Мой брат

      «Албанец мне не брат.»       Кто бы знал, как я сейчас жалею о том, что сказал тогда Фадилю. Мною владели гнев, горе и боль — был словно в трансе, а в голове сплошной вакуум, начисто заложивший уши и я уже не слышал слов поддержки, искренних так нужных мне в момент отчаяния и глухой безысходности, которых мне больше никто не смог бы сказать. Только Фадиль.       Только ему никогда не было жаль для меня утешения, он не отвернулся, не подставил, не упрекнул, делал все только для того, чтобы уберечь меня от роковой ошибки, а мне так до боли стыдно, что до сих пор не нашёлся чтобы извиниться перед ним. Господи, Фадиль.       Знаю, он простит меня даже после того, как я едва ни убил его и от этого мне ещё хуже. За что? За что я заслужил?       Не стал одним из тех тварей, безжалостно убивших всю мою семью, но далеко не по воле божьей, а благодаря Фадилю, его неиссякаемой вере в меня и тому, что на самом деле я бы просто не смог стать таким. Даже моего горя не хватило бы, чтобы разом потерять человечность, свою веру и совесть.       Иначе не смог бы простить себя, если бы в тот день вместо того албанского юнца, жизнь Фадиля утекла сквозь мои пальцы.       А ведь так и было — я сжимал пальцами его горло, и с каждой секундой ощущал, что пульс Фадиля становился слабее, он обмякал буквально на моих глазах, не отводя ни на секунду своих собственных очей, потому что не сопротивлялся. Потому что даже тогда верил, когда я сам в себе сомневался, готов был меня простить.       Меня всего передёргивает, к груди подступает спазмический ком, а на глазах упрямо появляются слезы, только лишь от одной мысли, что едва ни потерял своего самого близкого человека.       Я конечно удержу в себе все то, что тревожит хотя бы потому, что сейчас на это времени нет, однако мне всё ещё совестно, ведь так и не покаялся.       С самого нашего прибытия на аэродром, Фадиль неотступно был за моим плечом, готовый в любую секунду прикрыть мою спину, поддержать, и я чувствую, что он и не нуждается в моём покаянии. Для него словно ничего не произошло, потому что этот невозможно чуткий, добродушный парень никогда в своей жизни не сделал никому плохого, тогда как сам пережил достаточно, чтобы Сербия могла считать его своим по настоящему. Чтобы я считал его своим самым близким — своим братом, и как бы там ни было когда всё это закончится, я обязательно ему об этом расскажу.       А пока нам нужно доделать дело: добраться до Смука и отстоять аэропорт во что бы то ни стало.       Мне не то чтобы не нравилось, но было не по себе когда русским командиром по прозвищу Бек было приказано нам с Фадилем разделиться в плане позиций, правда все мои недовольства и дискомфорт сразу улетучились как только на аэродроме начался настоящий ад, не иначе: ревели пулемёты, грохотали автоматные очереди и взрывы мин по всей территории, вокруг только жар огня, духота от ещё не разложившихся трупов тех мерзавцев. Я не мог не возликовать от вожделенного долгожданного возмездия и был несомненно благодарен за возможность быть к этому причастным.       Все остальное по сравнению с этим окрыляющим чувством казалось мне таким мелочным, что и не обращал внимание ни на то, как тяжело было дышать в постоянном движении, ни на боль от ссаженых пальцев на оружии.        Даже небольшая контузия после взрыва меня так не беспокоила как тот внезапно парализовавший всё моё тело страх, когда мы с русским десантником выдвинулись из своего укрытия в сторону диспетчерской а мой взгляд по наитию метнулся в сторону едва ни разрушенной крыши терминала, на которой увидел едва держащегося на ногах Фадиля.       Я остолбенел как вкопанный в напряжённом ожидании хотя знал, что надолго вот так задерживаться опасно, но в данный момент этот факт утратил для меня всякое значение. Все мои мысли были там, на крыше вместе с Фадилем.       По видимому он был ранен, и от того едва мог передвигаться, но упорно шёл чтобы спрыгнуть, а я шевельнуться боюсь.       У меня в висках стучит и только сейчас я стал слышать сумасшедший ритм сердца, которое толкало меня вперёд.       Плевать! На всё здесь мне плевать, но Господи, Ты уже наказал меня однажды и если вздумаешь отнять у меня моего друга, то клянусь — я от Тебя отрекусь!       Не забирай его, молю!       Мощный взрыв моментально привел меня в чувство и я буквально проклял в мыслях мифическое создание на небесах, когда увидел что взрывной волной Фадиля сбросило вниз. Остатки балок, досок, кирпичей и вдобавок ещё не до конца рассыпавшихся стен, рухнули на него следом, а завершал этот кошмар толстый слой поднявшейся пыли, тяжело нависшей вокруг метров так на двадцать от образовавшейся воронки. — Фадиль… — его имя сорвалось с моих губ, а глаза по прежнему не доверяли увиденному.       Я не поверю, что потерял его, но это не отменяет того, насколько невыносимо мне сейчас страшно.       Не помня самого себя в ту же секунду сорвался с места и побежал.       Мне нужно было к нему, чтобы быть рядом, чтобы на сей раз подставить ему свое плечо, прижаться лбом ко лбу и просто сказать: «прости, прости меня за все.»       Я верю, что смогу.       И мой брат меня не покинет — он от меня не уйдёт, потому что я не позволю.       Лёгкие горят и плавятся, ноги меня практически не слушаются, но я бегу несмотря на ставший внезапно таким тяжёлым автомат и липкий холодный пот, покрывший весь затылок от дурного предчувствия.       Принял свист возле правого уха за шум крови от бешеного адреналина, но нет…то была очередная взрывная волна, направленная точно на меня, и в следующий момент от пят до головы меня пронзило такой болью, что только чудом ни потерял сознание.       Меня резко отбросило в сторону, а сил нет даже на то, что бы проанализировать ситуацию — невыносимая боль вырывает из моего горла только крик.       Как же больно!       Больно именно в правой ноге, а отголоски прокатываются буквально по каждой клеточке тела, отдаваясь в рёбрах, в груди, в обеих руках, сводя с ума так, что даже лежать абсолютно уязвимым не могу, не говоря о том чтобы отстреливаться от поганых мерзавцев.       Только и могу, что рвано дышать, да подвывать подстреленным волком, попавшим в ловушку. ***       Мне все ещё больно, когда Раде волоком протащил меня до временного укрытия подальше от миномётов.       Я ему благодарен только за то, что не лебезит и не скрывает истинного положения вещей.       Я и сам его признаю, чего уж душой кривить.       Со мной уже всё ясно: единственное что мне нужно это подходящий момент, да доза морфина, чтобы не отключиться от боли.       Раде что то сообщает по связи своему командиру, затем на наших глазах погибает жертвуя собой его товарищ, ну а у меня в голове нет ничего, кроме той мысли, что это и есть мой момент разделаться наконец со Смуком.       Раде пытается мне помочь, не хочет сдаваться, но даже он должен понимать что ничего не происходит просто так.       Каждому своё.       В своём положении я не питаю никаких иллюзий.       Просто без слов делаю себе очередную инъекцию обезболивающего, но уже ничерта не помогает.       Уже смирился, а значит и смысла терпеть нет. — Уходи один. — мой голос по прежнему твердый и решительный, но усталый и измученный. — Забирай своих, я прикрою. Продержусь столько, сколько нужно. — смотрю в печальные, полные сочувствия и гордости глаза, затем добавляю: — Все равно, мёртвый я им помешаю больше, чем живой. — нет сил позволить слезам выйти наружу, видимо морфин все-таки действует.       В теле вместе с разрывающей болью неожиданно стало легко, словно лежу на мягкой вате.       Да, мне тоже безумно жаль, но уж как есть.       Нет.       Лукавлю — не жаль. Значит я должен был прийти к этому, что бы наконец обрести долгожданный покой.       И только сердце в груди глухими ударами напоминает о том, кого теряю, с кем расстаюсь и не обрету покоя пока не дам свой последний наказ. — Раде… — только успеваю крепко схватить товарища за руку, чтобы он не ушёл так быстро.       Он взглянул на меня с готовностью. — Не возвращайся за мной. Вернись за Фадилем, прошу. Не оставляй его здесь вот так. — мои губы дрожат, рука, которой вцепился в чужую тоже. — Вернись за ним…моим братом. — я по прежнему верю, что Фадиль жив и по прежнему вина моя пред ним будет рядом со мной, но по крайней мере теперь и Раде будет знать как сильно мне дорог этот албанец, которого безоговорочно считаю близким человеком.       Я знаю, Раде не подведёт потому что уже доказал это и нам, и командиру Миличу.       Ох, он будет рад когда при встрече я расскажу ему о том, что обрёл брата вновь и что боль моя наконец успокоилась, и что теперь для Фадиля стану хранителем так же, как он всю нашу жизнь был им для меня.       Раде кивнул головой, и я точно убедился — он слово сдержит.       Больше мне ничего от этой жизни не нужно. ***       Небо постепенно окрасилось в нежно розовый цвет. Надо же, а ведь раньше я не замечал такой причудливой красоты.       Моя верная подруга — тишина, постепенно обволакивает меня, а я не спеша достаю из-под толстовки крестик, срываю с груди и сжимаю в ладони.       В неё же кладу гранату.       Смотрю на небо в последний раз перед тем, как встречусь со своим смертельным врагом лицом к лицу.       «Ничего ничего. Вычтешь потом моё проклятие и к грехам прибавишь.» — Прости меня, Фадиль. Я всегда буду с тобой. ***       Оглушающий звук выстрела острым кинжалом ворвался в сознание Фадиля, заставляя резко распахнуть глаза.       В тот же самый миг его жизнь остановилась.