула, понимая: вот оно. Это — их. День в «Неверморе» обещал быть таким же странным, как и всегда. Но для Энид он начинался иначе: рядом шла Уэнсдей, и их плечи время от времени случайно касались друг друга. Никто бы не заметил этой мелочи. Но для них обеих это было громче любых слов.

"Она была светом, который раздражал тьму, и тьмой, что делала свет ярче. Вместе они стали тем оттенком, что не нуждался в определениях."