Контролируемая невесомость

— Ну да, не лакшери отель, конечно, — с сомнением тянет Арсений, стоит только заглушить двигатель возле заросшей диким виноградом калитки с облупившейся зеленой краской. Антон косится на него с плохо скрываемой, судя по довольному ответному взгляду, нежностью. Арсений сидит рядом в солнцезащитных очках и кепке, как будто всерьез опасается, что в глухой деревне на краю географии действительно кому-то есть дело, что к ним приехали пожить важные чуваки из телика. Антон вот вообще не парится: кому они нужны в богом забытых ебенях на пару десятков дворов? До домика, ключи от которого отдал Джабрик, пришлось ехать по полуразмытой грунтовке через светлый лиственный лес, потом мимо неубранного поля картошки, почесать кузов зарослями крапивы и лопуха и проехать сквозь полтора десятка ветхих домиков. Если уж и здесь кому-то будет до них дело (в чем Антон искренне сомневается), то на хер вообще такая жизнь. — Ты как будто на полный пансион рассчитывал, — усмехается он. — Огромная территория, аниматоры, шведский стол, бассейн... — Да нет, конечно, — отрицает Арсений таким тоном, что сразу становится понятно — пиздит. — Тут есть водопровод, — решает подсластить пилюлю слегка встревоженный Антон. — И даже туалет адекватный, а не будка с дыркой в полу. — Слава богу. — Напряжения в Арсовых плечах становится чуть меньше. — Хотя, знаешь, я даже немного жалею. Когда еще выдастся шанс вернуться в детство? А так будто к бабушке приехал пиздить палкой крапиву. — Если надо, мы найдем тебе самую красивую палку и самые дикие заросли крапивы, — обещает Антон. — Самая красивая палка у меня и так есть, вон, рядом сидит, — отмахивается Арсений и наконец улыбается нормально. — Да ладно, Шаст. Я же сам хотел уехать куда-нибудь в глушь на пару дней. А уж если в этой глуши можно еще и посрать по-человечески... — А не по-человечески — это как? — посмеивается Антон, открывает бардачок и выворачивает Арсению на колени все, что там скопилось. Тот с высоко поднятой левой бровью смотрит на пролившийся дождь из документов, салфеток, батареек, фонарика, запечатанной упаковки презервативов, початой пачки сигарет и нескольких конфет. — Курить хочу, — признается Антон, хватает сигареты, а все остальное заталкивает обратно в бардачок. Арсений молча забирает у него презервативы и прячет в карман шортов. У Антона сбивается дыхание, и он поспешно выкатывается наружу, пока не засосал его прямо здесь, даже не заехав во двор. Ебеня ебенями, а совсем с ума сходить тоже не следует. У них с Арсением все пока что не слишком понятно. В какой-то момент они вдруг оказываются вдвоем в темном закутке, куда почти не доносятся звуки чужой кипучей деятельности, и увлеченно вылизывают друг другу рты, попутно облапывая все, до чего получается дотянуться. Антону везет больше: он длинный, поэтому Арсений помещается в его руках целиком, от кончиков жестких от лака вьющихся волос до наступающих ему на ноги носков белых кед. Арсений явно не жалуется, потому что Антон ощущает его горячие руки везде, даже там, куда приличные люди их стараются на первых свиданиях не совать. У них, конечно, не первое свидание и не свидание вообще, поэтому черт знает, прилично это или нет. Антона все устраивает, так что спустя десять минут они выкатываются в мир слегка встрепанные, но крайне довольные. Арсению идет этот нежный розовый румянец и блеск в глазах, а о себе Антон не думает. Они не особенно обсуждают случившееся. Ни на следующий день, когда Арсений ловит его в пустой гримерке и крадет беглый поцелуй прямо перед приходом Поза, ни через неделю, когда Антон отвозит его к себе и со вкусом отсасывает, не дождавшись, пока Арсений разуется. Он мог бы пошутить насчет подкашивающихся ног в широких пестрых штанах, но в ответ обязательно прилетело бы что-то про то, что сам-то он удобно устроился на коленях, поэтому Антон помалкивает. Не обсуждают они происходящее и через месяц, когда Арсений уже не в первый раз распластывает его по хрустящей от чистоты простыне, заставляя мучительно стонать ему в плечо от непереносимого ритмичного чувства наполненности. И через два, когда Антон вжимает его голову в подушку, а сам безотрывно смотрит, как внутри исчезает его член. Наверное, они в отношениях. Или нет. Во всяком случае, у Антона ни с кем больше не было с тех пор, как появляется Арсений. Ему не хочется, ему не надо, у него не так много сил. В последние годы он вообще предпочитает сексу сладкий сон. Только с Арсением это почему-то не работает, тут он однозначно выбирает секс. Потому что поспать можно в любой момент, а вот поймать Арсения — нет. Что происходит в голове у Арсения, сказать невозможно. Антон только надеется, что никогда об этом не узнает. Сейчас, глядя на него, выбирающегося из машины, Антон вообще ни о чем думать не хочет. Внутри пузырится тихое довольство, что они здесь вдвоем, а большего ему пока не надо. Возможно, это единственно верная тактика, и он выбирает ее неосознанно, хорошо за годы знакомства изучив паттерны Арсова поведения. Если бы он хоть на минуту задумался, чтобы надавить, схватить и постараться удержать — Арсений тут же просочился бы сквозь пальцы, как вода или песок. Пока они висят в неопределенности, словно в невесомости, можно фантазировать тот вариант событий, который нравится сильнее остальных. Антон любит думать, что у них что-то есть. И что Арсений думает так же. Несмотря на ранний вечер, жара спадать не спешит. Антон с благостным умиротворением оглядывается и закуривает, с удовольствием выдыхая дым в звенящий ленивой тишиной воздух. Подкатывающееся к горизонту солнце, еще не успевшее скрыться за крышами застывших в отдалении домов, пригревает лицо, ветерок обдувает взопревшие кудри. — Еб твою мать, благодать-то какая, — по достоинству оценивает деревенский пейзаж Арсений, пристраивается сбоку и, забывшись, прислоняется задницей к нагретой дверце Тахо. — Ай, горячо! — Благодать, — соглашается Антон. Сейчас ему так хорошо, что хочется продлить это мгновение еще хотя бы немного. Арсений покачивается с носков на пятки, оглядывается и толкает его плечом: — Давай я машину загоню? — Ща, ключ у меня в кармане, — лениво кивает Антон и прикусывает губу, когда Арсений без раздумий лезет к нему в шорты, сразу же нашаривая звенящую связку. О том, что он попутно успевает ощупать его бедро и паховую складку, лишь из-за неясного джентльменства не пощекотав яйца, он подумает позже. Когда выкурит еще одну. Арсений скрипит калиткой и спустя пару минут невнятных недовольных бормотаний открывает ворота. Идя к машине, он брезгливо отряхивает ладони от ржавчины, показывает Антону язык и, забравшись на водительское, заводит мотор. Наотмашь бьет мысль, что Арсений за рулем Тахо выглядит так, словно это его машина. Его Тахо, его беспорядок в бардачке, его припасы в багажнике. И Антон, отошедший на поросшую припыленной травой обочину, тоже его. Антон затягивается так сильно, что сигарета истлевает сразу до середины. Машина перестает рычать, хлопает дверца, и он идет закрывать ворота, попутно отбиваясь от гудящих шмелями виноградных плетей. Снова обнимает со всех сторон тишина, которой никогда не бывает в городе, но тишина обманчивая: если прислушаться, можно различить и шуршание ветра, и стрекот насекомых, и птичьи трели, и даже доносящуюся откуда-то со стороны остальных домов музыку вперемешку с радостными криками. И все же эти звуки слишком сильно отличаются от городского шума, моментально настраивая на мирный, успокоенный лад. Дом оказывается не таким уж и убогим, как он успел нарисовать себе в воображении. Одноэтажный, основательно вцепившийся в землю белеными стенами, он смотрит на прибывших маленькими окнами в деревянных, покрашенных зеленой краской рамах. Такая же зеленая железная крыша поблескивает в лучах заходящего солнца, по краю дымовой трубы скачет трясогузка. Ведущая от калитки к входной двери тропинка теряется под натиском буйствующей травы с нечастыми вкраплениями чего-то цветущего. Антон ловит себя на неожиданной мысли, что неплохо было бы причинить Джабрику (или тому, у кого он добыл ключи) немного добра и покосить тут все. Если, конечно, в обшитом панелями маленьком сарайчике есть подходящий инвентарь. Арсений успевает открыть багажник и вытащить на примятую колесами траву их сумки с вещами и едой. — Знаешь, а правда хорошо, — улыбается он так ярко, что Антон на мгновение цепенеет, как пойманный светом фар перебегающий дорогу лось. — Электричество, я так понимаю, тут тоже есть. — Есть, — опомнившись, подтверждает Антон. — Может, и не полный пансион, но тоже ничего так. Сейчас разберем вещи и пойдем глянем, что за домом. Снова осмотревшись и удовлетворившись отсутствием соседей, заглядывающих через забор, Антон идет отбирать у него ключи. Обживаются быстро, до темноты. Когда Антон выходит вслед за Арсением на улицу, в небе догорает красивейший закат, воздух звенит, а Арсений прибегает к нему откуда-то из-за дома с азартно горящими глазами. — Давай руку, — приказывает он, и Антон завороженно подчиняется, даже не подумав зачем. Если бы Арсений сейчас сунул ему живую лягушку, он бы и слова не сказал. Вместо лягушки на ладонь приземляется гроздь спелых ярко-алых ягод — у Антона при одном их виде во рту скапливается слюна. — Охренеть, да? — взбудораженно выдыхает Арсений. — Я красную смородину с детства не пробовал. Чего ты стоишь, ешь! — Арс, она же немытая, — с улыбкой подначивает его Антон, собирая губами ягоды по одной. На языке становится невыносимо кисло, скулы сводит, но при этом так хорошо, что он мычит от удовольствия. — Немытая и с ветки — самая вкусная, — медленно, словно забыв, что хотел сказать, произносит Арсений и внимательно глядит на его губы. Антону с непреодолимой силой хочется его поцеловать. Кисло, сладко, терпко и крепко — притереться к его языку своим, поймать удивленный или, может, довольный выдох, ухватить пальцами за подбородок, вынуждая открыть рот шире. Явно считав это желание, Арсений хитро улыбается и отступает назад, оказываясь в траве почти по щиколотку. — Пойдем че покажу, — говорит он, и Антон, конечно же, идет. «Че покажу» оказывается многочисленными кустами со смородиной, крыжовником и малиной, которая цепляется за забор по обеим сторонам от участка. На исполинских, явно очень старых яблонях висят еще зеленые, маленькие и наверняка кислые плоды. — А мы такие в детстве ели, — делится воспоминаниями Арсений, расчетливо глядя наверх. — И обсирались потом, — услужливо подсказывает Антон и уводит его, а то ему хватит ума нарвать себе яблок и действительно начать их есть. Темнеет незаметно и вкрадчиво. В небе зажигаются первые точки звезд, стрекот насекомых становится громче и настырнее. Помимо кустов и деревьев на участке удается разыскать мангал, оплетенную пенным ковром одичавшей розы лавку и будочку летнего душа с торчащим из резервуара шлангом, тянущимся к крану, который выпирает прямо из стены дома. — Как думаешь... — начинает Арсений. — Джабрик сказал, что можно мыться, — устало вздыхает Антон. Он знал, он догадывался, что Арсений пожелает испробовать все деревенские аттракционы. Возможно, будь тут уличный деревянный туалет, он бы из чистого азарта воспользовался и им. Даже наделал бы селфи со сложным лицом. Антон бы с удовольствием посмотрел на эту фотосессию. — Ты пойдешь? — интересуется Арсений дома, уже закинув на плечо добытое из недр сумки полотенце. Антон пытается разобраться со старенькой плитой и не сразу понимает, чего от него хотят. Арсений присвистывает: — И накормить-то тут накормят. Шаст, ну курорт! — Все включено, — хмыкает Антон. — Нет, я попозже. Думаешь, за каким хуем я полведра молодой картошки сюда пер? Чтобы потом обратно ее увезти? — А с чем будет картошка? — С моими слезами. — Фу, — довольно улыбается Арсений, прислоняется бедром к кухонному столу и подбрасывает в руке гель для душа — что-то среднее между «Мужицкой перечной мятой для рук, ног, головы, жопы, посуды и пола» и «Тропическим миксом для самых нежных частей вашего тела». — Вспомнилось. Видел в меню какого-то ресторана что-то там и «янг потэйто». Или «бэби потэйто». Прикинь, какая дичь. Антон вываливает в раковину их «янг потэйто» и смотрит на нее с сомнением. Потом переводит взгляд на довольного собой Арсения и поднимает брови. Арсений его не разочаровывает: — Янг потэйто, Шаст. Когда потэйто еще янг, а ты уже не очень... — Арс, — утомленно прикрывает глаза Антон, погружая руки в россыпь мелкой молодой картошки. — Иди, пожалуйста, помойся. Когда тот с хихиканьем исчезает с кухни, Антон открывает на полную кран с ледяной водой, набирает пригоршню и топит себя в ней, стараясь не ржать в голос. Арсения нет долго. Картошка успевает пожариться (Антон безо всякой иронии думает, не украсть ли ему сковороду — тяжелая, чугунная и добротная, она идеально подходит для таких дел. Останавливает лишь тот факт, что дома он выживает исключительно благодаря доставкам), Антон успевает перестелить постельное в маленькой спаленке в дальней части дома и обрушиться на скрипучий диван возле окна. В комнате плещется темнота, разбавленная желтым кухонным светом, и Антона накрывает чувство небывалого покоя. Вокруг поскрипывает приветливый старый дом, с кухни тянет запахом жареной картошки, в раковине потеют две бутылки пива — чем не идеальный вечер? Усталость накатывает исподволь, мягко обнимает его за плечи и наползает, придавливая сверху. Антон прикрывает на минутку глаза, а когда открывает заново, то обнаруживает себя полностью скучковавшимся на диване и укрытым пледом. На кухне по-прежнему горит свет, что-то тихо шуршит. Значит, Арсений вернулся, увидел задрыхшего Антона и решил его не будить. В груди расцветает мягкое тепло, омраченное успевшей затечь из-за неудобной позы шеей. — Выспался, — без вопросительной интонации тянет заглянувший на скрип дивана Арсений. — Да че-то, — хрипит дезориентированный Антон и грузно садится. Плед падает на пол. Освещенный уютным кухонным светом Арсений ерошит все еще мокрые волосы и хмыкает: — Ты, Шаст, как дед, которого только усади перед теликом. Мгновенный отруб. А тут ведь даже и телика-то нет... — Это все переизбыток свежего воздуха, — открещивается Антон, трет глаза и глубоко вздыхает. — И я тебе щас покажу деда, только подойди. — О, угрозы, — заинтригованно подходит чуть ближе этот подлец, оставаясь, впрочем, вне досягаемости Антоновых рук. — Достаточно забавно. — Не пизди мои фразы. — Мне показалось, это будет достаточно забавно, — мгновенно перестраивается Арсений, добавляя в голос гундосой высокомерной хрипотцы. — Теперь это моя фраза. Бе-бе-бе. — Ты тоже свежим воздухом передышал, что ли? Иди-ка сюда. — А чем заманите? — не поддается тот. Антон задумчиво трет шершавый от вечерней щетины подбородок и улыбается. Думать о том, что он любит этого чудака, страшно и, наверное, неправильно в их случае контролируемой невесомости. Однако чувство внутри Антона сдавливает все его органы в точку, как будто невидимый кулак сгребает сердце, легкие, печень — все, вообще все, — в кучу и сжимает, и от этого одновременно больно и приятно до одури. Арсений стоит чуть в отдалении, обрисованный и обласканный желтым светом, и его лица не разглядеть, однако Антон уверен, что он улыбается и смотрит с азартом и любопытством, как смотрит буквально на все в этой жизни. С азартом, любопытством и — отдельно для Антона — со сбивающей с ног нежностью. Как хорошо, что он уже сидит. — У нас тут почти санаторий, — задумчиво произносит Антон, продолжая поглаживать подбородок. — Должны быть всякие процедуры... — Ну-ка, ну-ка. — Арсений делает крошечный, едва заметный шаг ближе. — Что у нас сегодня по расписанию? — В таком случае, Арсений Сергеич, пройдите-ка на отсос, — нарочито серьезно хмурится Антон. Не посыпаться от собственных слов и сдавленного вдоха Арсения, отчетливо слышного в тишине дома, стоит неимоверных усилий, и Антон с огромным трудом сохраняет лицо. — Вот это сервис, — спустя паузу включается Арсений. В два шага он оказывается ближе и останавливается напротив, совсем рядом с широко расставленными коленями Антона. — У вас когда-нибудь был сарказм? — деловым голосом уточняет Антон, подается вперед и загребает его, подтягивая ближе за бедра. — Сарказмирую каждый день, — едва сдерживая смех, рапортует Арсений и ерошит обеими руками Антоновы волосы. — Знаете. Пока никто не видит. Стыдно как-то... Под ладонями приятно-тепло мнется ткань мягких домашних шортов, в которые Арсений переоделся после мытья. На таком крошечном расстоянии удается различить запах геля для душа — то ли «Мужицкая перечная мята», то ли «Тропический микс», и Антон ненадолго выпадает из реальности, просто гладя его ноги. Арсений в ответ прочесывает его кудри, зачем-то сжимает пальцами мочку уха и насмешливо уточняет: — Вы сосать-то будете, Антон Андреич? — Экий вы торопыга, — включается Антон. — Отвлекаете меня своими ногами. Футболку-то поднимите, а то вам ничего не будет видно. — Чего это мне не будет видно, — оскорбляется Арсений, но футболку задирает, собирая ее в горсть на плоском животе. Антон смотрит на него снизу вверх и плывет, плывет, плывет, напоровшись на насмешливый взгляд. Теперь полутьма не мешает рассмотреть и косые мышцы живота, и взволнованно подпрыгивающий кадык, и тянущуюся улыбку. И глаза — главное, глаза, блестящие, любопытные и очень живые. Арсений с неиссякаемым восторгом подхватывает и развивает Антоновы дурачества, и за это Антон готов отдать ему все, что тот попросит. Арсений, правда, не просит ничего и никогда, словно ему достаточно одного Антона. «Миндальная связь, пацаны», — как-то раз хмыкает Поз, и да, это именно оно. Арсений под его руками поводит бедрами из стороны в сторону, а потом высоким, нарочито капризным голосом гундит: — Кошмарный сервис, Антон Андреич. Еще немного — и я буду вынужден потребовать жалобную книгу. — И чем же вы ее разжалобите, Арсений Сергеич? — хмыкает Антон, утыкается носом в его живот и трется щеками. Живот вздрагивает, дыхание сверху сбивается. Для закрепления эффекта Антон решает лизнуть кожу возле пупка, и Арсений ощутимо дергается, а потом подается ближе — чтобы Антон лизнул еще. Антон лижет, забираясь пальцами под нижний край шортов. — Стою тут, понимаете ли, не обласканный, — хрипловато жалуется Арсений. — Еще и майку сам держу. Все сам. Все... ох... сам... — Ух, как плохо, — соглашается Антон и прижимает ладонью его пах. Пока не полностью твердо, но с каждой секундой контур члена прощупывается все отчетливее. Арсений кладет руку ему на плечо и мягко сжимает, то ли привлекая внимание, то ли прося о большем. — Совсем плохо? — усмехается он прерывисто и тихо охает, когда Антон ведет ладонь дальше между расставленных ног и прихватывает за яйца, небрежно помяв. — Да не, — успокаивает его Антон, возвращаясь взглядом к отчетливо натянувшимся домиком шортам. — Все по красоте. А вы футболку-то держите, держите. Пока Арсений беззвучно посмеивается, сжимая ткань сильнее, Антон стягивает с него шорты. Трусов, конечно же, под ними не обнаруживается, зачем они вообще нужны. Свободу письке! Крупный член, почти полностью возбужденный, тяжело покачивается под собственным весом. Рот тут же наполняется слюной. Антон облизывается, поднимает взгляд — Арсений смотрит с жадным вниманием, не отрываясь. Его пальцы почти до боли впиваются в плечо, и Антон, не отводя глаз, на ощупь берет его в ладонь, гладит большим пальцем вокруг головки и наклоняется. Первое прикосновение сопровождается Арсовым шипящим выдохом сквозь зубы, и Антон решает не издеваться. Если изначально он думал просто подразнить, то теперь увлекается и сам. Вспоминается тот первый раз в прихожей его квартиры: как Антон рухнул перед Арсением на колени, а тот от неожиданности попятился к двери и запутался подкосившимися ногами в упавших к щиколоткам штанах. А потом тихонько стонал, пытаясь сдержать голос. Сейчас он с готовностью подается ближе, и Антон перекладывает его ладонь со своего плеча на затылок. Теплые пальцы аккуратно перебирают спутанные со сна пряди, и Антон судорожно выдыхает носом, скользя ртом по твердому стволу. Арсений не двигается, только вздрагивает, когда Антон с нажимом трет его пошедшие мурашками бедра. Отпустив тяжело качнувшийся член, Антон рискует посмотреть наверх и сначала спотыкается о сжатый на футболке кулак, а после — проваливается в поплывший взгляд. — Что же вы остановились, Антон Андреич, — сипит Арсений, облизывая губы. — Я ведь уже почти передумал требовать жалобную книгу. — Почти? — улыбается Антон, высовывает язык и кладет на него влажную головку. — П-почти-и, — сжимает пальцы в его волосах Арсений, судорожно выдыхает и отстраняется. Руки скользят по твердым от напряжения бедрам, а потом Арсений без слов почти бегом исчезает в спальне, на ходу стряхивая шорты. Антон только поднимает брови и проверяет собственный член — ну конечно стоит, кто бы сомневался. Если бы существовало соревнование по возникновению стояка во время отсоса другому человеку, Антон мог бы в нем участвовать. Возможно, даже занимал бы какие-то места. Возвращается Арсений так же шустро. Антона окатывает непрошеной волной умиления, когда он видит его в футболке и с торчащим из-под нее членом наголо. — Чего ржешь, — деловито уточняет Арсений, а потом, не дожидаясь ответа, толкает его глубже на диван и забирается на колени. — Штаны спусти. — Так ты же уже... — Свои снимай. И трусы, если есть. — Если есть, — бормочет Антон, послушно приподнимая зад и стягивая и то, и это. — Конечно, есть, я ведь не как некоторые... — Такое упущение, — шепчет ему в висок Арсений, а потом нашаривает его член и начинает опускаться. Вот почему он так долго торчал в летнем душе, ошеломленно осознает Антон, с мучительным стоном вцепившись в крепкие бедра по обеим сторонам от него. Вот зачем бегал в спальню... Когда кожа соприкасается с кожей, Арсений горячо выдыхает и слегка отстраняется. Смотрит на Антона внимательно, а потом одним слитным движением снимает футболку и отбрасывает ее в сторону. Он немного красуется, каждый жест кажется выверенным — и как он выгибается в пояснице, ерзая на Антоне (Антон охает, так сильно его стискивает внутри), и как зачесывает назад растрепавшиеся полусухие волосы, и как ведет ладонью по груди и животу, оборачивая пальцы вокруг члена. Очень хочется эту выверенность и вылизанную театральность растрепать, чтобы картинка была не такой идеальной. Поэтому Антон подхватывает его под ягодицы и вдавливает в них пальцы, наслаждаясь чужим сбившимся дыханием. Взгляд Арсения меняется, становится внимательным, изучающим и ждущим — как всегда, когда он не знает точно, чего ожидать, но уверен, что ему понравится. Как и всегда, когда он отдается на волю и фантазию Антона. — Дрочите, Арсений Сергеич, это будет недолго, — любезно предупреждает Антон, заставляет его приподняться, а потом с силой опускает на себя, одновременно подаваясь бедрами вверх, навстречу. И снова. И снова. Арсения хватает на две минуты. Не то чтобы Антон считал, просто он знает, что и сам едва ли выдержит дольше. И пока тот кончает, вцепившись одной рукой в его плечо, другой быстро двигая под животом, а губами вжавшись в висок, Антон изо всех сил перемножает в уме трехзначные числа, потому что Арсений, конечно же, забыл про отобранные у него презервативы и не принес их с собой из спальни. Когда Арсений перестает сжиматься и содрогаться, Антон трясущимися руками ссаживает его с себя и роняет на скрипнувший диван, позволяя и себе наконец-то кончить. На мокром от пота животе Арсения смешивается их сперма, и Антон тяжело дышит, выжимая последние капли. Сердце колотится как после марафона, в пояснице очень невовремя стреляет, и он едва не рушится вниз. Взгляд скользит по распластанному под ним Арсению, цепляясь за темную поросль в паху, за натянутые мышцы на широко раздвинутых бедрах, за тяжело поднимающуюся грудь с маленькими сосками, за мягкую сытую улыбку, расплывшуюся по лицу. За блестящие прищуренные глаза. — И правда недолго, — констатирует этот козел несоразмерно довольным голосом. — Но претензий ноль, можете сжечь жалобную книгу, она нам не пригодится. — Вы так щедры, Арсений Сергеич, — вздыхает Антон и с кряхтением садится на оставшийся свободным клочок дивана. Двигаться не хочется совсем. Антон снова косится на разлегшегося Арсения, понимает, что тот тоже не собирается вставать, поэтому кладет руку на отставленную коленку и ласково ее треплет. — М-м, — вяло отзывается тот. — Да просто. Хорошая коленка. — Спасибо. Ты тоже ничего. — Весь? — картинно поражается Антон. Арсений приподнимается на локтях — расхристанный, голый, осоловелый. Взгляд у него становится внимательным, и это неприятно царапает — в затылок холодком бьется предчувствие, что сейчас он что-то скажет такое, с чем Антону придется жить дальше. Время растягивается, удивительным образом не позволяя ему сделать ничего, чтобы предотвратить неминуемое. Он набирает в грудь воздуха, в голове мечутся мысли, генерируя шутки-самосмейки, которыми можно было бы отвлечь Арсения, но остаточное удовольствие так сильно разжижило содержимое его черепной коробки, что теперь там только спутанный клубок непонятно чего. Возможно, макарон. Арсений склоняет голову набок и неожиданно мягко улыбается. И произносит: — Наверное, я ни разу не говорил тебе, да, Шаст? Ты уже много лет больше, чем «ничего». С головы до ног, абсолютно весь, целиком и полностью. — А... — от неожиданности фальцетом тянет Антон, но Арсений его перебивает. — И да, я знаю, что я для тебя тоже. Скажешь, когда будешь готов. Это тебе домашнее задание на лето. Антон гулко сглатывает и снова сжимает руку на его колене. В ушах тяжело шумит кровь. Он сидит на диване, поясницу остаточно потягивает болью, а сердце бьется так сильно, что вот-вот пробьет грудь и поскачет на кухню, где выбросится из открытого окна и спрячется в кустах крыжовника. Он сидит на скрипучем диване и одновременно парит в невесомости. — Арс, — сипит он, и Арсений приподнимает брови. — Я... да. — И я да, — отзывается тот, а потом садится рядом и притирается плечом. — Не то чтобы это новость? — Но приятно, — бормочет Антон, моргая на свои теперь сложенные на коленях руки. — А знаешь, что тоже приятно? — Что? — Холодненького пивка попить с жареной янг потэйто. — Янг потэ-эйто, — тянет Антон умиленно и совсем чуть-чуть ошарашенно. Мир прекращает вращаться перед глазами, обретя невиданную до этого устойчивость и ясность. Как наяву Антон видит, что их с Арсением ноги наконец-то касаются земли.