Nigrum lilium

Маленькая квартирка на окраине Атланты дышала утренним застоем. Воздух был тяжёлый, пропитанный смесью дешёвого табака, пролитого вчера кофе и чего-то сладковато-горького, что въелось в стены так же прочно, как в кожу того, кто валялся посреди гостиной. Ни-Ки лежал на полу, раскинув руки, словно хотел обнять весь мир и сразу. На бледно-розовых щеках блуждала ухмылка, глаза слегка покраснели, но с какой-то странной, почти детской радостью. Нишимура ритмично барабанил пальцами по полу, мурлыкал себе под нос несуществующую мелодию и иногда смеялся без причины. Сону стоял у порога кухни, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Его всегда настораживали такие минуты — слишком довольный Ни-Ки означал одно: либо он под кайфом прямо сейчас, либо всё ещё не отошёл от вчерашнего, либо ему плохо. До чёртиков плохо. Вместо того чтобы готовиться к практическому занятию в госпитале, Сону молча наблюдал за своим же парнем. Пальцы крепко сжимали ремешок сумки. Ким прекрасно знал, что стоит подойти, встряхнуть, спросить «Что ты принимал?» — и их утро взорвётся ссорами, криками, а может, и слезами. Но не подойти — значило смотреть, как тот постепенно растворяется в дыму. — Ты слишком счастливый, — наконец произнёс Сону, голос прозвучал глухо. Ни-Ки повернул голову, лениво, словно было тяжело даже двигаться, и посмотрел на него снизу вверх. — А что, разве это плохо? — губы изогнулись в кривоватой улыбке. — Может, я просто люблю эту жизнь. Сону прикрыл глаза и тяжело вдохнул.  Сколько раз он слышал это? Десятки? Сотни? Каждое «люблю жизнь» звучало как издёвка, потому что жизнь ускользала из Ни-Ки, пока тот цеплялся за синтетическое счастье. Тишина распласталась между ними. Вдалеке, за окном, проехал автобус, кто-то весело закричал на улице. Но в крошечной квартире всё было слишком тихо, словно мир здесь даже не хотел дышать.  Сону шагнул в гостиную, присел на корточки рядом. С близкого расстояния запах был ещё отчётливее — резкий, жгучий, словно в воздухе осталась невидимая копоть. Ким осторожно коснулся плеча Ни-Ки, и тот, не открывая глаз, рассмеялся, как ребёнок. — Что смешного? — Сону старался говорить ровно, но голос дрогнул. — Ты слишком серьёзный, — протянул Ни-Ки, вытягивая руки к потолку, словно хотел поймать свет. — Всё время такой, будто у тебя экзамен прямо в голове. Расслабься хоть раз. Худые запястья, пересушенные, перекушенные, перекошенные губы и бледная кожа с заметными синеватыми прожилками вен — хотелось схватить этого мальчишку, встряхнуть, заставить открыть глаза и увидеть, куда он катится.  Но Сону только опустил ладонь на его пальцы — холодные и дрожащие. — Я не могу расслабиться, когда ты вот так, — тихо прохрипел Ким. Ни-Ки приоткрыл один глаз и усмехнулся: — А когда я сплю целый день, это лучше? Сону не ответил. Правильного ответа не существовало. Каждый вечер Сону возвращался сюда, в эту душную квартиру на окраине Атланты, и не знал, что именно он найдёт.  Сегодня — смеющегося, завтра — сломанного, послезавтра — мёртвого.  Баланс между желанием остаться и страхом потерять себя в бессмысленно героической борьбе убивал. Медленно, словно острый нож только-только воткнули в ребра и начали мучительно вынимать, глядя прямо в шоколадные глаза.  Сону сжал пальцы Ни-Ки чуть крепче, словно только этим прикосновением мог удержать от падения. Только как ты спасешь человека, падающего с высоченной скалы прямо вниз? Прыгнешь за ним? Или крикнешь в бездну? 

А есть ли смысл? Зачем спасать самоубийц, если они сделали этот выбор?

Эта мысль вцеплялась в самые тихие ночи, когда стены квартиры дышали тишиной, а голова гудела от ломки или остаточного действия препарата. Нишимура смотрел на потолок и думал: может, людям просто нужно уйти? Может, их выбор стоит уважать, как любой другой? Ни-Ки никогда не говорил этого вслух. Но Сону, кажется, знал. Иногда в его взгляде мелькало то самое узнавание — словно он слышал каждое невысказанное слово. Словно понимал, что в душе Ни-Ки давно идёт борьба, в которой никто не выигрывает. Смешок сорвался с губ сам по себе — резкий, неуместный. — Ты знаешь… — пробормотал Нишимура, приподнимаясь на локтях, — если кто-то решает прыгнуть с крыши, зачем его тянуть обратно? Может, им там, внизу, будет легче. Сону замер. Его пальцы, всё ещё лежавшие на холодной коже Ни-Ки, напряглись. В глазах мелькнула боль, та самая, что он упрямо прятал даже от самого себя. — Не говори так, — прошептал Ким, едва слышно. — Никогда не говори. В полумраке утренней комнаты лицо Сону казалось вырезанным из камня: слишком серьёзное, слишком усталое.  И вдруг стих смех. И повисло молчание, тяжелее любого крика.

Зачем воскрешать давно мертвое?

Новость настигла Сону в самый неподходящий момент — между парами и спешкой в госпиталь. Одногруппница сказала это мимоходом, словно случайную деталь: — Твой парень, кажется, завалил экзамен. Говорят, ему уже вынесли предупреждение об отчислении. Она улыбнулась извиняюще, словно не хотела задеть, но слова вонзились в Сону так, будто это нож. Всю дорогу домой Ким шёл с булыжниками под рёбрами. В голове крутились десятки мыслей: почему Ни-Ки ничего не сказал? Почему он всё время скрывает? Почему ему так трудно довериться? Но под вопросами горело главное — глухая детская обида. Когда Ким открыл дверь крошечной квартиры, его встретил запах дыма и тяжёлый смех. Ни-Ки сидел на подоконнике, свесив ноги внутрь, с бутылкой какой-то дешёвой зеленой газировки без сахара в руках. Вечерний свет падал на лицо, подчеркивая красные глаза и усталую, но довольную улыбку. — Ты рано, — сказал Нишимура, заметив Сону. — Я думал, ты в госпитале до ночи. Ким аккуратно поставил сумку у двери и молча прошёл вглубь комнаты. В груди неприятно сжималось и скребло дикими кошками, Сону боялся, что голос его предаст, если он заговорит слишком быстро. — Почему ты мне не сказал? — наконец выдохнул, останавливаясь посреди комнаты. — Что? — Ни-Ки приподнял брови, делая вид, что не понимает. — Про экзамен. Про предупреждение, — слова стали твёрдыми, точно как камни. Тишина растянулась. Ни-Ки небрежно отхлебнул из бутылки, не сводя взгляда в сторону, аловно искал ответ на этикетке. Затем усмехнулся — слишком легко, слишком беззаботно. — Ну и что? Первый раз, что ли? Я выкручусь. — Выкрутишься? — Сону сделал шаг ближе. — Это не первый раз. Ты грязнешь в этом, Ни-Ки, и даже не пытаешься выбраться. В глазах мелькнуло что-то острое, почти злое. Нишимура соскочил с подоконника, подошёл ближе, улыбаясь криво, даже страшно, так, что в животе неприятно крутит морским  узлом: — Может, я просто не хочу. А ты пытаешься спасти меня, хотя я не просил. Сону замер. В груди поднялась волна ярости и бессилия. Он вспомнил все те ночи, когда сидел рядом с ним, ловил дрожащие руки, слушал бред между приступами. Всё, что Сону делал — вытаскивал. А в ответ слышал только «не хочу». — Тогда зачем я? — Ким говорил тихо, сдерживая жалкий плачь. — Зачем я остаюсь рядом, если ты сам выбрал падать? Ни-Ки усмехнулся, но улыбка дрогнула. Во взгляде на секунду мелькнула растерянность, словно он сам испугался сказанного Сону. — Потому что ты слишком хороший, чтобы бросить, — выдохнул Нишимура. — Вот и всё. Сону прикрыл глаза. Что-то треснуло — не громко, но ощутимо, как обломки стекла под ногой. Ким любит поломанное и неблагодарное. Но любовь не всегда способна удержать человека на поверхности, если тот сам выбирает тонуть. Вечер сгущался. За окном горели уличные фонари, а в квартире стало темно и тесно. Ни-Ки снова уселся на подоконник, ставя призрачную точку в разговоре. Сону же остался стоять посреди комнаты. Казалось, что даже покрашенные стены давят на плечи.

А если однажды вернутся домой — и будет уже поздно?

В госпитале пахло хлоркой и металлом. Запах въедался в кожу, волосы, одежду — настолько прочно, что Сону иногда приносил его домой и, раздеваясь у двери, чувствовал, как Атланта за окном сменяется теми же белыми стенами и лампами дневного света. На практике его направили в отделение токсикологии. Первые пациенты казались одинаковыми: бледные лица, дрожащие руки, глаза, в которых осталась лишь пустота.  Сону внимательно слушал старших врачей, делал записи и помогал, как мог. Но с каждым днём всё чаще замечал детали, которые не отпускали даже ночью. Парень лет двадцати, поступивший после передозировки. Девушка с синими следами на венах, ругавшаяся китайским матом на весь коридор. Мужчина средних лет, который трясся так, словно его ломало на мелкие гнилые куски изнутри. Сону смотрел на них — и видел родное. Те же красные глаза. Те же колкие, смешные фразы, произнесённые, чтобы скрыть страх. Та же дрожь в пальцах, которую он так часто ощущал, когда держал за руку. Иногда Ким пытался отстраниться, сказать себе: «Это пациенты, а дома — мой парень». Но линии стирались всё сильнее. Вечером Сону возвращался в их маленькую квартиру и понимал, что разницы почти нет. Ким задержался в отделении дольше обычного. Главврач рассказывал о хронических последствиях зависимости: разрушение памяти, потеря концентрации, риск психозов, срывы, комы. Сону ловил каждое слово и чувствовал, как в животе холодеет январем. Строки учебника ложились на лицо Ни-Ки, словно окончательный диагноз, написанный прямо на бледной коже. Полночь. В квартире царил полумрак, только с улицы пробивался подрагивающий желтый свет фонаря. Ни-Ки сидел на полу у стены, поджав ноги, с телефоном в руках. Пепельные волосы были вовсе растрёпаны, глаза — блестели слишком ярко. — Ты где был? — спросил Нишимура, не отрываясь от экрана. — В госпитале, — коротко ответил Сону, ставя сумку на тумбу. — Опять? Ты, наверное, уже живёшь там. — Ни-Ки усмехнулся, в голосе сквозила обида, спрятанная за привычной бравадой глупости. Сону смотрел на него долго. Перед глазами снова всплыло лицо того парня из отделения, которого врачи едва откачали утром. И вдруг стало страшно-тошно — до онемения пальцев и рвотного комка в горле. — Ни-Ки, — начал Ким медленно, осторожно, словно выбирал каждое слово и очищал его от возможной ненужной реакции. — Сегодня я видел парня твоего возраста. Он почти умер. Нишимура поднял взгляд. В глазах мелькнула тень, быстрая и резкая. — И?  — И я не хочу однажды прийти домой и увидеть то же самое. В комнате повисла тишина. Фонарь за окном задрожал от ветра, бросая неустойчивые тени на стены. Ни-Ки резко отложил телефон, провёл рукой по волосам, укладывая те назад, и рассмеялся — слишком громко, слишком резко. — Ты преувеличиваешь. Я не такой. Сону сжал кулаки. Хотелось крикнуть, но вышло только шептать: — Ты именно такой. — Я не просил себя спасать, — выпалил Ни-Ки резким шёпотом, который тут же превратился в почти крик. Голос рвал комнату на куски, режущая нота делала слова ещё холоднее. Сону почувствовал, как что-то внутри сжалось до невозможности. Это были не просто слова — это был нож, которым кто-то медленно водил по старым шрамам. Ким не сразу ответил. Сначала у него дрогнули губы, затем против воли выступили слёзы, которые еле сдержал. — Значит, ты просишь меня уйти? — Ким говорил ровно, но каждое следующее слово горело. — Значит, ты хочешь, чтобы я просто смотрел, как ты умираешь? Ни-Ки оттолкнулся от стены, подбородок дергался, в глазах горел раздражённый огонёк. Он не искал понимания — он искал дистанцию и ещё одну тысячную причину, чтобы не видеть. — Может, и хочу. Может, мне нормально. Ты не в праве решать за меня. Слова были как плевок. Огромный, выдержанный и бессовестный плевок. Сону почувствовал, как во рту остался привкус металла — не от крови, а от горечи. Внезапно в голове вновь всплыли лица пациентов из токсикологии: пустые взгляды, пластиковые капельницы, руки, в которые никто уже не вложил тепла.  И рядом — лицо Ни-Ки, которое он до сих пор ассоциировал с уютом и полуночными разговорами. Несоответствие делало боль острее, но теперь к ней примешалось другое чувство — отвращение. Ким понял это мгновенно и ненадолго — от этого стало ещё хуже. Ему было противно от того, что тот, кого он любил, мог так легко говорить о смерти, как о предмете быта; было противно от ложного веселья, которым Ни-Ки прикрывал пустоту; было противно от того, что любовь, которую он так щедро дарил, превращалась в оковы, вместо помощи. — Ты думаешь, мне легко? — швырнул в ответ. — Ты думаешь, я не умираю чуть по-другому каждый день? Я приходил в отделение и видел, как люди теряют всё — память, жизнь, лицо. Я видел, как их семьи ломаются. И знаешь что? Меня от этого тошнит. Мне противно смотреть, как ты делаешь то же. Ни-Ки открыл рот, но слов не нашлось. Лицо исказилось от обиды, в нём плескалась защитная злость, но стыд мелькнул на миг — словно винтики в каком-то механизме отложили один неверный ход. — Так и не делай вид, что ты святой, — прохрипел Нишимура, отступая к двери. — Ты не мой доктор. Я не твой пациент. Ты даже не понимаешь, как это на самом деле. Ни-Ки дернул за ручку, дверь хлопнула с таким звуком, что в комнате задрожали даже полки с книгами. На коридор упал шум Атланты: машины, далёкие голоса, редкие шаги. Сону остался стоять, в отрыве между закрывающейся дверью и собственным дыханием Ким осознал всю глупость момента. Комната вдруг стала чужой — не потому, что в ней было наскучившее жильё, а потому, что её наполнила невозможность понять друг друга. Солнце за окном давно уже садилось, тени растягивались по линолеуму, как тянущиеся к нему вопросы. Сону сел на край дивана, положил голову на руки и впервые всерьёз подумал не о том, как спасти Ни-Ки, а о том, как не сойти с ума самому. В груди одновременно жила ярость, жалость и стыд — и где-то рядом пряталось чувство, которое легче скрыть, чем признать: он испытывал отвращение не только к поступкам Ни-Ки, но и к образу человека, в который тот превращался. Мысль не приносила облегчения. Наоборот — разъедала изнутри десертной ложечкой, сильнее любой ломки. И когда за стеной раздался глухой смех соседей, Сону впервые за долгое время не почувствовал в нём ни кусочка тепла. Ким боялся, что если сейчас застонет — это будет не о любви, а о конце. Дверь распахнулась резко, что Сону вздрогнул. Ким даже не успел поднять голову, как в комнату влетел Ни-Ки. Дыхание было сбивчивым, глаза — красными и блестящими, словно он бежал сквозь дождь, хотя на улице дождя не было и он на улице не был. — Блять, — только и выдохнул Нишимура, в следующую секунду уже стоя перед Сону. Между ними не было слов. Ни-Ки рухнул на колени, почти вжавшись в чужие ноги, и уткнулся лицом в колени Сону. Плечи тряслись, рыдания срывались неровно, словно каждая слеза вырывала изнутри кусок. Сону замер. Тепло коленей тут же пропиталось влажностью чужих слёз, а руки, которые ещё минуту назад бессильно висели вдоль тела, дрогнули. Ким не знал оттолкнуть или притянуть. Но когда почувствовал, как пальцы Ни-Ки судорожно сжали край брюк, а худощавые плечи начали всё мельче дрожать, он не выдержал: ладонь осторожно легла на сухие волосы. — Прости, — голос Ни-Ки звучал глухо, захлёбываясь в ткани. — Прости, я не хотел… я… я не умею по-другому. Я.. я.. ведь.. Сону смотрел на сгорбленную руину и чувствовал, как внутри всё рвётся на части. Этот мальчишка, который минуту назад почти изгнал его из собственной жизни, теперь прижимался к нему так отчаянно, словно лишь в нём была последняя точка опоры. — Тише, — сказал Ким, и сам удивился, как мягко прозвучали эти слова. Ким мягко провёл пальцами по затылку, чувствуя влажность и жар кожи. Ни-Ки поднял голову, их взгляды встретились. Лицо было мокрым, ресницы слиплись с шипы, красиво распахнутые, пухлые губы подрагивали. — Не отпускай меня, — прохрипел Нишимура. Что-то в этом звуке сорвало последнее сопротивление. Сону потянулся к нему, поймал лицо ладонями и притянул ближе. Их губы столкнулись неровно, горько, со вкусом слёз и крэка. Противно. Но именно в этом поцелуе было всё то, что нельзя было сказать словами. Ни-Ки прильнул ближе, вцепился в рубашку, словно в спасательный круг. Его поцелуи были рваными, торопливыми, почти болезненными и нездоровыми. В каждом движении чувствовалась ломка — не только тела, но и души. Сону отвечал — сначала осторожно, а затем всё жёстче, глубже, словно хотел убедить, что он рядом, был и будет. Их дыхание переплелось, и комната, ещё недавно полная тишины, наполнилась звуками — стонами, шёпотом, шуршанием одежды. Ни-Ки же дрожал, словно в его руках не было выбора между лаской и грубостью. Он всегда был резким — и сейчас, в горячем, сломанном движении, это проявлялось ещё сильнее. Сону даже не пытался остановить — напротив, подался навстречу, выгибался кошкой, впуская его в себя, принимая всю ярость и боль, что рвались наружу. Кожа на груди жгла от свежего разрыва ткани, а губы саднили от жёстких поцелуев. Но именно в бессистемных, отчаянных толчках, в синяках, что уже расползались по шее, в резком хвате на бёдрах было что-то… пугающе настоящее. Ни-Ки словно пытался стереть самого себя внутри Сону, раствориться и сжечь остатки боли. Ким задыхался. Каждое движение выбивало из него голос, а он и не сдерживал его — стонал так громко, что сам удивлялся. Откуда в нём жадность? Откуда такое безумие — кричать и тянуться к тому, кто рушил его, и всё же казался единственным, ради кого он готов был быть разрушенным. — Громче, — выдохнул Ни-Ки, сам не веря в то, что говорит. Голос хрипел, ломался, но руки держали крепче, сильнее, грубее, вовсе не оставляя свободного пространства между телами.  Нишимура всё ещё неадекватен. Его глаза красные, блестящие — от слёз, от синтетического что-то, от того, что он сам не понимал, зачем живёт. Но в этот момент он жил ради этого крика. Ради того, чтобы Сону не отпускал и насаживался на его член как можно чаще. И Сону действительно не отпускал. Даже когда боль неразумно смешивалась с удовольствием, даже когда разум шептал, что это неправильно, — тело и сердце отвечали иначе. Ким прижимал Ни-Ки ближе, подставлял себя удобнее под каждый толчок, цеплялся пальцами за плечи, словно боялся, что, если отпустит, всё закончится окончательно. И в этом хаосе — хрип, стоны, стук дивана о стену и сердца о сердце — не было ни нежности, ни привычной любви.  Но была правда. Была обнажённая, грязная зависимость друг от друга, такая же невыносимая, как и наркотик, от которого Ни-Ки никак не мог отказаться. Разрядка накрыла Сону с криком. Тело выгнулось дугой, ноги дрогнули, пальцы вцепились в чужую спину до боли. Он чувствовал, как волна прокатилась сквозь него, сорвав дыхание и оставив после себя пустоту и дрожь. В ушах стучала кровь, комната качалась перед глазами, и в какой-то миг казалось, что он растворился в истощении. Ни-Ки вырвался из него резко, слишком быстро, оставив неприятное ощущение пустоты внутри. Сону опустился рядом на колени, но задержался, посмотрев сверху вниз с какой-то странной жадностью в взгляде. Дыхание было сбито, а губы растянуты в кривую усмешку. — Ну, давай, — прохрипел Нишимура, слегка двигая бёдрами вперёд. Намёк был слишком явным, чтобы его не понять. Сону едва мог двигаться. Всё тело налилось свинцом, грудь поднималась и опускалась рывками. Но, почти не думая, Ким послушно потянулся вперёд, обхватил член и поддался, словно это и было его обязанностью — довести Ни-Ки до хорошего конца, даже если самому уже нечем дышать. Нишимура застонал низко и рвано, мягко сжал волосы в кулаке, направляя, требуя. В каждом движении чувствовалась не нежность — голод, ломка, злость, желание заткнуть пустоту внутри. А Сону делал всё молча, прикрыв глаза, смиренно, словно это единственный способ удержать Ни-Ки рядом, хотя бы на эти минуты. Вкус был горьким, чужим, горло саднило от напряжения, но Сону продолжал, пока Ни-Ки не сжал голову обеими руками и не кончил с хриплым стоном, обессиленно откинувшись назад. Ким медленно отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони, и рухнул на спину прямо на холодный ковер.  Никто даже не пытался что-то сказать. Лишь тишина нагло распласталась между ними, тяжелее любого упрёка. Сону поднялся с пола, тело не принадлежало ему. Каждое движение давалось через пустоту — ноги ватные, руки дрожат, словно он сам заразился ломкой, только не от вещества, а от жизни рядом с Ни-Ки. Ким пошёл в ванную, не включая свет. Холодный кафель встретил, как чужая кожа. Сону опустился на крышку унитаза и уставился в одну точку. Минуты текли, как густая вода. В какой-то момент взгляд зацепился за металлический блеск бритвы на раковине. Та лежала там давно, небрежно забытая, и вдруг стала слишком яркой. Мысль ударила мгновенно — как будто это могло быть выходом. Быстро, просто, тише. Пальцы непроизвольно дёрнулись, но в следующую секунду Сону резко выдохнул и отмахнулся — почти раздражённо, словно от назойливой жирной мухи. Нет. Не сейчас. Не так.  Ким уткнулся ладонями в лицо, просидел ещё долго, пока онемение не стало физическим. Привычная тишина встретила дружелюбно. На диване всё так же лениво лежал Ни-Ки, только теперь глаза были закрыты. И дыхание казалось неправильным, поверхностным, а у рта вовсе белела пена. Сону остановился в дверях. Ким не кинулся, не закричал, не стал судорожно трясти за плечи, как это делают в слезливых драмах. Он просто стоял и смотрел.  Из глаз вырвалась одна-единственная слеза — тихая, тяжёлая. Она скатилась по щеке, упала на пол и, словно точка, поставила паузу в квартире. Всё, что у них было — любовь, зависимость, боль — сейчас висело на волоске. И этот волосок рвался прямо на глазах. И впервые Сону хотелось его спалить.

мы цепляемся за жизнь, словно пальцами за ржавый край крыши, который режет кожу, оставляет кровавые полосы, но мы продолжаем держаться — не потому что верим в свет, а потому что страшно упасть. мы дышим сквозь боль, сквозь грязь, сквозь зависимость, не потому что счастье рядом, а потому что привычка жить сильнее желания умереть.

и, может быть, именно эта привычка делает нас заложниками самих себя.

— Уйди, наконец, пожалуйста.