Искра среди пепла

Битва закончилась. Воздух, еще недавно разрываемый свистом стрел и вспышками духовной энергии, теперь стал густым от запаха гари и крови. Горы трупов простирались до самого горизонта. Победа была достигнута, но ее вкус оказался горьким, как пепел. Сяо Яо в одеждах, пропитанных пылью сражения, бесцельно брела среди руин. Сердце ее было пусто. Взгляд упал на одинокую, обугленную фигуру вдалеке, у подножия скалы. Что-то щелкнуло внутри — зов, едва уловимый, как шепот увядающей жизни. Она побежала, спотыкаясь о камни, не чувствуя под собой земли. Чем ближе она подходила, тем сильнее сжималось ее сердце. Это был он. Сян Лю. Его тело, изможденное и почти прозрачное, лежало в неестественной позе. Девять голов, что когда-то внушали ужас и благоговение, теперь были безжизненно раскиданы, словно сломанные ветви старого дерева. Из многочисленных ран уже почти не сочилась кровь — он истекал самой своей сущностью, его духовная сила была на исходе. «Нет... Только не это... Не сейчас...» — прошептала она, падая на колени рядом с ним. Ее пальцы дрожали, когда она попыталась прикоснуться к его щеке. Кожа была холодной, как мрамор. В его глазах, обычно полных язвительного огня и бездонной тоски, теперь оставалась лишь пустота, готовая принять вечный мрак. — Дурак! — ее голос сорвался на крик, полный отчаяния и гнева. — Я же сказала, чтобы ты жил! Ты должен был жить! Сян Лю медленно, с неимоверным усилием перевел на нее взгляд. В глубине его гаснущих глаз мелькнула тень былой насмешки. «Маленькая... дурочка... — его мысленный голос был слаб, как шелест высохшего листа. — Опять... командуешь...? Поздно...» — Для меня никогда не поздно! — стиснув зубы, выдохнула Сяо Яо. Она закрыла глаза, погружаясь вглубь себя, туда, где пульсировала невероятная сила, дарованная ей всеми пережитыми за долгие годы испытаниями. Затем собрала все это в единый, сверкающий клубок чистой жизненной энергии в своей груди. Ее ладонь засветилась теплым, золотистым светом. Она прижала ее к его груди, туда, где когда-то билось его сердце, а теперь зияла пустота угасания. «Что... ты делаешь...? — в его мысленном голосе прозвучала тревога. — Остановись... Это бессмысленно...» — Молчи! — приказала она, и по ее щекам потекли слезы, оставляя белые дорожки на запыленном лице. — Ты всегда делал только то, что хотел. Теперь моя очередь. Ты отнял у себя сорок лет, чтобы я жила... Теперь я возвращаю тебе долг. Энергия хлынула из нее мощным потоком, вливаясь в его разрушенное тело. Свет окутал их обоих, отсекая от окружающего мира разрушений и смерти. Сяо Яо чувствовала, как ее собственные силы иссякают, голова закружилась, но она не отпускала руку. Она видела, как крошечные искорки жизни загорались в его глазах, как его тело, бывшее на грани распада в прах, начало понемногу обретать форму, уплотняться. Это был небыстрый процесс. Она отдавала ему каплю за каплей свою силу, свою жизненную энергию, заставляя угасшее пламя тлеть вновь. Наконец, когда она почувствовала, что вот-вот рухнет от изнеможения, свет стал угасать. Рука ее безвольно упала. Перед ней лежал уже не полупрозрачный призрак, а материальное тело. Слабое, едва живое, но живое. Одна из его голов слабо пошевелилась, и он приоткрыл глаза. В них уже не было пустоты. Там была бесконечная усталость, недоумение и та бездонная глубина, которую Сяо Яо помнила так хорошо. Он попытался что-то «сказать», но смог издать лишь едва слышный шипящий выдох. Сяо Яо устало улыбнулась, смахнула с его лба прядь серебристых волос. — Видишь? Я все же оказалась хитрее. Ты сказал, что все в этой жизни — это долги, которые нужно отдавать. Теперь твой долг передо мной — это твоя жизнь. И он огромен. Так что... — ее голос дрогнул, — так что тебе придется ее прожить. Она сняла с пояса маленькую тыкву-горлянку с целебным эликсиром, который всегда носила с собой. Дрожащими руками поднесла к его губам, влив несколько капель. Потом, собрав последние силы, она обняла его холодное, но уже не безжизненное тело, прижалась щекой к его плечу. — Отдыхай, Сян Лю. На этот раз... отдохни как следует. Они остались вдвоем среди руин и пепла: обессилевшая девушка и спасенный ею древний змей, чья история, вопреки всему, не окончилась в этот день. Их окружала тишина, и впервые за долгое время в этой тишине была не смерть, а хрупкая, едва рожденная надежда. Затем его тело качнулось, словно в тумане, и трансформировалось в небольшую изумрудную змею. Духовой силы не хватило, чтобы поддерживать человеческую форму. Много дней Сяо Яо ухаживала за ним, поила своей кровью и энергией, скрывая от всего мира в хижине в горах. И вот он снова превратился в мужчину… Хижина в бамбуковой роще. Лунная ночь. Воздух гудел от невысказанного. Сяо Яо, сидя у края циновки, только что позволила еще одной капле своей крови упасть на бледные губы существа, лежавшего перед ней. Месяц за месяцем, день за днем — ритуал, ставший дыханием. Кровь, смешанная с духовной силой, эликсиры, собранные на опасных склонах — все это она отдавала без остатка. И вот... тишину разорвал тихий стон. Тело на циновке зашевелилось, контуры поплыли, словно сквозь дымку. Вместо маленькой изумрудной змейки, слабо мерцавшей в лунном свете, на циновке возникла человеческая форма. Бледная, истощенная, почти прозрачная, но — его форма. Длинные серебряные волосы раскинулись по грубой ткани, как свет Луны. Сяо Яо замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Она видела, как его веки дрогнули, потом медленно поднялись. Глаза... те самые глаза цвета холодного янтаря были туманны от слабости, но в них уже горела знакомая, колкая глубина. Он смотрел на нее. Не сквозь нее, а именно на нее. Видел ее исхудавшее лицо, темные круги под глазами, еще не зажившую ранку на запястье. — Дура... — его голос был хриплым шепотом, почти беззвучным, но он прозвучал. Первое слово за долгие недели. Не мыслью, а голосом. — Кто... позволял... тебе это? Его взгляд упал на ее запястье. Он помнил вкус. Медовый, с горьковатым привкусом ее силы и боли. Он помнил все. Каждый день, каждую каплю. Сяо Яо не ответила. Слезы, которые она сдерживала все эти дни, выступили и потекли молча, беззвучно. Она не пыталась их смахнуть. Он с неимоверным усилием приподнял руку. Движение было медленным, будто сквозь толщу воды. Его длинные, холодные пальцы дрогнули и коснулись ее щеки. Прикосновение было ледяным, но оно обожгло ее кожу. — Перестань, — прошептал он. И в этом одном слове была вся его ядовитая нежность, вся ярость от ее жертвенности и боль от собственной немощи. Она наклонилась, ее лоб коснулся его холодного лба. Ее теплое дыхание смешалось с его едва ощутимым. Дрожь пробежала по его телу. — Ты жив, — выдохнула она, и это было единственным, что имело значение. — Ты жив, Сян Лю. Его рука скользнула ей за шею, слабая, но неумолимая. Он притянул ее к себе. Расстояние между ними исчезло. Первый поцелуй был соленым от ее слез и горьким от эликсиров, что она месяцами вливала в него. Он был тяжелым, как грех, и легким, как сон. В нем не было стремительности, только медленное, неизбежное падение. Его губы, сначала холодные, постепенно согревались о ее жар. В его поцелуе была тьма столетий, одиночество глубинных вод и безумная благодарность, которую он никогда не сможет высказать словами. Луна заливала хижину серебром, освещая двух бывших врагов, заложников судьбы, что нашли друг друга в пепле войны. Мир за стенами хижины перестал существовать. Были только ее дыхание, его руки, цепляющиеся за ее спину, как утопающий за соломинку, и тихий, прерывистый стон, застрявший где-то между ними. Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб снова прижался к ее. — Маленькая дурочка... — его голос звучал густо, в нем слышался шипящий призвук. — Ты... знаешь... что это за аромат? Она молчала, глядя в его глаза, в эти бездны, где теперь плясали отражения лунного света и ее собственного образа. — Это аромат гибели, — прошептал он, и его губы снова нашли ее, прежде чем она смогла что-то ответить. — И надежды. И в этом поцелуе уже не было места ничему, кроме них самих — двух сломленных душ, нашедших в другом единственное пристанище, горькое, запретное и бесконечно желанное. Сяо Яо замерла. Ее разум на мгновение опустел, захваченный врасплох. Это был не тот Сян Лю, которого она знала — не язвительный, не отстраненный, не несущий в себе ледяную усмешку судьбы. Это прикосновение было... голодным. Отчаянным. Лишенным всякой маски. Его губы, все еще холодноватые от слабости, двигались с неожиданной силой, словно пытаясь вобрать в себя самую суть ее тепла, ее дыхания, ее жизни, что она так самоотверженно ему отдавала. В этом не было ни грамма привычной ему насмешки — лишь первобытная, животная потребность чувствовать. Чувствовать, что он жив. Что она — здесь. Она почувствовала легкий укол его клыков, едва заметный, напоминание о его истинной природе, и это заставило ее вздрогнуть — но не от страха. От странного, пронзительного электричества, пробежавшего по коже. Ее веки дрогнули, затем медленно закрылись. Рука, все еще сжимавшая его серебряные волосы, разжалась, ладонь мягко легла на его щеку, ощущая резкую линию скулы, холодную кожу, которая постепенно согревалась под ее прикосновением. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его янтарные глаза, теперь темные и бездонные, пристально изучали ее лицо, выискивая малейшую тень отвращения или испуга. Его собственное дыхание было неровным, грудь слабо вздымалась. Наступила тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только их общим прерывистым дыханием. — ...Что? — его голос прозвучал низко и хрипло, почти обвиняюще. — Маленькая дурочка, всегда лезущая не в свое дело... теперь оробела? Но в его тоне не было прежней колкости. Была лишь уязвимость, тщательно скрываемая за привычной маской. Он ждал. Ждал ее отпора, ее гнева, ее рациональности, которая всегда отдаляла их друг от друга. Сяо Яо не ответила сразу. Она все еще чувствовала на своих губах его вкус — прохладу горьких трав и что-то еще, металлическое, древнее и дикое. — Я просто не ожидала, — наконец прошептала она, и ее голос звучал приглушенно, завороженно. — Что Великий Змей Сян Лю, столь презирающий смертных... может целовать так... по-человечески. В его глазах мелькнула вспышка — то ли ярости, то ли боли. Он ненавидел, когда ей удавалось задеть его самое уязвимое место. — Глупая, — он снова преодолел расстояние между ними, но на этот раз его прикосновение было нежным. — Это не по-человечески. Это... потому что это ты. И в этих словах, тихих, как шелест чешуи о камень, заключалась вся правда, которую он никогда не произносил вслух. Это была не человеческая страсть. Это была признательность монстра, позволившего другому монстру приблизиться достаточно близко, чтобы обжечься. Это была тоска по теплу, которое он так долго отрицал. И Сяо Яо, наконец, поняла. Ее сердце сжалось от щемящей боли и чего-то еще, теплого и запретного. Она не отстранилась. Вместо этого ее рука снова обвила его шею, притягивая его ближе, отвечая на его немой вопрос без слов. Луна продолжала свой путь, озаряя двух существ, нашедших в тишине ночи не спасение, а нечто гораздо более опасное и неизбежное. Да. Они рухнули. Не с грохотом, а с тихим, окончательным вздохом, словно крепостная стена, годами копившая трещины, наконец рассыпалась в прах. И за ней не оказалось пустоты — лишь бушующее, незнакомое море. Все, что она держала в себе — долг, рациональность, память о других, страх перед его ядовитой природой и собственной болью, — все это растворилось в его поцелуе. Осталась лишь нагота души, дрожащая и беззащитная. Ее ответ ему был уже не милосердием целителя и не отчаянием спасающего. В нем проснулась она. Та, что пряталась глубоко внутри под слоями усмешек и силы. Женщина, уставшая быть опорой для всех. Жаждущая не отдавать, а взаимности. Ее пальцы впились в его серебряные волосы уже не для поддержки, а чтобы притянуть, удержать, погрузиться в этот холод и сделать его своим теплом. Ее губы ответили ему с той же яростью, с той же голодной нежностью. Она кусала его губы, словно пробуя на вкус его боль, его одиночество, его гнев — и принимая все. Легкий стон вырвался из ее горла, когда он, ослабевший, но внезапно сильный в своей жажде, перевернул их, оказавшись сверху, отбрасывая тень, что накрыла ее целиком. Его длинные волосы серебряным занавесом упали по сторонам ее лица, отрезая внешний мир. В его янтарных глазах плясали тени, и в них не было ни насмешки, ни благодарности. Была лишь темная, всепоглощающая потребность. — Сян Лю... — ее шепот был прерывистым. — Молчи, — его голос прозвучал низко, с густым, шипящим обертоном, звуком древнего змея, а не человека. Его пальцы дрожали, когда он коснулся застежки ее ворота. — Никаких долгов. Никаких имен. Только сейчас. Только ты. Она обняла его за спину, чувствуя под пальцами шрамы былых битв и гладкость кожи, и притянула его еще ближе, стирая последние границы. Это было падение. И она более не желала останавливаться. — Я не знала, что ты… что я… что я тебе нравлюсь? Его дыхание замерло. На мгновение в янтарных глазах мелькнула неподдельная, почти животная растерянность, будто он сам поймал себя на чем-то запретном. Он отстранился всего на дюйм, его взгляд, тяжелый и непроницаемый, впился в нее. В тишине хижины слышалось только их прерывистое дыхание. Внезапно из его груди вырвался низкий, хриплый звук — нечто среднее между горьким смехом и стоном. — Глупая, — прошептал он, и его голос снова приобрел тот самый язвительный, знакомый ей оттенок, но теперь в нем сквозила какая-то сокрушительная нежность. — Ты, вечно все понимающая... и совсем ничего не видящая. Его пальцы, холодные и цепкие, коснулись ее запястья, того самого, со следами ее жертв. Он поднес его к своим губам, но не для того, чтобы укусить. Его губы лишь обожгли ее кожу в том месте, где бился пульс — яростно, беспорядочно. — Я уничтожал целые армии, — его шепот был обжигающим, как лед. — Рушил планы могущественных кланов. Я прожил тысячу лет, презирая все, что ты олицетворяешь — эту мимолетность, этот шум, эту... надежду. Он отпустил ее запястье, чтобы коснуться ее щеки, провести пальцем по линии скулы, словно слепой, пытающийся запомнить черты. — И все это время, — его голос опустился до опасно тихого, интимного шепота, полного ярости и изумления, — единственное, что по-настоящему имело для меня вкус... это твоя кровь на моих губах. Единственное, что имело смысл... это дразнить тебя, злить, видеть огонь в твоих глазах, обращенный на меня. Так что не спрашивай о таких глупостях, как «нравиться». Ты... — он замолчал, подбирая слово, которое будет достаточно сильным, достаточно разрушительным. — Ты — рана, которая не заживает. Шум в тишине. Яд, против которого нет противоядия. Его глаза открылись, и в них не было ничего, кроме полной, безоговорочной капитуляции. — Разве этого недостаточно? Слова Сян Лю повисли в воздухе, каждая фраза — отточенный клинок, рассекающий последние остатки ее защит. Они не были признанием в любви — они были чем-то гораздо более глубоким, темным и... правдивым. Сяо Яо замерла, ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к его лицу. Воздух словно вырвался из ее легких одним коротким, беззвучным выдохом. Она чувствовала, как дрожь пробегает по всему ее телу — не от страха, а от ослепляющей, ошеломляющей ясности. Рана, которая не заживает. Шум в тишине. Яд... Он не просто сказал, что она ему нравится. Он описал ее как болезнь. Как навязчивую идею. Как нечто, въевшееся в саму его суть, против чего его древняя, могущественная природа оказалась бессильна. И в этом был страшный, извращенный смысл. Это было признание, понятное только им двоим — монстру, научившемуся ненавидеть, и женщине, научившейся выживать. Ее губы дрогнули, пытаясь сформировать слово, но звука не последовало. Что можно сказать в ответ на такое? «Спасибо»? Это было бы кощунством. «Мне жаль»? Это оскорбило бы его еще больше. Вместо этого ее рука медленно поднялась и коснулась его щеки. Не для того, чтобы утешить, а чтобы ощутить. Ощутить правду его кожи под своими пальцами. Правду его слов, висящую между ними. В ее глазах, все еще полных слез, отразилось непонимание, боль... и странное, горькое облегчение. Она всегда была для кого-то кем-то: опорой, дочерью, союзницей, долгом. Но никогда — навязчивой идеей. Никогда — ядом. — Значит... — ее голос прозвучал хрипло, едва слышно, — ...все это время... моя кровь... была не просто лекарством? Вопрос повис в воздухе, наивный и в то же время невероятно глубокий. Она спрашивала не о физиологии. Она спрашивала обо всем: о его насмешках, о его язвительной заботе, о той невидимой нити, что связывала их даже тогда, когда они стояли по разные стороны баррикад. Она несмело погладила его по щеке. Он замер. Абсолютно. Казалось, даже воздух в легких его застыл. Его янтарные глаза, всегда такие колкие и насмешливые, расширились, отражая ее лицо — смущенное, неуверенное, с еще не высохшими следами слез на ресницах. Этот простой, почти робкий жест обезоружил его куда сильнее, чем любая ее ярость или жертвенность. Он, выдержавший удары тысяч мечей, отшатнулся от этого прикосновения, словно от ожога. Его собственные пальцы, все еще сжимавшие ее одежду, разжались. Губы, только что произнесшие такие горькие и страшные слова, приоткрылись в безмолвном изумлении. Он прожил тысячу лет. Его касались с ненавистью, со страхом, с желанием получить выгоду. Но никогда — вот так. Просто. Нежно. Без расчета. Без требования чего-либо взамен. Как будто он был чем-то хрупким, а не древним чудовищем. Он наклонил голову, почти непроизвольно, прижимаясь щекой к ее ладони. Его веки дрогнули и медленно закрылись. Длинные серебряные ресницы отбрасывали тени на бледную кожу. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук — нечто среднее между вздохом и стоном облегчения, словно он наконец-то позволил себе признать, как долго ждал этого. — Дура... — прошептал он, но на этот раз в его голосе не было ни капли яда. Только усталость. И капитуляция. — Ты всегда... заставляешь меня... чувствовать себя... по-человечески. Это невыносимо. — Сян Лю…. Его имя на ее устах прозвучало как заклинание, как последний щит, сброшенный со звоном. Он вздрогнул, будто ее голос, произносящий его имя с такой тихой, сокрушенной нежностью, обжег его сильнее любого меча. Веки его подрагивали, но он не открывал глаз, как будто боялся, что образ ее лица в этот момент окажется последним, что он сможет вынести. — Молчи, — его собственный голос прозвучал приглушенно, с хрипотцой, он прижался губами к ее ладони, прерывая ее речь. Горячее дыхание обжигало ее кожу. — Не говори больше ничего. Он боялся. Боялся, что за ее следующим словом последует проклятие, сожаление, осознание чудовищности происходящего. Все, что угодно, только не эта тишина, наполненная трепетом ее пальцев на его щеке. — Просто... останься, — это было уже не приказание, а мольба, вырвавшаяся с той самой глубины, где таилась вся его тысячелетняя пустота. Слова, которые он никогда и никому не позволял себе сказать. — Хотя бы... до рассвета. В этой фразе был весь он — ядовитый, одинокий змей, вымогающий каплю тепла у того, кому сам принес столько боли, зная, что рассвет неизбежно все разрушит. Но готовый принять эту иллюзию. Готовый принять яд, если он несет ее вкус. — Нет, это ты дурак! — она освободилась от его руки, и ее крик разорвал тишину хижины, резкий, полный боли и накопленной ярости, от которой он физически отшатнулся. — Помереть вздумал! Сяо Яо вырвала руку из его хватки, отпрянув назад. Глаза ее, еще мгновение назад мягкие, теперь пылали. — Боги, какой дурак! — ее голос сорвался, дрожа от копившихся месяцами страха и отчаяния. — Самый большой дурак во всем Поднебесье! Помереть вздумал! Принести себя в жертву! Решить все за всех! Она вскочила на ноги, отступая от циновки, ее фигура казалась хрупкой в лунном свете, но переполненной такой силой, что воздух затрепетал. — А если бы я не успела? — это прозвучало уже не как крик, а как сдавленный, полный ужаса шепот. Она обхватила себя руками, будто внезапно почувствовала ледяной холод той вероятности. — А если бы я опоздала хоть на мгновение? Я бы нашла пепел? Прах? Очередную пустоту, которую ты после себя оставил? Слезы, которые она пыталась сдержать, хлынули вновь, беззвучные и яростные. — Ты говоришь мне молчи? Ты говоришь останься до рассвета? — она задохнулась. — А кто дал тебе право решать, что твой рассвет будет вечным? Кто разрешил тебе лишить меня... лишить меня даже права выбрать — попытаться тебя спасти или нет?! Она стояла, вся дрожа, обвиняя его не в предательстве или жестокости, а в том, что он едва не отнял у нее самое страшное и важное — возможность попытаться. Даже ценой собственной жизни. Даже если бы это было бесполезно. Осознанный выбор. Сян Лю замер, сидя на циновке. Его лицо, озаренное лунным светом, было бледным и абсолютно беззащитным перед этим шквалом. Его собственная боль, его жертва, его тысячелетняя тяжесть — все это вдруг померкло перед простой, оголенной правдой в ее глазах: он причинил ей боль не своей смертью, а решением умереть. Она подбежала к нему и стала колотить маленькими кулачками по его плечам и груди. Он даже не попытался уклониться. Стук ударов о его грудь отдавался в тишине хижины глухим, ритмичным эхом — словно разбитое сердце, пытающееся забиться вновь. — Дурак! Дурак! Дурак! — она кричала, захлебываясь слезами и гневом, колотя его по плечам, по груди, везде, куда могла достать. У нее не было силы, чтобы причинить боль древнему духу. Но в ней была вся ее накопленная боль, весь страх тех дней, когда он лежал бездыханный, вся ярость от его самоуничижительного решения. — Как ты посмел! Как ты посмел просто так... взять и уйти! Решить все за меня! Думаешь, твоя жертва сделала меня счастливой?! Думаешь, я смогла бы жить с этим?! Ее удары стали слабеть, превращаясь в беспомощные толчки, пока, наконец, руки ее не обвисли. Она рухнула вперед, уткнувшись лицом в его плечо, а ее тело сотрясали беззвучные, разрывающие душу рыдания. И только тогда он пошевелился. Его руки, медленно, словно против их воли, поднялись и обвили ее дрожащую спину. Одна ладонь прижала ее затылок к своему плечу, позволяя ей выплакать всю горечь, другую он положил на ее спину, ощущая, как та вздрагивает от каждого подавленного всхлипа. Он не говорил «прости». Не оправдывался. Он просто держал ее — крепко, почти болезненно, — пока буря неистовства и горя не стала понемногу стихать, сменяясь истощенной, звенящей тишиной, в которой было слышно лишь ее прерывистое дыхание и бешеный стук его собственного сердца. — В следующий раз... — его голос прозвучал над ее ухом низко и хрипло, — ...бей сильнее. — Дурак! Ненавижу тебя!! Решил помереть и бросить меня. Я не понимаю. Почему ты так смотришь на меня, целуешь, будто тебе не все равно, но при этом хотел бросить. Где правда? Почему все, кого я люблю, бросают меня? Ее слова, полные детской обиды и тысячелетней боли, повисли в воздухе, тяжелее любого удара. Сян Лю замер. Его руки на ее спине напряглись, вцепившись в ткань ее одежды почти с яростью. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, залитое слезами, искаженное горем, которое он сам и причинил. — Потому что... — его голос был низким, срывающимся, будто слова рвали ему горло изнутри. — ...любовь — это не всегда желание быть вместе. Иногда... это готовность стать пеплом, чтобы ты могла идти по светлой дороге. Он резко провел рукой по ее мокрой щеке, смазывая слезы, но новые тут же текли им навстречу. — Я смотрю на тебя так, потому что ты — последнее, что я хочу видеть. Целую тебя так, потому что это единственная правда, что осталась во мне — эта проклятая, всепоглощающая потребность в тебе. — В его глазах пылала мука, древняя и бездонная. — А бросить... я хотел не тебя. Я хотел бросить эту боль. Тот путь, где мое существование приносит тебе только горе и смерть. Он сжал ее плечи, встряхнул почти жестоко, заставляя слушать. — Они бросали тебя, потому что были слепы. — Его слова прозвучали с неожиданной свирепостью. — А я... я видел тебя слишком ясно. И потому должен был уйти. Но затем его голос сломался, и в нем послышалась та самая ранимая, оголенная нотка, что была только в ее присутствии. — Но я не смог. Даже умирая... я не смог перестать о тебе думать. И ты... ты со своей упрямой, безумной добротой... не дала мне этого сделать. Так что теперь... — он притянул ее обратно к себе, прижал ее голову к своей груди, где под кожей глухо билось поврежденное, но живое сердце, — ...тебе придется смириться с этим. С тем, что твой самый большой дурак... остался. И теперь его яд — это твоя проблема. — Ты снова исчезнешь, как всегда, и оставишь меня. — Она рыдала так горько, что ее сердце разрывалось на части. Он застыл, пораженный этой ничем не приукрашенной болью. Вся его готовность к самопожертвованию рассыпалась в прах перед этим простым, страшным обвинением. — Нет... — вырвалось у него, хрипло и почти беззвучно. Его руки, только что державшие ее с яростью, внезапно обмякли, а затем снова сомкнулись вокруг нее, но уже с совершенно иной силой — не сдерживающей, а защищающей, прижимающей к себе так плотно, словно он пытался вобрать ее боль в себя. — Нет, Сяо Яо... Маленькая дурочка... нет... Он зарылся лицом в ее волосы, его голос дрожал, срываясь на шепот. — Я не исчезну. Клянусь тебе... Клянусь своей ненавистной жизнью, которая теперь принадлежит тебе. Клянусь той болью, что ты только что вбила в меня своими кулаками... — Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, его янтарные зрачки горели серьезностью, которую она никогда раньше не видела. — Ты спрашиваешь, где правда? Правда в том, что я пытался уйти, потому что думал, что это будет лучше для тебя. Но это была величайшая ложь, которую я себе сказал. Он стиснул зубы, и по его лицу пробежала тень старой агонии. — Правда в том, что я боюсь. Боюсь этой связи. Боюсь боли, что она приносит нам обоим. Но... — его пальцы дрожащими, но твердыми движениями вытирали ее слезы. — ...я боюсь твоего горя без меня куда сильнее. Видеть, как ты плачешь так... это невыносимо. Это хуже тысячи смертей. Он прижал ее ладонь к своей груди, к тому месту, где под кожей билось его сердце. — Ты чувствуешь? Оно бьется. И оно полно тобой. Твоим именем. Твоими слезами. Твоим проклятым, прекрасным, упрямым лицом. Я не исчезну. Потому что... — его голос сорвался, и он произнес то, что никогда не позволял себе сказать, — ...потому что оставить тебя — это единственная вещь, что страшнее, чем быть с тобой. Она все еще плакала, вспоминая, как ее бросила семья, брат, Цзин... Они все любили ее, но все оставляли одну, прикрываясь обстоятельствами. Было бы менее обидно и более понятно, если бы не любили, но они любили и все равно покидали. Ее сердце, которое казалось захлопнулось навеки, готово было сбросить броню сейчас. Ее рыдания стали тише, но глубже, уходя корнями в старые, незаживающие раны. Она говорила не только о нем — она выкрикивала боль всех своих потерь. Сян Лю слушал. Молча. Его собственное, обычно язвительное сердце сжималось в унисон с ее всхлипами. Он понимал эту боль слишком хорошо. Боль выбора, который кажется правильным для одного и разбивает другого. Он не перебивал ее. Не пытался утешить пустыми словами. Он просто держал ее, позволяя ей выплакать всю горечь, всю обиду вселенной, которая, казалось, обрекла ее на одиночество. Когда ее слова смолкли, сменившись лишь прерывистыми, глухими всхлипами, он заговорил. Его голос был тихим, низким, без привычной колкости. Только голая, неприкрытая правда. — Они были дураками, — произнес он твердо. — Все они. Твой отец, твой брат... даже тот мальчишка. Они думали, что поступают правильно. Что их жертва что-то изменит. Что твое счастье стоит их отсутствия. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, его пальцы все так же вытирали ей слезы, но движения стали точными, почти нежными. — Они не понимали, что самое большое несчастье для тебя — это их потеря. Что никакой светлый путь не стоит того, чтобы идти по нему в одиночестве. Он глубоко вздохнул, его взгляд стал тяжелым и невероятно серьезным. — Я не они, Сяо Яо. Я не буду просить у тебя прощения за их ошибки. И я не буду клясться, что никогда не причиню тебе боли. — Его губы искривились в горькой полуулыбке. — Мы оба знаем, что я принесу тебе еще много боли. Я ядовит и эгоистичен, я монстр старой закалки. Он снова прижал ее руку к своему сердцу. — Но я дам тебе одну клятву, и только одну. Если мне придется уйти... если обстоятельства окажутся сильнее... я не оставлю тебя одну в неведении. Я не прикроюсь благими намерениями. Я буду драться до последнего вздоха, чтобы остаться. А если проиграю... то заставлю весь мир содрогнуться, чтобы передать тебе последнее «прости». Но я не исчезну тихо. Потому что... — его голос дрогнул, — ...потому что ты заслуживаешь правды. Даже самой горькой. А не удобной лжи. Он смотрел на нее, позволяя ей видеть всю свою тьму, всю свою сложность, всю свою решимость. — Твоя броня... ты можешь не сбрасывать ее. Держи, если так безопаснее. Но знай... — он наклонился и коснулся лбом ее лба, — ...перед ней я буду стоять без своей. Всегда. Слезы потоком хлынули из ее глаз. — Если ты уйдешь, если хоть однажды поставишь что-то впереди меня... то я убью тебя. На его лице, обычно скрытом маской язвительности или холодной отстраненности, промелькнуло что-то дикое, почти животное — признание. Понимание. Уголки его губ дрогнули, затем медленно поползли вверх, образуя не улыбку, а оскал — обнаженный, полный горькой нежности и мрачного облегчения. — Хорошо, — его голос прозвучал низко, с густым, шипящим обертоном. — Это справедливо. Одна его рука все еще прижимала ее ладонь к своему сердцу, а другая поднялась, чтобы обвить ее шею, большим пальцем проводя по линии ее челюсти — властно, по-хозяйски. — Договорились, маленькая убийца, — он прошептал, его дыхание смешалось с ее солеными слезами. — Ты получишь мою жизнь. Весь мой яд, всю мою тьму, все мои следующие тысячелетия... — Его глаза вспыхнули лихорадочным блеском. — Они твои. И если я когда-нибудь предам это... если я выберу что-то кроме тебя... Он наклонился вперед, пока его губы почти не коснулись ее уха, а его шепот стал опасным и сладким, как смертельный нектар: — ...приходи и забери ее. Не колеблясь. Вонзи клинок прямо сюда, — он вложил ее пальцы в место под своей ключицей, где пульсировала живая плоть, — и наблюдай, как я истекаю кровью к твоим ногам. Это будет достойный конец. Он откинулся назад, чтобы увидеть ее реакцию, его взгляд был тяжелым и полным вызова. Это не была клятва верности. Это был договор двух поврежденных душ, понявших, что единственный способ удержать друг друга — это дать друг другу право на уничтожение. — Но до того дня, — его голос смягчился, став почти что бархатным, — ты должна жить. Жить яростно. Чтобы у тебя хватило сил убить меня, если понадобится. Она слегка улыбнулась и посмотрела ему прямо в глаза: — Не знала, что в тебе столько романтики… Его брови взметнулись вверх, а в уголках глаз, обычно хранящих лишь холодную насмешку или боль, на миг заплясали искорки чего-то живого и почти что сконфуженного. — Романтики? — он фыркнул, но его пальцы, все еще сцепленные с ее, непроизвольно сжались чуть крепче. — Это не романтика, маленькая убийца. Это... — он запнулся, ища слово, и его взгляд на мгновение отвлекся, будто рассматривая узоры на потолке хижины, — ...бухгалтерия. Он вновь посмотрел на нее, и в его янтарных глазах вспыхнул знакомый огонек. — Ты вложила в меня слишком много — свою кровь, свои слезы, свою драгоценную силу. — Его голос приобрел легкий, насмешливый оттенок. — Кто-то же должен вести счет твоим инвестициям. И гарантировать, что ты получишь долги, даже если это будет... — он сделал небольшую паузу, — ...моя жизнь в качестве последнего платежа. Он наклонился чуть ближе, его серебряные волосы упали ей на плечо. — Так что сохрани эту улыбку, — прошептал он, и его дыхание обожгло ее кожу. — Она пригодится тебе, когда будешь заносить кинжал. Мне бы не хотелось видеть в последний момент хмурое лицо моей бухгалтерши. Но несмотря на все его слова, на всю эту показную черствость, его большой палец продолжал совершать медленные, почти что ласковые круговые движения по ее ладони — немое признание, что под маской циничного монстра скрывается нечто гораздо более сложное и, да, возможно, даже романтичное. С каждым его прикосновением она чувствовала, как по ее телу пробегают электрические искры — совершенно новое, непонятное чувство, неизвестное ей до этого… но она спросила: — Кто мы теперь друг другу? Он медленно отстранился, чтобы посмотреть на нее. Его янтарные глаза, обычно скрывающие все за завесой насмешки или боли, теперь были серьезны и глубоки, как омут. — Кто мы? — он повторил ее вопрос, и его голос прозвучал приглушенно, почти задумчиво. Легкая, кривая улыбка тронула уголки его губ. — Мы — ошибка. Преступление против здравого смысла. Яд и противоядие в одном сосуде. Он склонился снова, и его лоб с легким стуком коснулся ее лба. Закрыв глаза, он прошептал: — Мы — два дурака, что нашли друг друга в пепле. Два изгоя, что решили, что правила мира к ним не относятся. Его рука сжала ее ладонь, прижимая к своему сердцу, где под кожей билось что-то дикое и древнее. — Ты — моя маленькая бухгалтерша, что ведет счет всем моим грехам и долгам. — Его голос приобрел легкую, шипящую нотку. — А я... — он сделал паузу, вдыхая ее запах, — ...твой старый, ядовитый змей, которого ты почему-то решила приручить. Он откинулся назад, и его взгляд стал пронзительным, лишенным всякой маски. — Мы — не любовники из сказок. Не союзники по договору. Мы — две раны, что решили заживать вместе. Или... — его глаза сузились, — ...умереть вместе, если на то будет твоя воля. Он не дал ей определения. Он дал ей правду — горькую, неудобную, но их правду. — Я принцесса Хаолина, и мой отец захочет однажды выдать меня замуж. Могу ли я сказать ему, что у меня уже есть…. — Она сильно засмущалась и покраснела, а потом тихо добавила: — ...избранник. Его пальцы, только что рисовавшие круги на ее ладони, резко сжались, но не причиняя боли — скорее, инстинктивно пытаясь ухватиться за что-то реальное в мире, который внезапно перевернулся. Он медленно поднял на нее взгляд. Его янтарные зрачки сузились, превратившись в две тонкие щелочки, полные дикого, почти животного изумления. По его лицу пробежала тень — то ли ярости, то ли... страха. — Избранник... — он произнес это слово нараспев, с горькой, шипящей усмешкой, будто пробуя его на вкус и находя его одновременно сладким и отравляющим. — Твой отец... Король Хаолина... примет в качестве избранника своей дочери... — он сделал театральную паузу, и его голос упал до опасного шепота, — ...древнее змеиное чудовище, которое едва не уничтожило его королевство? Чью кровь на своих руках до сих пор помнят стены его дворца? Он резко отпустил ее руку и отстранился, вставая с циновки. Его фигура, высокая и худая, отбрасывала длинную, колеблющуюся тень в лунном свете. — Твои чувства ослепили тебя, принцесса, — его слова прозвучали холодно, с привычной колкостью, но теперь в ней слышалась боль. — Я не избранник. Я — темная тайна. Грех, который нужно прятать в самой глубокой пещере, а не выставлять напоказ перед королем. Он повернулся к ней, и его лицо было искажено внутренней борьбой. В его глазах пылало что-то темное и жадное — желание принять этот дар, этот безумный, наивный план, — но над ним довлел горький груз реальности. — Мои чувства? — он горько рассмеялся. — Мои чувства — это желание запереть тебя в самом сердце моих владений, где никто, даже твой отец, не сможет до тебя добраться. Где ты будешь только моей. Это не чувства избранника. Это чувства... похитителя. Монстра. Он сделал шаг назад, в тень, словно сама его сущность отказывалась от предложенного ей света. — Так что спроси еще раз, Сяо Яо. И будь осторожна в своем ответе. Ты действительно хочешь этого... для своего отца? Для своего народа? Для себя? — Сян Лю. Мне все равно, что о тебе думает мой отец. И я спрошу еще раз. Когда мой отец захочет выдать меня замуж, ты позволишь этому произойти или… Он не ответил сразу. Вместо этого он сделал шаг вперед, выходя из тени. Лунный свет упал на его лицо, и оно было нечеловечески спокойно, но в глазах бушевала буря. — Позволю? — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что стены хижины, казалось, содрогнулись. В нем не было ни насмешки, ни ярости. Была лишь абсолютная, леденящая душу уверенность. — Сяо Яо. Маленькая принцесса. Ты все еще не понимаешь. Он преодолел расстояние между ними за мгновение. Его пальцы обхватили ее подбородок — не грубо, но с неумолимой силой, заставляя ее смотреть прямо в свои глаза, где янтарные зрачки сузились в вертикальные щели. — Ты спрашиваешь не о том, позволю ли я. Ты спрашиваешь, готов ли я позволить тебе уйти. — Его шепот был похож на шипение змеи, готовящейся к удару. — И ответ — нет. Никогда. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее уха. — Пусть твой отец попробует. Пусть попробует весь Хаолин. Пусть попробуют все королевства Поднебесья. — В его голосе зазвучала древняя, дикая мощь. — Они могут прислать сотни принцев. Тысячи войск. Они могут обещать тебе целые миры. Он отстранился, и его взгляд был пылающим, полным мрачной решимости. — Но в день твоей свадьбы, — прошептал он, — небо почернеет от моих стрел. Земля разверзнется, и из трещин выползут тени, которым ты дала имя. Я превращу твой брачный наряд в саван для жениха, а свадебный пир — в поминальный пир. Он отпустил ее подбородок, и его рука мягко легла ей на щеку, в странном контрасте с только что произнесенными словами. — Так что спроси лучше по-другому, — его голос снова стал тихим, почти ласковым, но от этого не менее страшным. — Спроси, готова ли ты быть причиной этой бойни. Готова ли принять меня не как избранника, а как проклятие. Потому что я не приду просить твою руку у отца. Я приду, чтобы забрать тебя. И ничто на этом свете не остановит меня. Она с немым восторгом смотрела на него: — Значит, ты ТАК любишь меня? Что ж, на меньшее я и не согласна. — Она обвила руками его плечи и прильнула к нему всем телом. Он издал звук, среднее между рычанием и сдавленным стоном, и его руки обвили ее с такой силой, будто хотят сломать ей ребра, вписать ее в самый остов своего тела, сделать частью своей плоти. — Любовь? — он прошипел ей в губы, его дыхание обжигающе горячо. — Это не любовь, глупая девчонка. Это... одержимость. Это безумие. Это болезнь, против которой нет лекарства, и ты... ты ее источник. Он впился губами в ее шею, не целуя, а почти кусая, оставляя отметину — нежную и болезненную одновременно — заявляя права так, как умел только он: ядовито, безрассудно, безвозвратно. — Ты хочешь быть причиной бойни? Хочешь, чтобы я сжег ради тебя целые королевства? — его голос дрожал, но не от страха, а от всепоглощающего, темного восторга. — Хорошо. Да будет так. Ты получишь своего монстра. Самого преданного и самого ужасного из всех. Он откинулся назад, его глаза пылали лихорадочным блеском, в котором смешались обреченность и бесконечная жажда. — Но помни, — его палец провел по ее губам, — с этого момента нет пути назад. Ты связала свою судьбу не с принцем, а с катастрофой. И если ты когда-нибудь пожалеешь... если попытаешься бежать... Он не договорил, лишь притянул ее к себе вновь, и его поцелуй был уже не вопросом, а ответом. Ответом на все ее «что если» и «почему». Это был поцелуй-печать. Поцелуй-приговор. Поцелуй-обетование тьмы и вечности. И в нем не было ни капли романтики. Была только правда — страшная, всепоглощающая и бесконечно желанная для них обоих. — Я не пожалею. Поэтому пощади Хаолин. Пусть живет. Какой ты ревнивец... змеюка подколодная. Резкий, отрывистый смех вырвался из его груди — звук, больше похожий на рычание довольного хищника. — Змеюка подколодная? — он повторил, и в его глазах вспыхнули искры настоящего, почти что озорного огня, смешанного с бездонной нежностью. — Вот как теперь твоя принцесса обращается к своему повелителю тьмы и разрушения? Он ловко перевернул их, снова оказавшись над ней, и поддерживая ее голову своей рукой. Его серебряные волосы упали ей на лицо, создавая интимный, отрезанный от всего мира шатер. — Ладно, — он прошептал, и его губы снова скользнули по ее шее, но на этот раз уже без угрозы, а с обжигающей нежностью. — Торг принят. Хаолин будет жить. Его стены устоят. — Он откинулся, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд стал серьезным. — Но только при одном условии. Он коснулся кончиком носа ее носа. — Его принцесса никогда-никогда не наденет свадебное платье ни для кого, кроме меня. Даже если это будет просто шутка. Даже если это будет розыгрыш. — В его глазах промелькнула знакомая ядовитая усмешка. — Иначе я не ручаюсь за целостность садовых топиариев во дворце. Говорят, они ужасно горят. Он снова притянул ее к себе, уже не для поцелуя, а чтобы просто держать, чувствуя, как ее смех вибрирует у него в груди. — Ревнивец? — он фыркнул прямо ей в волосы. — Это не ревность. Это... — он искал слово, — ...предотвращение геополитического кризиса. Я проявляю дипломатическую мудрость. Ты должна быть благодарна. Но по тому, как его руки обвились вокруг нее — не сжимая, а просто крепко держа, — было ясно, что это и есть его самая честная, самая простая и самая страшная форма любви. Безраздельная, собственническая и готовая на все. Даже на милосердие. Ради ее улыбки. И она улыбнулась… — Звучит как предложение. Ты сейчас что, делаешь мне предложение? Сян Лю резко отстранился, будто ее слова обожгли его. На его обычно бледном лице выступил легкий румянец — настолько несвойственный ему, что казалось, это оптическая иллюзия. — Предл... — он поперхнулся, и из его горла вырвался странный, шипящий звук. Его глаза, широко раскрытые, метались, избегая ее взгляда. — Ты... ты все переворачиваешь с ног на голову! Это не предложение! Это... ультиматум! Условие капитуляции! Он вскочил на ноги и сделал несколько нервных шагов по хижине, серебряные волосы развевались за ним, как взъерошенное знамя. — Какие там могут быть предложения?! — он почти выкрикнул, вращаясь к ней и размахивая руками. — Ты только что назвала меня «подколодной змеюкой»! Какие наряды, какие обеты?! Это же смешно! Но его паника была слишком наигранной, а голос — слишком громким. Он напоминал загнанного в угол зверя, который отчаянно рычит, но сам не знает, куда бежать. Он замер спиной к ней, его плечи были напряжены. — ...К тому же, — его голос внезапно стал тихим и приглушенным, — ...у меня нет никакого кольца. Ни дворца. Ни... ничего, что полагается принцам для таких дел. В этих словах прозвучала неожиданная, глубокая уязвимость. Вся его древняя мощь, вся его ядовитая уверенность испарились, оставив лишь смущенное существо, которое вдруг осознало всю нелепость и невозможность своих же собственных желаний в этом мире. Он не оборачивался, словно боясь увидеть насмешку или, что хуже, разочарование на ее лице. — Мне не нужны замки и кольца. Весь мир — наш замок… — она подошла и тихонько обняла его за спину. Ее прикосновение к его спине заставило его вздрогнуть, будто от удара хлыстом. Все его напряжение внезапно ушло из плеч, сменившись дрожью. Он замер, не в силах пошевелиться, ее слова эхом отдавались в его ошарашенном сознании. Весь мир наш замок... — ...Безумие, — выдохнул он наконец, и его голос был хриплым, лишенным всякой силы. — Абсолютное, сладкое безумие. Он медленно повернулся в ее объятиях. Его лицо больше не выражало ни паники, ни ярости. Только сырое, немое изумление. Он поднял руку и дрожащими пальцами коснулся ее щеки, словно проверяя, реальна ли она. — Ты... — он попытался найти слова, но они застревали в горле. — Ты действительно готова... на такую жизнь? Скитаться по миру с изгоем? Быть изгнанной из своего дома? В его глазах читалась не надежда, а страх — страх, что она не понимает, на что соглашается. Страх, что однажды она одумается и пожалеет. — Мне не нужен трон, — прошептала она, прижимаясь щекой к его ладони. — Мне нужен ты. Даже если наш замок — это пещера в глухих горах или утлая лодка в открытом море. Ее слова разбили последние укрепления вокруг его сердца. Он закрыл глаза, и по его бледным щекам скатилась единственная, чистая, почти невидимая слеза. Он не пытался ее скрыть. — Тогда... — его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твердостью, — ...твой ответ «да»? Он не спрашивал о предложении. Он спрашивал обо всем. О ее жизни. Ее выборе. Ее судьбе. И в тишине хижины, под серебряным светом луны, ее ответ был простым и безоговорочным: — Да. Тишина повисла на мгновение, тяжелая и звенящая, после того как слово слетело с ее губ. Сяо Яо замерла, ее собственные глаза расширились от изумления. Рука, лежавшая на его груди, непроизвольно сжалась в кулак, впиваясь в ткань его одежды. Она словно прислушивалась к эху своего же голоса, к этой простой, безоговорочной капитуляции. «Да». Оно прозвучало так... легко. Слишком легко. Без долгих раздумий, без взвешивания всех «за» и «против», без страха перед будущим. Просто... чистая, нефильтрованная правда, вырвавшаяся из самых глубин ее существа, прежде чем разум успел надеть на нее смирительную рубашку долга и рациональности. Она видела, как в его глазах — этих вечно насмешливых, ядовитых глазах — вспыхнуло что-то хрупкое и невероятное, словно первый луч солнца, пробившийся сквозь толщу вековой тьмы. И это зрелище заставило ее собственное сердце ёкнуто от странного, щемящего восторга. — Я... — она попыталась что-то сказать, оправдаться, возможно, перед самой собой, но слова застряли в горле. Вместо этого из ее груди вырвался сдавленный, почти истерический смешок — смесь облегчения, страха и абсолютной, всепоглощающей уверенности. — ...Кажется, да, — прошептала она, на этот раз уже осознанно, и почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. — Это... так глупо. Так безумно. Но... да. Она посмотрела на него — на этого древнего, ядовитого змея, своего изгоя, своего монстра — и поняла, что никакие дворцы, никакие короны, никакие одобренные отцом женихи никогда не смогут дать ей того, что давало это простое, страшное, всеобъемлющее чувство — чувство, что она наконец-то дома. Не в стенах, а в объятиях. И пусть этот «дом» был опасным, непредсказуемым и мог в любой момент обратиться в пепел. Но это был ее выбор. Ее безумие. Ее «да». Сян Лю не заставил себя ждать. Его руки обвили ее, не с яростью или отчаянием, а с бесконечной, почти благоговейной осторожностью, словно она была самой хрупкой и драгоценной вещью во всем мироздании. Одна рука легла на ее спину, другая — на затылок, прижимая ее к своей груди, где под кожей бешено билось сердце, выстукивая один-единственный ритм: твоё, твоё, твоё. Он склонил голову, уткнувшись лицом в ее волосы, вдыхая ее запах — смесь горьких трав, лунного света и чего-то неуловимо своего. — Вот же... — его голос прозвучал приглушенно, губы шевелились у ее виска. — Держу. Всегда буду держать. И в этом объятии не было страсти, не было требования. Было только тихое, безоговорочное обещание. Пристанище. Дом, найденный не в стенах, а в другом изгое. И Сяо Яо закрыла глаза, наконец-то позволив себе утонуть в этом чувстве полной, абсолютной принадлежности. Он почувствовал ее внезапную уязвимость, легкую дрожь в плечах под его ладонями. И понял. Все понял. Вся его дикая ярость моментально утихла, сменившись чем-то бесконечно более теплым и терпеливым. Его взгляд, обычно колкий и насмешливый, стал мягким, почти... бережным. — Шшш... — он прошептал, его губы едва коснулись ее виска, а затем уголка ее губ, горячих и немного дрожащих. Одна его рука медленно скользнула с ее спины к ее щеке, большим пальцем проводя по ее пылающей коже с такой нежностью, что у нее перехватило дыхание. — Ты — первая. Ты — единственная. Для меня в этом мире есть только один вкус — вкус твоих губ. И только один звук — звук твоего дыхания, когда ты теряешь голову. Его пальцы осторожно расплели прядь ее волос. — Я научу тебя. Если захочешь. Каждому прикосновению. Каждому вздоху. — В его голосе прозвучала твердая, теплая уверенность, не оставляющая места для страха. — Но только тому, что нравится тебе. И только в нашем ритме. Он смотрел ей в глаза, позволяя ей видеть всю свою серьезность, всю свою преданность, всю свою готовность ждать вечность, если понадобится. — Ты доверяешь мне? — спросил он тихо, и это был самый важный вопрос из всех. — Разве у тебя не было других девушек? — спросила она с глупым выражением лица. Этот внезапный и неуместный вопрос повис в воздухе, такой неожиданный и наивный, что на лице Сян Лю на мгновение отразилось полное недоумение, а затем — глубокая, беззвучная усмешка. Он откинулся назад, чтобы лучше видеть ее «глупое» выражение лица, и его глаза сузились с насмешливой нежностью. — Ох, — выдохнул он, и в его голосе снова зазвучал знакомый ядовитый оттенок, но на этот раз приглушенный явным изумлением. — Вот оно что. Маленькая ревность укусила мою невесту? Он нежно ущипнул ее за подбородок. — Что, хочешь полный отчет? Имена, даты, места? — Он приподнял бровь, но затем его выражение стало серьезнее. — Их не было. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наблюдая, как ее глаза расширяются от удивления. — Не было, — повторил он, пожимая плечами, и в этом жесте была вся его древняя, отстраненная надменность. — Зачем? Чтобы пугать их до полусмерти одним только видом? Чтобы притворяться... человеком? — Он фыркнул. — Слишком много усилий для слишком сомнительной награды. Он наклонился ближе, его голос упал до интимного, обжигающего шепота. — До сегодняшнего дня меня интересовали только две вещи: выживание и месть. — Его взгляд стал томным, полным обещания. — Но теперь... теперь у меня появилось новое хобби. И оно требует всего моего внимания. Он провел пальцем по ее нижней губе. — Так что не беспокойся о несуществующих призраках. Все мое прошлое... — он усмехнулся, — ...и все мое будущее... лежит прямо здесь, в моих руках. И оно выглядит чертовски неопытным и совершенно прекрасным. На мгновение в хижине воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком двух сердец. Затем из груди Сян Лю вырвался низкий, сдавленный звук, нечто среднее между рычанием и стоном. Его руки, обнимавшие ее, уже не были просто нежными. В них появилась новая властность, железная решимость, смешанная с едва сдерживаемой дрожью. Он почувствовал, как дрожит ее тело у него на руках, увидел стыдливый румянец, заливший ее шею и уши, и что-то в его древнем, холодном сердце сжалось с такой силой, что стало больно. — Сяо Яо... — его голос прозвучал невероятно мягко, почти шепотом, полным благоговения. Он медленно отстранился, чтобы увидеть ее лицо, и его большой палец нежно провел по ее горячей щеке. Он взял ее дрожащую руку и медленно, не спеша, приложил к своей груди, к тому месту, где под кожей бешено билось его сердце. — Чувствуешь? — его губы тронули ее пальцы. — Это ты. Только ты. С самого начала. Затем он мягко повернул ее руку и положил ее ладонь себе на шею, позволив ей ощутить пульсацию крови под кожей, быструю и неровную. — И это тоже ты, — прошептал он, его глаза никогда не выглядели такими беззащитными. Он наклонился и коснулся ее лба своими губами. — Не нужно ничего особенного. Не нужно стараться. — Его рука скользнула по ее спине, легкое, успокаивающее движение. — Просто... будь здесь. Доверься мне. И... позволь себе чувствовать. Твои вздохи... твои прикосновения... даже твой страх... все это для меня — самая большая награда. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни капли нетерпения, только бесконечная нежность и готовность ждать вечность. — Мы будем учиться вместе. Правда. Для меня это... тоже впервые. Вот так. — Он признался в этом просто, без тени стыда. — Так что... давай просто... будем рядом. — Но я тебя не боюсь! — тихо сказала Сяо Яо. — Просто будь собой. Воздух в хижине взорвался. Его дыхание перехватило, а в янтарных глазах вспыхнула настоящая буря — дикая, первобытная, сметающая все преграды. Он отшатнулся, будто ее слова физически ударили его. Все его тело напряглось, как тетива лука, готовая сорваться. — Перестань. — Его голос прозвучал низко и опасно, с густым, шипящим обертоном, которого она раньше не слышала. — Ты не знаешь, о чем просишь. Но она не отводила взгляд, ее глаза горели той же отчаянной решимостью, что и его. — Я знаю. Я хочу всего. Всей твоей тьмы. Без остатка. На его лице промелькнула гримаса боли и ярости. Его пальцы дрогнули, и он с силой сжал ее запястье, но не причиняя боли — просто пытаясь удержать себя в руках. — Я могу... поранить тебя, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Не так, как в игре. По-настоящему. Моя сила... моя сущность... они не для нежных объятий. — Я не нежная, — она прошептала, прижимая его руку к своей щеке. — Я твоя. И я не сломаюсь. Это стало последней каплей. Что-то в нем щелкнуло. С легким рычанием он перевернул ее, прижав к циновке. Его тело нависло над ней, отбрасывая тень, полностью поглотившую ее. Его глаза светились в полумраке, лишенные всего человеческого. — Хорошо, — прошипел он, и его голос звучал как скрежет камней. — Но помни... ты сама этого захотела. Его пальцы обвили ее горло — тяжелые и холодные, напоминая о смертельной власти, которую он сдерживал. Его губы прижались к ее плечу, и она почувствовала легкий укол клыков — обещание боли и наслаждения. — Я покажу тебе себя, — пообещал он, и в его словах была мрачная торжественность. — Но если станет страшно... если захочешь, чтобы я остановился... скажи мое имя. И тогда он отпустил контроль. Это было не похоже ни на что, что она могла представить. Это было падение в ураган. Его прикосновения стали резче, требовательнее. Его поцелуи — жгучими, почти болезненными. Он кусал ее губы, ее шею, ее плечи, оставляя на коже метки, что позже превратятся в синяки — отметины его одержимости. Он говорил с ней на языке шипящих шепотов и низких рыков, на языке древнего змея, а не человека. Его руки хватали ее, переворачивали, прижимали к себе с силой, способной сломать кости. Она встречала его ярость своей собственной дикостью, его тьму — своим светом, который не гас, а лишь ярче разгорался в этом шторме. Это было не просто соединение тел. Это было падение в бездну, слияние двух одиноких душ, нашедших, наконец, родственную тьму в другом. Это было больно. Это было прекрасно. Это было страшно. Это было исцеляюще. Он потерял себя в ней, а она — в нем. И в тот миг не было ни принцессы, ни монстра. Были только они — два существа, нашедшие дом в самом сердце бури. — Так вот чего ты хочешь... — прошипел он прямо в ее губы, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки ядовитой, властной нежности. — Хочешь, чтобы я перестал церемониться? Чтобы забыл о всякой осторожности? Его руки, только что нежные, снова обрели стальную хватку. Он нежно, но неумолимо прикусил ее нижнюю губу, заставив ее вздрогнуть от внезапности. — Тогда перестань думать, — приказал он, его голос стал густым, обволакивающим. — Просто чувствуй. И... останавливай меня, если я зайду слишком далеко. И он больше не сдерживался. Его поцелуй стал жадным, почти грубым. Он не спрашивал разрешения, а брал, но делал это так, что каждый его жест, каждый укус, каждый властный поцелуй говорил ей без слов: «Ты моя. Вся. Без оговорок». Он чувствовал, как ее страх тает, превращаясь в ответную, неистовую страсть. Как ее тело, прежде напряженное, теперь тает ему навстречу. — Вот так... — он рычал ей на ухо, его дыхание сбилось. — Вот та ты, какая есть на самом деле. Дикая. Прекрасная. Моя. И он дал ей именно то, о чем она не смела попросить — ураган, в котором не было места ни страху, ни стыду, только всепоглощающее пламя и абсолютная уверенность, что он не отпустит, не сломает, а унесет с собой на самую вершину. — Видишь? — он выдохнул с одобрительным рычанием. — Твое тело знает, чего хочет. Даже если твоя голова стесняется. И когда она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, он вошел в нее медленно, нежно, заполняя ее, становясь с ней одним целым, поглощая ее тихий крик боли и удивления в своем поцелуе. Его тело, напряженное в ее объятиях, почувствовало не просто ее принятие, а ее полное растворение в нем. И затем — внезапную, глубокую дрожь, не от страсти, а от осознания. Он замер, все еще внутри нее, и приоткрыл глаза. Ее собственные глаза были широко распахнуты, в них стояли слезы, но не от боли. В них читался животный ужас перед самой возможностью не иметь этого. — Сян Лю... — его имя сорвалось с ее губ шепотом, полным такого отчаяния, что его собственное сердце сжалось в ледяной ком. Он понял. Понял все без слов. Этот страх — не того, что происходит, а того, что этого могло не быть. Что они могли разминуться в вечности, так и не узнав этой боли-наслаждения, этой тьмы-света. — Шшш... — он прошептал, его голос дрогнул. Он не двигался, просто прижимал ее к себе еще крепче, стараясь впитать в себя ее дрожь. — Я здесь. Это произошло. Мы случились. Он медленно поцеловал ее слезы, соленые на его губах. — Я тоже боялся, — признался он, его легкое движение внутри нее заставило ее вздохнуть. — Каждый день. Что ты оттолкнешь меня. Что я разрушу тебя. Но мы не разминулись. — Его слова сливались с ритмом их тел. — Я нашел тебя. Ты нашла меня. И теперь... — он впился взглядом в нее, и в его глазах горела та же дикая, благодарная радость, — ...тебе придется мириться с моим присутствием. До самого конца. И в этот раз, когда ее тело затрепетало вокруг него, это было не только от физического удовольствия, но и от сокрушительного облегчения — что этот «конец» теперь у них будет общий. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, впиваясь пятками в его спину, притягивая его глубже, ближе. В ее глазах, еще мгновение назад полных слез, теперь пылал вызов. И не просто вызов — приглашение. Приказ. — Сян Лю... — ее голос прозвучал хрипло, но твердо, и в нем не осталось и тени страха. — Перестань бояться. Это стало последней каплей. То, что он так тщательно оберегал, сдерживал, лелеял — ее нежность, ее хрупкость — она сама разбила это вдребезги одним лишь взглядом. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на звук рвущейся ткани, чем на человеческий голос, он отпустил. Все его тело напряглось, кожа стала обжигающе горячей. Его глаза, всегда такие насмешливые и ясные, заволокла мгла чистой, нефильтрованной одержимости. В них не осталось ничего человеческого — только древний голодный дух, получивший наконец доступ к тому, чего желал всем своим существом. Его движения стали резкими, грубыми. Он не просто любил ее — он поглощал. Его руки держали ее так крепко, что должны были остаться синяки. Его зубы впивались в ее плечо, ее шею, оставляя отметины, заявляя права. Его шепот на ее коже был уже не словами, а прерывистыми звуками, полными ее имени и древних, забытых проклятий. Он потерял контроль. Полностью. Безвозвратно. И это было именно то, чего она хотела — видеть его диким, необузданным, настоящим. Видеть, как он разбивается на осколки от той же всепоглощающей страсти, что пожирала и ее. Они больше не были любовниками. Они были штормом. Катастрофой. Двумя силами природы, столкнувшимися и слившимися в одном совершенном разрушительном акте. Его итог был не падением, а взлетом — таким же яростным и неконтролируемым, как и все остальное. Ее тело сжалось вокруг него с такой силой, что он, с подавленным криком, последовал за ней, наполняя ее собой. Он рухнул на нее, его тело, покрытое потом, дрожало от афтершоков, он уткнулся в ее шею, и он просто дышал — прерывисто, как человек, едва выживший в кораблекрушении. Контроль вернулся к нему медленно, кусочек за кусочком. И первое, что он прошептал: — Я... я сделал тебе больно? Но она только слабо улыбнулась, проводя дрожащими пальцами по его мокрой спине. — Нет. Ты... сделал меня своей. По-настоящему. Будь таким всегда. Он медленно приподнялся на локтях, его тело все еще покрывала испарина, а мышцы дрожали от напряжения. В его глазах, еще затуманенных страстью, промелькнула тень чего-то дикого, почти пугающего — и бесконечно благодарного. — Всегда... — он повторил за ней, и его голос прозвучал низко, с густым, шипящим обертоном, полным темного обета. — Ты просишь о невозможном. Ты просишь, чтобы я всегда был монстром. Чтобы я всегда терял рассудок от тебя. Его рука, все еще дрожащая, поднялась и коснулась ее разгоряченной щеки. — Но... — его губы растянулись в кривой улыбке, в которой не было ни капли сожаления, — ...раз уж ты этого хочешь... я буду твоим монстром. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты коснешься меня. Каждый раз, когда ты посмотришь на меня вот так... Он наклонился, и его следующее движение было уже не нежным, а снова полным той животной страсти, что и минуту назад. Он как будто хотел доказать ей, что ее слова уже запустили в нем необратимый механизм. — ...я буду сходить с ума, — он прошептал ей в губы, кусая их. — Я буду забывать обо всем, кроме тебя. Это опасно. Это... непоправимо. Ты уверена, что готова к этому? К тому, чтобы быть единственной, кто может укротить зверя... и единственной, кто постоянно его выпускает? В его глазах горел вызов. Он давал ей последний шанс отступить. Но они оба знали, что ответ уже был дан. Ее телом. Ее душой. Ее простой, всепоглощающей просьбой. Он не мог и надеяться, что во всем мире есть женщина, которая не только стерпит его ярость, но и будет просить о ней. Все его существо, все его напускное безумие и ярость разом схлынули, оставив лишь оглушительную, немую благодарность. Он смотрел на нее — на эту хрупкую, неистовую принцессу, которая не просто приняла его тьму, но и жаждала ее, — и чувствовал, как что-то в нем окончательно и бесповоротно сломалось и пересобралось заново. Из его груди вырвался звук, не похожий ни на что изданное им прежде — нечто среднее между сдавленным рыданием и молитвой. — ...Глупая... — прошептал он, и его голос дрожал, лишенный всякой язвительности, полный лишь сокрушительного изумления. — Безумная, отчаянная женщина... Ты... Ты не понимаешь, что ты сделала. Он поднял на нее глаза, и в его янтарных глубинах не было ни капли привычной насмешки — только беззащитное благоговение. — Ты не просто «стерпишь», — он покачал головой, его пальцы дрожащими, почти робкими движениями коснулись ее лица. — Ты... ты требуешь. Ты хочешь именно ту часть меня, которую я тысячелетиями прятал ото всех. Ту, которой я сам боялся. Он глубоко вздохнул, и его следующее признание прозвучало тихо, но с силой, способной сдвинуть горы: — Я тысячу лет был тенью. Проклятием. Источником страха. — Его губы тронули ее веки, ее щеки, ее губы в легких, преданных поцелуях. — А ты... ты смотришь на этого монстра и видишь... любовника. И не просто видишь... ты жаждешь его. Он обнял ее с новой силой — не с яростью, а с благодарностью человека, нашедшего землю под ногами после вечного падения. — Хорошо, — прошептал он, и в этом слове была клятва, более священная, чем любая данная богам. — Моя ярость — твоя. Моя одержимость — твоя. Все мое безумие... оно теперь принадлежит тебе. Управляй им, как хочешь. Проси, и я буду сходить с ума для тебя. Каждый раз. Всегда.