Вкус покаяния

Последнее, что видел Ганнибал той ночью, — была уходящая спина Уилла Грэма, помахавшая ему на прощание рукой, прежде чем скрыться в ванной. Через полчаса, уже свежий и собранный, Уилл вышел, молча кивнул в его сторону и удалился за дверь, оставив Ганнибала одного. В полной тишине. Воздух в гостиной Уилла Грэма был густым и тяжелым, пропитанным запахом секса и клубничным ликером. В центре этого застоявшегося мира, в лучах утреннего света, пробивающегося сквозь нестиранные занавески, сидел Ганнибал Лектер. Или то, что от него осталось. Его руки были всё ещё жёстко зафиксированы за спиной, на белоснежной порванной рубашке расползались засохшие вишнёво-клубничные подтёки. Он сидел в неудобной, почти скрученной позе и его обычно безупречно уложенные волосы спадали на лоб беспорядочными прядями. Он спал, но сон его был беспокойным; веки подрагивали, а губы время от времени складывались в едва уловимую гримасу. Ганнибал дремал, а Уилл все еще спал, когда солнце вовсю светило и первые лучи хотели попасть в темную комнату. Утро пришло вместе с грубым звуком мотора и хрустом гравия под колёсами. Ганнибал, провалившийся в тревожную дремоту, не сразу осознал смысл этого шума. Стук в дверь прозвучал настойчиво и властно. Ответа не последовало. Ключ скрипнул в замке — Джек Кроуфорд обладал дубликатом на случай «чрезвычайных обстоятельств». Он переступил порог, и воздух ударил ему в лицо: густой, спертый, с примесью пыли, собачьей шерсти и едкого сладковатого запаха, который он с опозданием опознал, как клубничный ликер. И тогда он его увидел. Фигура в центре комнаты казалась инородным телом, брошенным в этот хаос случайной рукой. Ганнибал Лектер, облаченный в руины дорогого костюма, лежит на кровати. Его руки были жёстко скручены за спиной. Голова бессильно упала на грудь, а пряди темно-русых волос скрывали его лицо. На белоснежной ткани рубашки, там, где должен был сиять идеально выглаженный египетский хлопок... — вместо этого Джек видит «похоть» доктора Лектера. Он был абсолютно неподвижен, картина полного поражения. Джек Кроуфорд замер, его аналитический ум, привыкший к самым мрачным головоломкам, на мгновение отказал. Лектер. Связанный. В доме Грэма. Логика не находила точек опоры. — Ладно. — Выдавил он, отступая к двери. Его взгляд скользнул по пустой прихожей, по лестнице наверх. — Зайду в другой раз. — Он вышел, притворил дверь и, оказавшись в пространстве, пахнущем свежим воздухом и бензином, сделал единственное, что мог диктовать ему инстинкт следователя. Вернувшись в дом, его рука сама потянулась к телефону и он сделал несколько четких кадров, запечатлевая унизительную позу пленника. На последнем снимке Ганнибал, словно почувствовав незримое внимание, дрогнул, его дыхание сбилось, и он глубже ушёл в беспокойный сон, пытаясь скрыться от реальности. Спустя час в доме послышались шаги. Уилл спустился вниз, чтоб покормить собак и себя. Его взгляд, холодный и ясный, без тени сомнения скользнул по комнате и остановился на сидящей фигуре. Он медленно двинулся вперёд, его шаги были бесшумными, привыкшими подкрадываться. Он не произнёс ни слова, просто остановился в паре шагов, наблюдая. Тень от его фигуры упала на лицо Ганнибала. Реакция была мгновенной. Веки дрогнули и поднялись. И сквозь пелену боли, усталости и унижения на Уилла уставился взгляд, полный такой первозданной, нечеловеческой ярости, что воздух, казалось, застыл. В этих глазах не было ни вопроса, ни мольбы — лишь одно чистое, обжигающее обещание. Уилл не дрогнул. Уголки его губ поползли вверх, складываясь в выражение, лишенное тепла. Это была улыбка хищника, видящего свою добычу в капкане. Улыбка творца, взирающего на своё самое противоречивое творение. — Как тебе спалось? — Его голос прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. Ганнибал не ответил. Он лишь смотрел. И в этом молчании был весь их будущий диалог — долгий, кровавый и неотвратимый. — Не удобно! Уилл! — Прошипел Ганнибал, открывая глаза. Его взгляд пылал яростью. Уилл молча приблизился. Грубо поцеловал Ганнибала в губы — скорее вцепился зубами, чем проявил нежность. Он укусил его, до крови, и резко отпустил. — Подожди. — Бросил Уилл и ушел кормить собак. Через несколько минут он вернулся. Сел сверху, на паховую область Ганнибала, и начал медленно двигать бедрами. Он провел языком по его губе, слизывая засохший ликер и кровь. Движения Уилла были размеренными и властными, его взгляд не отрывался от глаз Ганнибала, в которых кипела бессильная ярость. Глаза Ганнибала сузились до двух тонких щелочек. Ярость, горячая и плотная, поднималась по его пищеводу, но он заставил ее остыть, превратиться в идеальную ледяную глыбу, замерзшую где-то в глубине его существа. Капля крови, алая и живая, медленно скатилась с его распухшей, искалеченной губы и упала на изысканную, ныне испорченную ткань его рубашки. — Ты стал удивительно изобретателен в своем проявлении дурного вкуса, Уилл. — Его голос был низким, едва слышным, но каждый звук в нем был отточен, как лезвие и обволакивался ядом. — Однако грубость... она всегда была твоей второй натурой. Ты носил её, как старую, удобную куртку. — Прошептал он. Уилл ответил тихим, хриплым смешком, который больше походил на предсмертный хрип. Его бедра продолжали своё неспешное, демоническое движение, создавая невыносимое трение, волны жара, расходившиеся по всему телу Ганнибала. Каждый толчок был насмешкой, напоминанием о его беспомощности и о власти Уилла над ним в этот момент. — А ты, Ганнибал! — Уилл наклонился так близко, что его губы почти касались уха пленника, а горячее дыхание обжигало кожу. — Всегда так отчаянно цеплялся за свою утонченность, как будто она могла скрыть звериный оскал под маской. — Но под всем этим шёлком и бархатом... ты такой же зверь, как и я. И сегодня... сегодня я доберусь до него. Я хочу видеть, как эта прекрасная, лживая маска треснет у меня на глазах. Одной рукой, сильной и грубой, он вцепился в темно-русые волосы Ганнибала, откинув его голову назад с такой силой, что хрустнули позвонки. Другая рука, с набухшими венами на тыльной стороне ладони, медленно, почти церемониально, пальцы Уилла касались обнажающейся кожи — холодной, покрытой мурашками, — и каждое прикосновение было, словно ожог. — Я сниму с тебя всё! — Прошептал Уилл, и в его голосе слышалось нечто сродни молитве или проклятию. — Не только эту ткань. Все твои слои. Все эти лживые покровы, за которые ты так цепляешься. Я хочу видеть тебя настоящего. Таким, каким ты был тогда ночью... — Беспомощным, связанным, неприкрытым, принадлежащим мне! — Ганнибал не сопротивлялся физически. Его мышцы были скованы, но его воля, его сознание — нет. Его глаза, темные, как бездонные колодцы, были прикованы к лицу Уилла с почти научным интересом. В их глубине, за кипящей яростью и холодной ненавистью, плескалось нечто иное. Ненасытное любопытство. И предвкушение. Предвкушение того, куда заведет их эта опасная игра. — Тогда перестань просто царапать поверхность, Уилл. — Его голос был лишь шелестом, едва долетающим до сознания. — Если ты хочешь видеть чудовище.... перестань бороться со своими собственными. Покажи мне, каков ты на самом деле. Войди в эту полностью. Как это происходило вчера! — Слова повисли между ними, заряженные током опасного притяжения. Уилл замер на мгновение, его глаза, полные ярости и одержимости, впились в непроницаемую маску Ганнибала. Затем он издал низкий, горловой звук — не смех, а нечто вроде рычания признания. — Хорошо. — Прошептал Уилл. — Хорошо, Ганнибал. — Повторил он. Его движения изменились. Исчезла показная, театральная жестокость, сменившись холодной, целенаправленной эффективностью. Он больше не пытался унизить; он стремился обнажить. Его пальцы, все еще грубые, работали с пугающей уверенностью, расстегивая пряжку ремня, расстегивая брюки. Каждое прикосновение было заявлением: я знаю, как это устроено. Я знаю, как это разобрать. Ганнибал не сопротивлялся. Он позволил Уиллу манипулировать своим телом, его взгляд не отрывался от лица Уилла, изучая каждую морщинку концентрации, каждое изменение в его глазах. Ярость не угасла, но она отступила, уступив место всепоглощающему аналитическому интересу. Он наблюдал за рождением чего-то нового — не просто Уилла-убийцы, а Уилла-творца, Уилла-архитектора их общей реальности. Когда Уилл обнажил его, воздух коснулся кожи холодным поцелуем. Ганнибал не содрогнулся. Он видел, как взгляд Уилла скользнул по его телу — не с вожделением, а с оценкой мастера, рассматривающего глыбу мрамора, в которой уже заключена его будущая скульптура. — Вот ты кто. — Прошептал Уилл, его голос был хриплым и прерывистым. — Под всеми этими слоями. Голая воля. Голый инстинкт. — Уилл промолчал. Но вместо грубого поцелуя, он опустился на колени. Его движение было не порывистым, а обдуманным, почти церемониальным. Его глаза, подернутые дымкой одержимости, не отрывались от лица Ганнибала, пока он склонялся к его паху. Воздух застыл. Ганнибал, привыкший контролировать каждую секунду существования, чувствовал, как его собственное тело предает его, откликаясь на близость Уилла прежде, чем разум успевал выстроить защиту. Уилл медленно, с почти научным интересом, провел ладонью по выпуклости под тканью брюк, ощущая, как та пульсирует в ответ. Затем его пальцы нашли пуговицу, расстегнули ее, освобождая Ганнибала от последних остатков достоинства. — Надо было не прятать твоё достоинство! — Промурлыкал Уилл. — Надо было оставить как есть! — Смотря ему в глаза, проговорил он и склонился ниже. Губы Уилла коснулись кожи на внутренней стороне бедра, чуть ниже подтеков засохшего клубничного ликера. Дыхание было горячим и влажным. Он не сразу взял Ганнибала в рот. Сначала, Уилл принялся за то, что осталось от их прошлой ночи. Его язык, шершавый и влажный, медленно, с наслаждением провел по высохшему вишнево-клубничному пятну на коже Ганнибала. Он облизывал, очищал, смакуя странный, приторно-сладкий вкус, смешанный с солоноватым привкусом кожи и едва уловимым ароматом дорогого мыла, который все еще угадывался под наслоениями случившегося. Это было актом глубочайшего осквернения и, в то же время, поклонения. Каждое движение языка было сообщением: Я принимаю тебя во всем твоем падении. Я слижу с тебя всю эту грязь и доберусь до сути. Ганнибал резко вдохнул, его пальцы сжались в кулаки за спиной. Он пытался сохранить маску безразличия, но тело выдавало его. Дыхание стало прерывистым, а в глазах, поверх ярости, вспыхнула искра шокированного, непроизвольного возбуждения. Уилл видел это. И продолжил свой медленный, методичный ритуал. Лишь когда кожа была очищена, он перешел к самому главному. Его губы, еще липкие от сладости, обхватили член мужчины. Движение было медленным, невероятно горячим и влажным. Уилл не делал резких движений, он изучал, исследуя каждую реакцию, каждое непроизвольное движение мышц Ганнибала. Его руки лежали на бедрах Ганнибала, не давая тому двигаться, фиксируя доктора в этом унизительном и экстатическом положении. Ганнибал откинул голову назад, его горло было напряжено. Он смотрел в потолок, пытаясь найти точку опоры в узорах трещин, но его разум был заполнен только этим ощущением — жгучим, унизительным и всепоглощающим. Он чувствовал, как его контроль, его величественное «я», тает под натиском этой целенаправленной, безжалостной ласки. Затем Уилл медленно поднялся. Его губы блестели. Он никогда не отводил взгляда. Он встал над Ганнибалом, все так же прикованным к кровати, и его руки потянулись к боксерам: Уилл сбросил их, не скрывая своего возбуждения, зеркально отражающего состояние Ганнибала. Но прежде чем продолжить, Уилл протянул руку к тумбочке, где лежал его складной нож — тот самый, что он использовал для чистки рыбы. Он щелкнул им, и лезвие блеснуло в утреннем свете. Он не угрожал. Вместо этого, Уилл снова опустился на колени, теперь лицом к лицу с Ганнибалом. — Терпение вознаграждается. — Тихо прошептал Уилл. Одной рукой он направлял себя, другой — поднес лезвие к веревкам на запястьях Ганнибала. И затем Уилл начал медленно, невыносимо медленно, опускаться на него. Это было проникновение, похожее на рассечение. Острая, жгучая боль от тугого шелкового шнура, впившегося в плоть, смешивалась с волнами нарастающего, запретного удовольствия. Каждый сантиметр, на который Уилл принимал мужчину в себя, был одновременно и пыткой, и освобождением. Ганнибал чувствовал, как его мышцы горят от напряжения, его бедра непроизвольно дернулись навстречу, желая большего, даже когда его разум кричал о протесте. Уилл, сидя на нем, продолжал свою работу. Лезвие ножа скользнуло по шелковому шнурку. Он не резал его одним движением. Он пилил, медленно, ощущая, как волокна лопаются одно за другим под тонкой сталью. Каждое движение его бедер совпадало с движением лезвия. Плавное, глубокое погружение вниз — и тихий, шелестящий звук разрезаемой веревки. — Ммм... ах! У-уилл, ты з…заплатишь! — Прорычал Ганнибал. Уилл остановился вилять бёдрами. Вместо этого — он встал с члена Ганнибала и опустился на колени между его ног, начиная аккуратно облизывать красную головку. Полностью. Медленно и влажно обхватив его член своим ртом. Голова Ганнибала откинулась назад, оглушенная волной непроизвольного наслаждения. Его член, твердый и пульсирующий, исчез в этой обжигающей теплоте. Уилл двигался с невыносимой медлительностью, его губы плотно обхватывали его, язык скользил по напряженной плоти, выискивая самые отзывчивые места. — Черт... — Вырвалось у Ганнибала, прежде чем он смог сдержаться. Его бедра непроизвольно дернулись, пытаясь погрузиться глубже. — Я... я растерзаю тебя. Я вспорю тебе живот и накормлю тебя твоими же… — Его слова утонули в хрипе, когда Уилл опустился ниже, приняв его член еще глубже в свое горло. Контроль ускользал с каждым движением этого влажного, умелого рта. Ганнибал чувствовал, как нарастает знакомое, унизительное давление внизу живота. — Уилл... остановись... — Это уже была не угроза, а почти мольба, но Уилл лишь глубже вобрал его в себя, и его пальцы впились в бедра Ганнибала, удерживая доктора на месте. Оргазм накатил с сокрушительной силой, вырвав у Ганнибала низкий, гортанный рык. Его тело выгнулось, он почувствовал, как его семя горячими толчками вырывается в сжимающееся горло Уилла. Это было насилие. Это было осквернение его воли его же собственным телом. Уилл не отстранился сразу. Он оставался на месте, глотая, пока последние спазмы не сотрясли тело Ганнибала. Затем, Уилл медленно отпустил его, ехидно показывая, как собственные губы блестели. — Твое семя на вкус... как твое вино! — Тихо сказал Уилл, поднимаясь. — Дорогое. Выдержанное. И безнадежно испорченное. — Ганнибал лежал, пытаясь отдышаться, захлебываясь стыдом и яростью. — Ты словишь каждую каплю, которую я пролью из тебя, Уилл Грэм. Клянусь. — Но Уилл уже вставал над ним. Уилл не выпускал нож из руки. Острие холодного металла уперлось в шелковые веревки, впившиеся в запястья Ганнибала, в то время как он сам, направляя влажный от своей слюны член Ганнибала к собственному входу, начал медленное нисхождение. Это было не просто проникновение — это было вскрытие. Острая боль от врезающихся в плоть узлов сплеталась с нарастающим шквалом запретного наслаждения, и Ганнибал, затаив дыхание, чувствовал, как его тело откликается на эту пытку-ласку, вновь наполняясь жаром и погружаясь в обжигающую тесноту Уилла. — Боже... — Прошептал он, его глаза расширились. Ганнибал пытался бороться, но его руки были все еще связаны. Он мог только принимать. Уилл, сидя на нем, продолжал свою работу. Лезвие ножа скользнуло по шелковому шнурку. Он не резал Ганнибала одним движением. Он пилил, медленно, ощущая, как волокна лопаются одно за другим. Каждое движение бедер Уилла вниз, каждое глубокое погружение на член Ганнибала, совпадало с тихим, шелестящим звуком разрезаемой веревки. — Ты... конченный ублюдок... — Выдохнул Ганнибал, его бедра предательски двигались навстречу, ввинчиваясь глубже в Уилла. — Ты используешь мое же тело... чтобы... ах… — С последним щелчком шнур раздался. Запястья Ганнибала были свободны. Острая боль хлынула в конечности, но он почти не почувствовал ее. Его свободные, но бессильные руки упали по бокам. Уилл, почувствовав освобождение, опустился на него до самого основания, и Ганнибал вскрикнул — от боли, от наслаждения, от потери контроля. Уилл замер, его внутренности сжимались вокруг члена Ганнибала. Он смотрел на него сверху вниз. — Теперь... — Выдохнул Уилл, его голос был хриплым от напряжения. — Теперь ты можешь меня касаться. Можешь оттолкнуть. Можешь убить. — Выбирай! — Ганнибал медленно, мучительно, поднял свою онемевшую руку. Пальцы, покалывающие от возвращающегося кровотока, дрожа, впились в бедро Уилла. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Его ногти впились в кожу. — Я выберу... — Прошипел Ганнибал, его глаза были полыми, как у мертвеца, но в них плясали демоны. — ...как именно ты будешь вопить, когда я разорву тебя на части. Но сначала... — Его бедра резко рванули вверх, вгоняя член еще глубже в Уилла, заставляя того вскрикнуть. — ...сначала я заберу обратно то, что ты у меня украл. — Прорычал мужчина. Ганнибал рванулся вперед, его тело, несмотря на одеревеневшие мышцы спины и плеч, все еще обладало звериной силой, выращенной годами дисциплины. Он перевернул Уилла, распечатав его спиной к матрасу, с грохотом, от которого слетела подушка. Теперь он был сверху. Член Ганнибала, все еще влажный и твердый, снова оказался между их тел, прижатый к животу Уилла. — Я двигаюсь, потому что это моя воля. Воля, которую ты не смог отнять. — В приглушенном свете спальни Ганнибал казался больше демоном, чем человеком. Его онемевшие руки были не точным инструментом, но дубиной. Одной рукой Ганнибал грубо схватил обе руки Уилла и прижал их над его головой к изголовью кровати. Другую он запустил в его волосы, отрывая голову Уилла от матраса. — Ты провел ночь, привязав меня, как животное. — Его лицо было в дюйме от Уиллиного, дыхание, с запахом крови и клубники, обжигало его кожу. — Теперь я покажу тебе, что значит быть прирученным. — Мужчина был в ярости. Ганнибал не стал искать плавного проникновения. Он отодвинулся, его пальцы нашли вход Уилла, все еще влажный и податливый от недавних движений, и с одним резким, безжалостным толчком бедер, он вошел в него. Глубоко. До самого основания. Уилл издал сдавленный крик, его тело выгнулось, пытаясь принять этот внезапный, болезненный напор. Но Ганнибал не давал ему времени адаптироваться. Он начал двигаться, и это не было любовным ритмом. Это был не танец мести. Короткие, резкие, яростные толчки, каждый из которых был напоминанием: о веревках, о беспомощности, о той ночи, что он провел в плену. Но всё равно, Ганнибал найдет способ наказать Уилла ещё постыдней! — Ты... ты не можешь... — Попытался сказать Уилл, но его слова превратились в стон, когда Ганнибал изменил угол, целясь точно в ту точку внутри него, что заставляла его глаза закатываться. — О, я могу. — Ганнибал наклонился, его губы коснулись уха Уилла, а зубы сомкнулись на мочке, не кусая, но обещая. Его бедра работали с метрономной, неумолимой силой. Боль в собственных мышцах и суставах стала топливом, она подпитывает ярость Ганнибала, превращая ее в нечто темное и сладострастное. Он чувствовал, как Уилл сжимается вокруг него, как его тело, сначала сопротивлявшееся, теперь отвечало, подстраиваясь под яростный ритм. Предательское наслаждение, которое он читал в глазах Уилла, было его победой. Одной рукой Ганнибал продолжал держать его запястья, другая соскользнула вниз, к его горлу. Не сжимая, просто касаясь. Пульс Уилла бешено стучал под сильными пальцами. — С-сука это еще не…. Конец я тебя по страш…страшнее накажу! — Ганнибал ускорился, его движения стали глубже, почти болезненными в своей интенсивности. Он вглядывался в лицо Уилла, ловя каждую гримасу, каждый стон, каждое свидетельство своей власти. Это было не просто обладание. Это была перезапись. Каждый толчок стирал память о его беспомощности и заменял ее реальностью его абсолютного доминирования. — Кончай! — Приказал Ганнибал, и его голос был низким и густым, как смола. — Кончай от меня. Сейчас. — Крикнул он. Как будто его слова были спусковым крючком, тело Уилла затряслось в немой судороге, его внутренности сжались вокруг члена Ганнибала в серии спастических, обжигающих сокращений. Это зрелище, эта полная капитуляция стали последней каплей. С низким, гортанным рыком, больше похожим на звук раненого зверя, чем на стон удовольствия, Ганнибал достиг пика. Он вогнал себя в Уилла в последнем, сокрушительном толчке, заполняя его горячими толчками своего семени. Это было не излияние страсти, а клеймение. Метка. Он замер, его тело покрылось потом, каждое мышечное волокно кричало от боли и напряжения. Его руки, наконец, ослабили хватку, отпустив запястья Уилла. Ганнибыл тяжело дышал, его лоб упал на плечо Уилла. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их хриплым, прерывистым дыханием. Запах секса, крови и пота был теперь едким и тяжелым. Ганнибал медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами Уилла. Не было ни ярости, ни торжества. Было нечто более сложное и опасное. Глубокое, бездонное понимание. — Никогда больше. — Тихо сказал Ганнибал, и в этих словах был не ультиматум, а констатация факта. — Никогда больше не пытайся отнять у меня контроль, Уилл. — В следующий раз я убью тебя. — Уилл, все еще дрожащий, с темными следами от пальцев на запястьях, слабо улыбнулся. Это была уставшая, разбитая улыбка. — В следующий раз! — Он выдохнул. — Ты, возможно, будешь просить меня об этом. — Ответил Ганнибал. Уилл с горем пополам оторвался от дивана, его тело ныло в такт бешеному стуку сердца. Каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице и сведенными мышцами бедер. Он пошел в душ, не оглядываясь, чувствуя на своей спине тяжелый, обжигающий взгляд Ганнибала. Струи горячей воды смыли с него пот, запах секса и клубничного ликера, но не смогли снять внутреннее напряжение. Дрожь в коленях и смутная, тянущая пустота внутри напоминали ему о только что пережитом насильственном катарсисе. Он механически вытерся, натянул чистую, но старую фланелевую рубашку и поношенные джинсы. Одежда пахла собакой и рекой — запахи его старой, простой жизни, которые теперь казались призрачными и неубедительными. Когда он вышел из спальни, готовый к бегству, его взгляд упал на Ганнибала. Тот не сдвинулся с места. Он лежал на диване, на том самом, где Уилл оставил его связанным на всю ночь, величественный и неприкрытый, как опрокинутый идол. Следы от веревок алели на его запястьях, на белоснежной ткани дивана расплывались темные пятна, свидетельствовавшие об их недавней схватке. И вид этого — его абсолютной, животной уверенности даже в такой унизительной позе — заставил слова сорваться с губ Уилла прежде, чем он успел их обдумать. — А ты зверь в постели! — Выпалил Уилл, и в его голосе прозвучала не злость, а нечто вроде уставшего, измученного признания. Глаза Ганнибала, до этого момента полые и отстраненные, вспыхнули мгновенным, хищным огнем. Он не изменил позы, лишь его грудь чуть вздыбилась на вдохе. Но его голос, низкий и густой, пророкотал по комнате, наполняя ее электричеством нового вызова. — Если я зверь, Уилл, тогда вернись, чтоб я закончил! — Фраза повисла в воздухе, тяжелая и сладкая, как испарения коньяка. Это не была просьба. Это был приказ, облеченный в форму искушения. «Закончил». Слово было многозначным и опасным. Закончил что? Унижать? Наслаждаться? Или, может, приручать? Уилл замер у двери, его рука уже лежала на ручке. Он обернулся, его взгляд скользнул по распростертому телу Ганнибала, по его члену, который, казалось, и в полумраке комнаты сохранял угрожающую потенцию. Он почувствовал, как по его внутренностям пробегает предательская теплота, воспоминание о боли и полноте. — Ты и так уже все закончил. — Парировал Уилл, но его голос дрогнул, выдавая слабину. — Во мне не осталось ничего, что ты не сломал бы или не заполнил. — Ошибаешься. — Ганнибал приподнялся на локте, и этот простой жест был исполнен такой грации и силы, что Уилл почувствовал, как по его спине пробегают мурашки. Уилл сглотнул. Искушение было физическим, почти осязаемым. Вернуться. Снова оказаться в той пасти. Позволить этому зверю докопаться до самой сути его, до той темной, тихой комнаты в его душе, где обитало его собственное чудовище. — Мне на работу. — Слабо выдохнул Уилл, отворачиваясь. Это была не победа, а капитуляция, прикрытая банальностью. — Беги, тогда. — Тихо произнес Ганнибал, и в его голосе снова зазвучала та ледяная, знающая усмешка, что сводила Уилла с ума. — Беги к своим собакам и своим трупам! — Уилл резко дернул дверь и вышел, захлопнув ее за собой. Он прислонился к косяку, пытаясь перевести дыхание. Утренний воздух был холодным и чистым, но он все еще чувствовал на своей коже жар Ганнибала, а в ушах звенел его голос. Он был прав. Уилл чувствовал. Он чувствовал его в каждой ноющей мышце, в каждой пульсирующей клетке. И самое ужасное было в том, что часть него — та самая, что заставила его связать Ганнибала, — отчаянно хотела вернуться и узнать, что именно тот имел в виду под словом «что ты ошибаешься!» «Может, он попытается в следующий раз убить меня? За то, что я его связал и вылил на него ликёр, а этот секс... был всего лишь иным или он так признался мне в любви?» — Проговорил у себя в голове мужчина. Дверь захлопнулась, как выстрел, отсекая Уилла и оставляя Ганнибала в гробовой тишине разрушенной гостиной. Воздух, еще секунду назад вибрировавший от их голосов, сгустился и осел, став тяжелым и безжизненным. Слово «зверь», брошенное Уиллом, жгло его изнутри, как раскаленный штырь. Оно висело в пространстве, смешиваясь с запахом их совокупления — терпким, животным, лишенным всякой утонченности. Зверь. Не «монстр», не «демон» — эпитеты, в которых была своя... своя масштабность. Зверь. Простое, примитивное, унизительное определение. Ганнибал медленно поднялся с дивана. Его тело, обычно послушное и идеально скоординированное, отзывалось пронзительной болью в каждом мускуле. Онемевшие руки свисали плетьми, покалывая огненными иглами возвращающегося кровотока. Он посмотрел на багровые борозды на своих запястьях — отметины Уилла, его собственничества, его гнева. И странным образом, эта боль была якорем, единственным, что удерживало Ганнибала от того, чтобы в ярости разнести вдребезги всю эту убогую лачугу. Он не стал одеваться. Он прошел по комнате нагим, его шаги были бесшумными даже по скрипучему полу. Ганнибал остановился перед запотевшим окном, глядя на пустынную гравиевую дорожку, где еще недавно стояла машина Уилла. Тот съел его, переварил и выплюнул обратно, оставив лишь горький привкус собственного унижения и невыносимое, пьянящее ощущение... оживления. «Вернись, чтоб я закончил». Он имел в виду не просто еще один раунд животного соития. Нет. Он предлагал нечто большее. Ритуал. Завершение. Чтобы стереть память о той ночи беспомощности не просто актом доминирования, а актом преображения. Чтобы та пустота, что зияла сейчас внутри Ганнибала, была заполнена не просто семенем, а новым, общим пониманием. Чтобы боль от веревок превратилась в основу для их следующего, еще более изощренного танца. Но Уилл сбежал. Как всегда. Испугался глубины бездны, в которую они вместе заглянули. Ганнибал стоял у окна, и холодное стекло прижималось к его разгорячённой коже, вызывая мурашки, что бежали по позвоночнику, спускались ниже, к копчику, заставляя мышцы живота непроизвольно сокращаться. Его отражение в мутном стекле было призрачным — голый, исцарапанный, со следами чужой слюны на бёдрах и засохшей кровью на разбитой губе. Он смотрел на себя и не узнавал. Или, напротив, узнавал слишком хорошо — ту версию себя, которую он прятал под тремя слоями шёлка, льна и кашемира. Зверь. Уилл назвал его зверем. Не монстром. Не чудовищем. Не абстракцией. Зверем — чем-то плотским, настоящим, дышащим. И в этом было оскорбление куда более глубокое, чем любое изысканное проклятие. Ганнибал Лектер привык, чтобы его боялись. Он выстроил свою жизнь так, чтобы внушать трепет, восхищение, даже любовь — всё, кроме жалости. Но Уилл не боялся. Уилл смотрел на него и видел животное. И это животное, этот зверь, сейчас стоял нагим в грязной комнате, дрожал от холода и не мог выкинуть из головы вкус собственного унижения. Он медленно поднял руку — ту самую, которой минуту назад впивался в бедро Уилла, притягивая его ближе. Пальцы дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Ганнибал поднёс их к лицу, вдохнул запах. Пот. Кровь. Сладкий, приторный ликёр, который Уилл вылил на него прошлой ночью. И ещё что-то — глубокое, землистое, пряное. Запах Уилла. Запах их схватки. Ганнибал закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло лицо Уилла в тот момент, когда он медленно, невыносимо медленно опускался на его член. Взгляд — не затуманенный страстью, нет. Холодный, оценивающий, почти клинический. Как у хирурга, делающего первый разрез. Уилл не наслаждался — он исследовал. Он вскрывал Ганнибала заживо, слой за слоем, добираясь до самого нутра. И Ганнибал позволил. Это осознание ударило его под дых, заставило резко выдохнуть, и облачко пара вырвалось изо рта, осело на холодном стекле. Он позволил. Он, который никогда не отдавал контроль добровольно, позволил этому неуклюжему, пахнущему псиной и револьверной смазкой человеку взять его, связать, измазать ликёром и использовать как живой инструмент для собственного удовольствия. И более того — Ганнибал откликнулся. Его тело предало его. Оргазм, вырванный с такой унизительной лёгкостью, был одним из самых сильных в его жизни. — Смейся! — Прошептал он пустой комнате. — Смейся надо мной, Уилл. Ты это заслужил. — Но в голосе не было ярости. Было нечто иное, более опасное. Восхищение. И голод. Он развернулся от окна и медленно, всё ещё превозмогая боль в затёкших запястьях, прошёл в ванную. Комната была тесной, запущенной, с пятнами плесени на плитке и засохшими каплями зубной пасты на зеркале. Уилл никогда не умел поддерживать порядок — его хаос был не театральным, как у Ганнибала, а настоящим, органичным, словно он не замечал беспорядка, потому что его собственный разум был устроен так же. Ганнибал включил воду. Струя была ледяной — горячая давно кончилась в этом неуютном доме. Но он не отступил. Он шагнул под поток, и холод обжёг его разгорячённую кожу, вырвал из груди хриплый, сдавленный стон. Вода стекала по его телу, смывая остатки их ночи. Клубничные разводы таяли на бёдрах, сворачиваясь розовыми ручейками, что убегали в сливное отверстие. Кровь на губе смешивалась с водой, и Ганнибал слизывал её снова и снова, чувствуя, как ранка начинает пульсировать. Он взял кусок дешёвого мыла — Dove, нейтральный, безликий запах, который Уилл, вероятно, покупал в супермаркете упаковками по десять штук. Ганнибал провёл им по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер, и каждое прикосновение отзывалось болью — не физической, а той, что гнездилась глубже. Он мыл тело, которое Уилл трогал. Которым Уилл владел. Которое Уилл сломал. Но когда его пальцы скользнули ниже, к паху, к всё ещё полувозбуждённому члену, Ганнибал замер. Он посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале — расплывчатое, призрачное, с тёмными кругами под глазами и неестественным румянцем на скулах. Он не чувствовал стыда. Стыд — это реакция на нарушение социальных норм, а Ганнибал давно вышел за их пределы. Он чувствовал нечто более примитивное. Ярость. Не на Уилла. На себя. За то, что наслаждался. За то, что хотел большего. — Ты будешь наказан. — Сказал он своему отражению. — Но не так, как ты думаешь! — Проговорив посмотривая на себя в зеркале облизывая губы. Он выключил воду и вышел из душа, даже не вытеревшись. Капли воды стекали по его коже, собираясь в лужицы на грязном кафельном полу. Ганнибал прошёл в спальню, открыл шкаф Уилла — тесный, неопрятный, забитый фланелевыми рубашками, потёртыми джинсами и одним-единственным пиджаком, купленным, вероятно, для похорон. Он не взял ничего. Он просто стоял и вдыхал запах Уилла — сухой табак, сосновая смола, порох и под всем этим — сладковатый, тошнотворный аромат разложения. Запах смерти, которую Уилл носил в себе, даже когда не убивал. Ганнибал закрыл шкаф и направился к выходу. Он вышел из дома Уилла таким же, каким вошёл — голым. Холодный утренний воздух обнял его, заставил мышцы напрячься, соски сжаться в твёрдые бутоны. Он не спешил. Он шёл к своей машине — Бентли, припаркованной на гравии, — с той же грацией, с какой ходил по операционной. Его тело было несовершенным, но он нёс его как знамя. В машине было тепло. Ганнибал включил двигатель, и двигатель мягко заурчал, как сытый зверь. Он сидел голый за рулём, смотрел на дом Уилла, и в его голове рождался план. Это не будет просто местью. Месть — это для обычных людей, для тех, кто мыслит линейно. То, что задумал Ганнибал, было искусством. Искусством наказания, в котором боль и удовольствие сплетутся в такой тугой узел, что Уилл больше никогда не сможет их распутать. — Ты хотел увидеть зверя, Уилл? — Прошептал Ганнибал, выруливая на шоссе. — Ты увидишь его. Но сначала ты увидишь себя. В зеркале, которое я для тебя приготовлю. — Прорычал мужчина. Стеклоочистители мерно скребли по лобовому стеклу, сгоняя капли утреннего тумана, который смешивался с испарениями от его собственного разгорячённого тела. Ганнибал вёл машину одной рукой, другая лежала на бедре — там, где ещё минуту назад были пальцы Уилла. Он чувствовал их отпечатки как ожог. Кожа горела, и это было приятно. Боль, которую он не выбирал, но которая говорила ему: ты жив, ты реален, ты не вышел из этой схватки победителем, но ты вышел из неё изменённым. Он выехал на трассу, и тёмный Бентли набрал скорость, разрезая утренний сумрак, как скальпель разрезает брюшную полость — аккуратно, без лишних движений, с единственной целью добраться до самого важного. Ганнибал бросил взгляд в зеркало заднего вида. Дом Уилла исчез за поворотом, растворился в серой дымке, и это было символично. Он оставлял позади не просто жилище — он оставлял позади ту версию себя, которая позволила себя связать. Ту, которая проиграла. Впереди был не просто его собственный дом. Впереди была территория, где он снова становился архитектором, творцом, богом маленького, изысканного мира. Его мысли текли плавно, как кровь из вскрытой артерии, — горячо и неудержимо. Уилл. Проклятый Уилл. Тот, кто увидел его насквозь с первой же встречи. Тот, кто назвал его зверем не из страха, а из узнавания. Он видел во мне то же, что вижу я в нём, — подумал Ганнибал, и эта мысль была одновременно и утешением, и приговором. Они были зеркалами, поставленными друг напротив друга, уходящими в бесконечность отражений, где каждое следующее было темнее предыдущего. Он представил, как могло бы выглядеть их отношение. Не то жалкое подобие любви, которым довольствуются обычные люди, — походы в кино, совместные завтраки, пустые разговоры ни о чём. Нет. Их отношения были бы ритуалом. Каждый день — дуэль. Каждый поцелуй — укус. Каждое прикосновение — либо спасение, либо убийство. Ганнибал ощутил, как при этой мысли его член снова дёрнулся, напоминая о себе. Интересно, — подумал он, — каково это — просыпаться рядом с человеком, который мог бы тебя убить, но выбирает не делать этого каждое утро заново? Он представил утро. Свет, просачивающийся сквозь тяжёлые шторы его спальни. Уилл, спящий на его бельгийском хлопке, с влажными кудрями, разметавшимися по подушке. Его лицо во сне — беззащитное, почти детское, без той стальной маски, которую он надевал днём. Ганнибал мог бы просто смотреть на него часами, изучая, как бьётся жилка на его виске, как вздрагивают ресницы, когда ему снится что-то тревожное. А затем — разбудить его не голосом, не прикосновением, а запахом. Запахом крови, свежего мяса и розмарина. Уилл открыл бы глаза, и в них не было бы ни страха, ни удивления — только принятие. Только голод, зеркальный его собственному. — Мы могли бы быть великолепны! — Вслух произнёс Ганнибал, и его голос прозвучал глухо в замкнутом пространстве автомобиля. — Мы могли бы пожирать мир по кусочкам, и никто бы не понял, откуда приходит смерть. — Но сначала — наказание. Без наказания не будет и отношений. Уилл должен понять, что связывать Ганнибала Лектера — это не игра. Это вызов. А вызов, брошенный ему, принимается, но ответ всегда приходит с опозданием, когда жертва уже забыла об угрозе и чувствует себя в безопасности. — Ганнибал улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от акулы, почуявшей кровь за много миль. Он свернул на подъездную аллею своего дома в Балтиморе ровно через сорок семь минут после отъезда от Уилла. Дом встретил его тишиной и запахом дорогого дерева, воска и едва уловимой нотой лаванды, которую оставляли после себя службы. Ганнибал заглушил двигатель и вышел из машины. Холодный гравий хрустел под босыми ногами, но он не чувствовал дискомфорта. Он вообще почти ничего не чувствовал, кроме пульсирующей где-то в затылке идеи. Внутри дома было темно. Он не включал свет, проходя по коридору — каждый шаг был выверен, каждое движение отточено годами привычки. Его босые ступни бесшумно ступали по паркету, и только лёгкое поскрипывание половицы на втором этаже нарушало идеальную симфонию тишины. Ганнибал поднялся в свою спальню — огромную, с высокими потолками и кроватью под балдахином, которую он выбрал лично в Венеции. Здесь пахло им. Не одеколоном — им. Терпким, древесным, с оттенком табака и ещё чего-то тёмного, что невозможно описать словами. Но сегодня этот привычный запах казался чужим, потому что сквозь него пробивался другой — резкий, сладковатый, приторный. Запах клубничного ликёра. Запах Уилла. Он прошёл в ванную, но не в ту, что была рядом со спальней, а в главную, с мраморной ванной на львиных лапах и душем из полированного латуни. Ганнибал хотел смыть с себя всё — не физическую грязь, а сам факт того, что он позволил Уиллу видеть его таким. Но не полностью, — поправил он себя. — Он видел только то, что я позволил ему увидеть. Или то, что он смог разглядеть? Он включил воду, на этот раз горячую — почти обжигающую. Пар наполнил комнату, зеркала запотели, и его отражение исчезло, растворилось в белой пелене. Это было правильно. Сейчас он не хотел видеть себя. Он хотел чувствовать. Ганнибал встал под струи, и горячая вода ударила по его плечам, разгоняя остатки утреннего оцепенения. Он закрыл глаза и позволил воде делать свою работу. Она стекала по его шее, по груди, по животу, собираясь в ложбинках мышц, и каждый ручеёк был как язык, вылизывающий его тело, как это делал Уилл всего несколько часов назад. Но теперь не было губ Уилла. Была только вода. Горячая, безжалостная, чистая. Он взял флакон геля для душа — своего, итальянского, с ароматом бергамота, апельсина и кедра. Выдавил на ладонь щедрую порцию, растёр, и комната наполнилась сложным, многогранным запахом. Ганнибал начал мыться, но на этот раз медленно, почти ритуально. — Ты наслаждался этим! — Сказал он себе без осуждения. — Ты наслаждался болью, потому что она была от него. — Простанав. Он опустил руки ниже, на живот — плоский, твёрдый, с едва заметной дорожкой волос, спускающейся к паху. Здесь, на коже, всё ещё оставались следы от клубничного ликёра — въедливые, сладкие пятна, которые вода смывала неохотно. Ганнибал тёр их с особенным ожесточением, как будто пытался стереть не просто грязь, а сам факт своего унижения. Но чем больше он тёр, тем ярче вспоминалось: руки Уилла, развязывающие его, губы Уилла на его члене, глаза Уилла, смотрящие на него с высоты, когда он медленно опускался, принимая его в себя. — Чёрт! — Выдохнул Ганнибал, прислоняясь лбом к холодной кафельной стене. Вода лилась по его спине, горячая, почти невыносимая, но внутри него горело ещё более сильное пламя. Желание. Не просто сексуальное — нет. Желание владеть. Вернуть контроль. Но не так, как это сделал Уилл — грубо, примитивно, по-животному. Ганнибал хотел создать нечто изысканное. Наказание, которое станет искусством. Пытку, которая будет казаться лаской. Унижение, которое Уилл примет как высшую форму любви. Он выпрямился, повернулся лицом к струям и позволил воде бить прямо в грудь, в лицо, заливая глаза, рот, заставляя задыхаться. Это было очищение. Омовение перед великим действом. Затем он взял мочалку — не из дешёвого поролона, как у Уилла, а из натуральной люфы, грубой, почти абразивной. Ганнибал намылил её и принялся тереть себя — методично, с силой, до красноты. Он тёр спину, до которой не мог дотянуться, используя длинную ручку щётки. Он тёр поясницу, ягодицы, заднюю поверхность бёдер. Он тёр свои ноги — от щиколоток до колен, от колен до паха, и когда мочалка коснулась мошонки, он замер, чувствуя, как острая боль смешивается с удовольствием. — Уилл! — Прошептал он в струи воды. — Ты даже не представляешь, что я для тебя приготовил! — Простонал он. Он выключил воду. Тишина ударила по ушам, такая же оглушительная, как грохот водопада секунду назад. Ганнибал стоял в душевой кабине, стекая, и смотрел на свои красные, растёртые ноги. Я готов, — подумал он. — Моё тело чисто. Теперь — разум. Он вышел из душа и, наконец, взял полотенце — огромное, махровое, пахнущее лавандой. Ганнибал вытерся не спеша, проводя полотенцем по каждому сантиметру кожи, впитывая влагу, возвращая себе ощущение сухости и контроля. Затем он накинул халат — тёмно-синий шёлк, купленный во Флоренции, — и прошёл в гардеробную. Здесь, среди идеально развешанных костюмов, рубашек, галстуков и запонок, Ганнибал чувствовал себя в своей стихии. Он выбрал одежду для предстоящего дня: серые брюки, белую рубашку с запонками в виде черепов (ирония, которую оценит только он сам), тёмно-бордовый жилет и пиджак в тонкую полоску. Одеваясь, он представлял, как будет выглядеть через три месяца, когда план созреет. Как будет смотреть на Уилла, распятого на его обеденном столе. Как будет кормить его с рук, как ручного зверя. Как будет входить в него медленно, под аккомпанемент стонов, которые никто не услышит. — Ты мой! — Сказал он своему отражению в полный рост. — Ты всегда был моим. Ты просто ещё не знал этого. — Он закончил одеваться, спустился на первый этаж и прошёл на кухню. Прошёл на кухню, где царил идеальный порядок — медные кастрюли блестели, ножи были разложены по магнитной ленте, разделочные доски вымыты и высушены. Ганнибал открыл холодильник и окинул взглядом содержимое: мраморная говядина, фуа-гра, трюфели, несколько видов сыра, свежие овощи и… специальный заказ. В самом низу, в вакуумной упаковке, лежало сердце. Оленье. Он специально попросил знакомого фермера привезти его — не для еды, нет. Для символа. — Сердце! — Прошептал Ганнибал, доставая упаковку. — Ты будешь главным блюдом, Уилл. Ты съешь его и поймёшь, что я дарю тебе свою силу. — Он убрал сердце обратно и закрыл холодильник План был готов. Оставалось лишь дождаться подходящего момента. Трёх месяцев. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Уилл забыл об осторожности. Чтобы он почувствовал себя в безопасности. Чтобы он пришёл. Ганнибал подошёл к окну, выходящему на сад. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Он улыбнулся. — Через три месяца, Уилл. Ты проснёшься на моём столе. И тогда… тогда ты узнаешь, каково это — быть по-настоящему увиденным. — Прошептал он. Он постоял у окна ещё несколько минут, глядя на серое небо и мокрые ветви деревьев. Но чем дольше он стоял, тем тяжелее становилось у него на душе. Дом, который всегда был его убежищем, его крепостью, сейчас казался ловушкой. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком много места для воспоминаний, которые он не хотел прокручивать снова и снова. Ганнибал резко развернулся и направился к выходу. Он не мог оставаться здесь. Не сейчас. Ему нужно было другое пространство — привычное, контролируемое, где он был хозяином, а не пленником собственных мыслей. Офис. Его психиатрический кабинет. Там он мог думать. Там он мог планировать. Там он мог быть тем, кем был всегда — архитектором, а не материалом. Он снова сел в Бентли, завёл двигатель и выехал на трассу, направляясь в центр города. Дождь усилился, и дворники мерно скребли по лобовому стеклу, сгоняя воду. Ганнибал вёл машину спокойно, уверенно, но в его голове всё ещё звучал голос Уилла. И этот голос не давал ему покоя. — Ты не убежишь от меня, Уилл. — Сказал он вслух, сворачивая на улицу, где находился его офис. — И я не убегу от тебя. Мы встретимся снова. И тогда… тогда игра начнётся по-настоящему. Он припарковался, вышел из машины и поднялся в свой кабинет. Там было тихо, пахло кожей и деревом. Ганнибал закрыл дверь, прошёл к своему столу и сел в кресло. Он открыл ноутбук, но вместо работы уставился на тёмный экран. Перед глазами всё ещё стояло лицо Уилла — в тот момент, когда он кончал, сжимая член Ганнибала изнутри. — Ты будешь наказан! — Прошептал Ганнибал. — Но наказание будет таким сладким, что ты сам попросишь о повторении. —Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В кабинете было тихо. Только дождь за окном и его собственное дыхание. И где-то глубоко внутри — тикающие часы, отсчитывающие время до того дня, когда Уилл Грэм проснётся на его столе. Уилл сбежал. Как всегда. Испугался глубины бездны, в которую они вместе заглянули. Он вылетел из собственного дома, даже не оглянувшись. Босые ноги скользили по мокрой траве двора — холодной, колючей, с росой, которая мгновенно промочила ступни до костей. Рубашка, старая фланелевая, в красную клетку, была накинута на плечи, но не застёгнута, и ветер хлестал её полы, как рваные крылья. Холодный утренний воздух впивался в разгорячённую кожу, и это было почти приятно — физическое напоминание о том, что он ещё жив. Что тело ещё принадлежит ему, а не тому, кого он оставил связанным на диване в своей собственной гостиной. Ключи всё ещё были в замке зажигания — он никогда не вынимал их, и это было одной из тех маленьких привычек, которые Ганнибал назвал бы «очаровательной беспечностью», а Джек — «идиотизмом». Уилл рванул дверцу, упал на водительское сиденье, ударившись коленом о руль, и вдавил педаль газа в пол, даже не пристегнувшись. Двигатель закашлял — старый «шевроле» не любил резких стартов, — потом взревел, набирая обороты, и гравий взметнулся из-под колёс, хлестнул по днищу, как картечь. Машина вылетела на просёлочную дорогу, поднимая за собой облако пыли, в котором смешались запахи бензина, сырой земли и чего-то сладковато-гнилостного — возможно, дохлого зверька где-то в придорожных кустах. В зеркале заднего вида его собственный дом — этот неказистый, захламлённый, пахнущий псиной и револьверной смазкой дом — становился всё меньше, превращаясь в пятно, в точку, в смутное воспоминание. Но внутри, на диване, оставался он. Связанный. Беспомощный. С клубничными разводами на белоснежной рубашке, которую Уилл так и не снял с него. Уилл представил, как Ганнибал сейчас лежит там — запястья зафиксированы за спиной, ремень врезается в кожу, голова откинута на подушку дивана, а на губе засохла капля крови, которую Уилл выпил минуту назад. Эта картина жгла изнутри, как раскалённый прут. Воспоминание жгло. Оно сидело под веками, на языке, в каждом нервном окончании. Уилл сжал руль так, что побелели костяшки. Его руки всё ещё дрожали — не от холода, не от страха. От адреналина. От невыносимого, пьянящего ощущения власти, которое он испытал всего час назад. Власти над тем, кого боятся все. Власти над монстром, который сам считал себя богом. — Я связал Ганнибала Лектера! — Пронеслось в голове, и эта мысль была настолько абсурдной, настолько неправильной, что он едва не рассмеялся вслух. — Я связал его в своём доме. Своей верёвкой. Измазал клубничным ликёром. А потом... — П-потом я сидел на нём. На его члене. Скакал, как ненормальный, с ножом в руке. — Он провёл ладонью по лицу, ощущая щетину, сухость во рту и привкус — клубничный ликёр, смешанный с кровью. — Его кровь! — Подумал Уилл. — Я укусил его губу до крови, когда целовал. И он застонал. Этот чёртов монстр застонал подо мной! — Чуть ли не Прокричал он на весь салон машины. Дорога виляла между деревьями, как змея, спасающаяся от хищника. Утреннее солнце только-только начало подниматься из-за горизонта, и его косые лучи пробивались сквозь листву, рисуя на капоте машины пляшущие блики — золотистые, дрожащие, почти гипнотические. Они скользили по тёмному металлу, по треснувшему лобовому стеклу, по побелевшим костяшкам пальцев, сжимающих руль. Асфальт здесь был старым, в глубоких трещинах, кое-где проросшим пыреем и подорожником. Местами дорога сужалась до одной полосы, и по бокам вздымались канавы, заполненные дождевой водой цвета ржавчины, в которой плавали дохлые стрекозы и пустые банки из-под пива. Уилл не сбавлял скорости. Спидометр показывал семьдесят пять — для этой разбитой просёлочной дороги это было безумием. Каждый стык асфальта отзывался глухим ударом в подвеске, каждая выбоина заставляла руль вибрировать в ладонях, передавая дрожь в плечи, в позвоночник, в зубы. Где-то в бардачке звякнула пустая бутылка из-под виски — Уилл даже не помнил, когда он её туда засунул. Вчера? Неделю назад? Время потеряло смысл после того, как Ганнибал впервые посмотрел на него не как на пациента, а как на добычу. Ему нужно было прочистить голову. Ему нужно было забыть, как Ганнибал выгибался под ним, как его пальцы сжимались в кулаки за спиной, как он прорычал сквозь зубы: «Ты заплатишь». Но это прозвучало не как угроза. Это прозвучало как обещание. Как любовное признание, облечённое в жестокость. Голос Ганнибала, низкий, вибрирующий, с хрипотцой, которая появлялась только в моменты, когда маска трескалась, — этот голос всё ещё звучал в ушах Уилла, накладываясь на шум двигателя и свист ветра в разбитом окне. Он нажал на газ сильнее. Стрелка спидометра перевалила за восемьдесят. В салоне пахло потом — его собственным, едким, с кисловатым оттенком, смешанным с запахом дешёвого табака, въевшегося в обивку сидений за много лет. И под всем этим — сладкий, приторный аромат клубничного ликёра, который пропитал его одежду, волосы, кожу. Уилл ненавидел этот запах. И одновременно он хотел вдыхать его снова и снова, потому что этот запах был запахом Ганнибала — связанного, беспомощного, но всё равно опасного. Он попытался переключить мысли на что-то рациональное. На убийцу, о котором ему ещё не сообщили, но чутьё уже гудело. Думай как профилер, — приказал он себе. — Представь место преступления. Розариум. Заброшенный ботанический сад. Жертва, выставленная напоказ. Крылья из перьев. Трещины на коже. Искусственное старение. Убийца создаёт миф... Но вместо холодного, хирургического анализа мозг Уилла сделал неожиданный кульбит. Образ крылатого трупа вдруг трансформировался во что-то другое. Руки, связанные за спиной. Шёлк верёвок, впивающийся в кожу. И лицо. Не лицо жертвы — лицо Ганнибала. Это лицо, искажённое не болью, а наслаждением. Глаза, полуприкрытые, с расширенными зрачками, в которых тонул свет. Губы, приоткрытые, влажные, с капелькой крови. Воспоминание нахлынуло солёной волной, сбивая дыхание. Он сидел на Ганнибале сверху. Бёдра двигались сами, без команды, в ритме, который Уилл не выбирал — этот ритм выбрало его тело, жадное, голодное, звериное. Член Ганнибала был внутри него — твёрдый, горячий, пульсирующий, и каждый раз, когда Уилл опускался до основания, ему казалось, что его разрывают изнутри, но боль была сладкой, желанной. Он смотрел в лицо Ганнибала — и видел, как трескается маска. Как под безупречной вежливостью проступает нечто первобытное, тёмное, голодное. И это нечто смотрело на Уилла с восхищением. Он был абсолютно беспомощен — и это, чёрт возьми, заводило Уилла ещё больше. Обычно Уилл не любил контроль. Контроль означал ответственность, означал выбор, а выбор всегда был мучительным. Но сейчас, сидя на члене Ганнибала... Он смотрел на лицо Ганнибала. Обычно Ганнибал Лектер носил маску: вежливую улыбку, спокойный взгляд, идеальный порядок в каждой черте. Но сейчас маска треснула. Ганнибал не улыбался. Не усмехался. Не смотрел с вызовом. Впервые за всё время их знакомства Уилл увидел на его лице растерянность. Да, именно растерянность — смешанную с голодом, с яростью, с чем-то ещё, что Уилл не мог идентифицировать. Может быть, это было восхищение. Может быть, любовь. — Ты… — Выдохнул Ганнибал, и его голос сорвался, когда Уилл снова опустился на него, принимая член до конца..... И он ускорился. Бёдра двигались с яростной, почти звериной настойчивостью, и каждый толчок заставлял Ганнибала издавать низкие, гортанные звуки — не стоны, скорее рычание, вибрацию, которую Уилл чувствовал всем телом. Верёвки на запястьях Ганнибала натягивались до предела, и Уилл видел, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. Он хотел вырваться. Он хотел прикоснуться. Но не мог.... И это было прекрасно! Уилл провёл свободной рукой по лицу Ганнибала — по скуле, по шее, по ключице, выступающей из расстёгнутой рубашки. Кожа была горячей, влажной, и под пальцами бился пульс — бешеный, сбитый, как у загнанного зверя. Уилл вдавил ногти в шею Ганнибала, оставляя полумесяцы, и тот дёрнулся — не от боли, от удовольствия..... — Кончи в меня! — Выдохнул Уилл. Он наклонился и впился поцелуем в кровоточащую губу Ганнибала, всасывая металлический привкус, смешанный со сладостью клубничного ликёра. И в тот же миг почувствовал, как тело Ганнибала выгибается под ним, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячим, густым семенем, заполняя Уилла, клеймя его изнутри.... Ганнибал улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Уилла всегда пробегали мурашки. Кривой, хищной, с капелькой крови на губе. — О, дорогой Уилл...... — Резко в голове Уилла воспоминания обрывается. Уилл открыл глаза, не понимая, где находится. Перед ним была дорога. Дорога, которую он почти не видел. Он снова отвлёкся. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, член пульсировал — тело отзывалось на воспоминание так же остро, как несколько часов назад. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. В паху было тесно и влажно. — Чёрт. — Прошептал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он снова посмотрел на дорогу — и успел вовремя. На повороте, из-за кустов, выскочил олень. Крупный, с ветвистыми рогами, он замер на секунду, глядя на машину огромными чёрными глазами, полными ужаса и непонимания. Уилл вдавил педаль тормоза, но покрышки заскользили по мокрому асфальту. Машину занесло влево, потом вправо, и олень исчез в клубах пыли — то ли убежал, то ли Уилл сбил его, он не понял. Шевроле чиркнул боком по придорожным кустам, ветки заскрежетали по дверям, и машина остановилась, уткнувшись передним бампером в насыпь. Тишина. Только хруст веток под колёсами и тяжёлое дыхание Уилла. Он сидел, вцепившись в руль, и смотрел на треснувшее лобовое стекло, на котором разбежалась тонкая паутинка — теперь уже вторая за это утро. Он не сбил оленя. Олень убежал. Но Уилл знал, что это было предупреждение. — Ты не можешь так ехать! — Сказал он себе. — Ты убьёшь себя. Или кого-нибудь ещё. — Он сделал глубокий вдох, заставил себя выпрямиться, отъехал назад, развернулся и продолжил путь. Но мысли не отпускали. Каждые несколько минут перед глазами вспыхивало лицо Ганнибала — расслабленное, почти беззащитное, с приоткрытыми губами и чёрными безднами зрачков. Уилл сжимал руль, стискивал зубы, но видение возвращалось. И каждый раз он терял контроль над машиной. Ещё один поворот — и он чуть не влетел в грузовик, выехавший на обгон. Ещё один — и он пролетел перекрёсток на красный свет, чудом не задев женщину с коляской. К тому моменту, когда он наконец выехал на шоссе, ведущее к городу, Уилл был мокрым от пота, пальцы ныли от напряжения, а в голове звенела пустота. Он остановился на обочине, выключил двигатель и просто сидел, глядя на бесконечную серую ленту асфальта, уходящую вперёд. — Ганнибал! — Прошептал он. "Ты меня убьёшь. Даже не прикасаясь." — Прокручивал Уилл у себя в голове. И в этот момент завибрировал телефон. Уилл вздрогнул, вытащил аппарат из кармана куртки. Экран светился холодным белым светом, на котором высвечивалось имя: Джек Кроуфорд. Четыре пропущенных вызова до этого. Уилл не слышал их — или не хотел слышать. Первым движением было сбросить. Но телефон зазвонил снова. И снова. На пятый раз Уилл провёл пальцем по экрану и поднёс трубку к уху. — Грэм, чёрт возьми, ты где? — Голос Джека ворвался в салон, резкий, требовательный, с хрипотцой человека, который не спал всю ночь. — Тебе звонили уже пять раз! Пять, мать твою! Ты что, оглох? — Дорога. — Выдавил Уилл. Голос звучал хрипло, чуждо — будто принадлежал не ему, а кому-то другому. — Я… еду. — Ты пил? — Джек мгновенно уловил странные нотки. — У тебя голос странный. И дышишь как после марафона. — Не пил! — Уилл потёр лицо ладонью, ощущая щетину и сухость во рту. — Просто… не выспался. — Ага. — Джек не поверил. Это было слышно даже сквозь помехи. — Слушай, Грэм. Труп. В розариуме за городом. Старый ботанический сад, тот, что закрыли лет десять назад. Местные нашли сегодня утром — двое подростков, решили покурить в тихом месте. Накурились до чертиков, а потом нашли это. — Сейчас они в истерике. Это… — Он замолчал, и Уилл услышал, как Джек переводит дыхание. — Грэм, это не обычное дело. Даже для нас. Ты нужен мне там. Срочно. — Даю сорок минут! — Ответил Уилл и сбросил звонок. Он посидел ещё минуту, глядя на треснувшее лобовое стекло. Розариум. Труп. Работа. Хорошо. Работа отвлечёт. Работа — это то, что он умеет. То, в чём он никогда не сомневался. Уилл завёл двигатель со второй попытки и развернулся, выезжая на шоссе. А в это время, за несколько часов до звонка, другой мужчина уже стоял на пороге дома Уилла. Джек Кроуфорд не спал всю ночь. Бессонница мучила его уже третью неделю — с тех пор, как в городе появился новый серийный убийца. Тот, кто превращал людей в статуи. Тот, кто шил рты шёлком и вплетал перья в крылья. Джек видел его почерк в трёх трупах за последние двадцать дней, и каждый раз тело находили в неожиданном месте — в парке, в заброшенной церкви, в старом театре. Всегда одетое. Всегда с крыльями. Всегда с трещинами на коже, как у древней фрески. Он ворочался в постели до двух, потом встал, выпил виски — горького, обжигающего, — и сел за стол, перебирая улики. Фотографии жертв были разложены веером: мужчины и женщины, от двадцати до пятидесяти, с лицами, застывшими в выражении отрешённого покоя. Ни боли. Ни страха. Будто они согласились. Будто их убедили. К четырём утра Джек понял, что не уснёт. Он оделся, налил термос кофе — чёрного, крепкого, без сахара, — и выехал из дома. Не в участок. Нет. Его ноги сами принесли его к дому Уилла Грэма. Он припарковал машину в сотне метров, чтобы не шуметь двигателем. Выключил фары, посидел минуту, глядя на тёмные окна. Света не было. Только луна отражалась в мутных стёклах, и где-то внутри, в глубине дома, горела одна-единственная лампочка — тусклая, желтоватая, похожая на глаз умирающего светлячка. Уилл обычно не выключал свет на кухне — боялся споткнуться ночью о собак. Значит, он был дома. Или кто-то другой. Джек вышел из машины. Ночной воздух был холодным, с запахом сырой земли и прелых листьев. Где-то вдалеке лаяла собака — не из тех, что у Уилла, а чужая, тоскливая, с надрывом, который резал слух. Луна пряталась за облаками, и тени деревьев лежали на земле, как сломанные кости. Он двинулся к крыльцу, стараясь ступать бесшумно. Гравий хрустел под ботинками, и каждый шаг казался выстрелом в тишине. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, от предчувствия. Джек знал это чувство: оно приходило перед тем, как он открывал дверь в комнату, где лежал труп. Перед тем, как видел нечто, что нельзя было забыть. Ключ скрипнул в замке — Джек Кроуфорд обладал дубликатом на случай «чрезвычайных обстоятельств». Так он оправдывал это перед самим собой. Перед Уиллом он сказал бы: «Ты мог быть в опасности. Я должен был проверить». Но сейчас, в предрассветной мгле, Джек знал, что врёт. Ему просто нужно было увидеть. Убедиться. Понять, что происходит с его лучшим профайлером, который в последние недели стал чужим. Он переступил порог, и воздух ударил ему в лицо: густой, спертый, с примесью пыли, собачьей шерсти, старой древесины и едкого сладковатого запаха, который он с опозданием опознал как клубничный ликёр. Джек поморщился. Уилл не пил сладкое. Уилл пил виски, горький, как его душа. Клубника здесь была чужеродной, как цветок в танке. В гостиной царил хаос. Диван был сдвинут, подушки разбросаны, на полу — пустая бутылка из-под ликёра, опрокинутая набок, и тёмное пятно, впитавшееся в старый ковёр. Собаки — все четыре — сидели в углу, прижавшись друг к другу, и смотрели на Джека с тревогой, не рыча, но и не виляя хвостами. Они знали, что что-то не так. Джек это чувствовал нутром. И тогда он его увидел. Фигура в центре комнаты казалась инородным телом, брошенным в этот хаос случайной рукой. Ганнибал Лектер, облаченный в руины дорогого костюма, лежал на диване — на том самом диване, где Уилл обычно спал, свернувшись калачиком. Его руки были жёстко скручены за спиной — Джек разглядел ремень, тот самый, который он видел на Ганнибале на прошлой неделе, тонкая чёрная кожа, итальянская работа, с пряжкой из матового серебра. Голова бессильно упала на грудь, пряди тёмно-русых волос скрывали лицо, но Джек узнал бы эту фигуру где угодно. Даже связанную. Даже униженную. На белоснежной ткани рубашки, там, где должен был сиять идеально выглаженный египетский хлопок, — вместо этого Джек видел «похоть» доктора Лектера. Буквально. Клубничные разводы расползались по груди, по животу, по рукавам, смешиваясь с чем-то ещё — потом, возможно, или чем-то более интимным. Ганнибал был абсолютно неподвижен, картина полного поражения. Но даже в этой позе, со связанными руками и запекшейся кровью на губе, он оставался величественным. Как падший ангел, которого скинули с небес, но не сломали. Джек Кроуфорд замер. Его аналитический ум, привыкший к самым мрачным головоломкам — к расчленённым телам, к серийным убийцам, к лабиринтам человеческой жестокости, — на мгновение отказал. Лектер. Связанный. В доме Грэма. Логика не находила точек опоры. Он сделал шаг назад, прижимаясь спиной к дверному косяку. Дерево было холодным, шершавым, пахло старой краской. Собаки заскулили — тихо, жалобно, как будто просили его уйти. Или остаться. Джек не знал. — Ладно. — Выдавил он, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Зайду в другой раз. — Прошептал он. Он вышел, притворил дверь, и только тогда, оказавшись в пространстве, пахнущем свежим воздухом и бензином, сделал глубокий вдох. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле. Он прислонился к стене дома, закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыло это зрелище: Ганнибал Лектер, связанный, как животное, в доме человека, который должен был его бояться. Или ненавидеть. Или — Джек не знал, что. Его рука сама потянулась к телефону. Инстинкт следователя, въевшийся в кровь за двадцать пять лет службы, приказал: зафиксируй. Джек вернулся в дом — быстро, бесшумно, как учили в академии, стараясь не смотреть на лицо спящего пленника, — и сделал несколько четких кадров. Щёлк. Ганнибал, крупным планом, лицо, скрытое волосами, подбородок с едва заметной щетиной, губы с запекшейся кровью. Щёлк. Общий план — связанные руки, ремень, впившийся в запястья, багровые полосы на коже. Щёлк. Клубничные пятна на белой рубашке, расползающиеся по животу, и тёмное пятно на ширинке брюк — там, где ткань была влажной и смятой. На последнем снимке Ганнибал, словно почувствовав незримое внимание, дрогнул — веки задрожали, дыхание сбилось, и он глубже ушёл в беспокойный сон, пытаясь скрыться от реальности. Или от Джека. Джек убрал телефон, вышел на крыльцо и, не оглядываясь, направился к своей машине. Гравий хрустел под ботинками, и этот звук был единственным в утренней тишине. Птицы молчали. Даже ветер затих, словно природа затаила дыхание. Он сел за руль, завёл двигатель, но не тронулся с места. Сидел, сжимая руль, глядя на дом Уилла через лобовое стекло. Окна были тёмными, занавески задёрнуты. Где-то там, внутри, на диване, лежал Ганнибал Лектер. Связанный. Беспомощный. И Уилл, который сделал это с ним — или позволил сделать это с собой? Джек не знал. Он не хотел знать. Но мозг, предательский мозг, уже рисовал картинки. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло: Уилл, обнажённый, с ножом в руке, сидит сверху на Ганнибале. Бёдра двигаются в медленном, ритмичном танце. Лицо Уилла — искажённое не болью, а наслаждением, влажное от пота, с прикушенной губой. А Ганнибал — внизу, связанный, но смотрящий на Уилла с таким голодом, что у Джека перехватывает дыхание. Этот взгляд. Джек видел его однажды — на допросе, когда убийца смотрел на свою жертву, уже мёртвую, и в его глазах была не ненависть, а любовь. Извращённая, больная, но любовь. — Чёрт! — Прошептал Джек, открывая глаза. Ладони вспотели, в паху стало тесно — тело предательски откликнулось на образы, которые он не должен был видеть. Он ударил кулаком по рулю, один раз, сильно, и боль в костяшках отрезвила. "Почему я это представляю?" — Подумал он с отвращением к самому себе. "Они оба мужчины. Уилл — мой друг. Ганнибал — подозреваемый. Это неправильно." Но образ не уходил. Наоборот, он становился ярче. Джек представил, как Ганнибал стонет — низко, гортанно, как рычит раненый зверь, — когда Уилл опускается на него до основания. Представил, как пальцы Уилла впиваются в плечи Ганнибала, оставляя багровые полумесяцы. Представил, как их губы встречаются — в поцелуе, больше похожем на драку, с кровью и клубничным привкусом. Остановись, — приказал он себе. — Это не твоё дело. Это не твоя фантазия. Но тело не слушалось. Джек почувствовал, как член напрягся, прижимаясь к ширинке, и это было унизительно — сидеть в машине, перед домом, где только что видел связанного человека, и возбуждаться от мысли о том, как этот человек занимается сексом с его лучшим профайлером. Он закусил губу до крови, включил передачу и выехал на трассу. Ветер ворвался в открытое окно, холодный, резкий, и Джек подставил ему лицо, надеясь, что это сдует наваждение. Но образы остались. Они въелись под веки, как клубничный ликёр въелся в рубашку Ганнибала. Он проехал около мили, когда телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Джек вздрогнул — не от неожиданности, а от благодарности за отвлечение. Он схватил трубку, даже не глядя на экран. — Кроуфорд. — Сэр, у нас тело. — Голос молодого детектива, задыхающегося, с нотками паники. — В старом ботаническом саду. Розариум. Местные нашли. Это… сэр, это нечто. — Что значит «нечто»? — Джек прижал телефон к уху, сворачивая на обочину. Двигатель чихнул и заглох. — Там… крылья. И одежда. И трещины на коже. Я не могу объяснить. Вы должны приехать. — Координаты сбрось. Буду через час. — Джек сбросил звонок и посидел минуту, глядя на дорогу. Розариум. Труп с крыльями. Это отвлекало. Это была работа. Это было то, что он умел. В отличие от того, что творилось в доме Уилла. Он завёл машину, развернулся и поехал в сторону ботанического сада. По пути он пытался не думать о Ганнибале — о его связанных руках, о клубничных пятнах, о том, как Уилл, должно быть, смотрел на него сверху вниз, с ножом в руке. Но мысли возвращались, как мухи на падаль. "Что они делали прошлой ночью?" — Спрашивал он себя. "Это было насилие? Или игра? Или что-то среднее?" Он представил, как Уилл затягивает узлы на запястьях Ганнибала — медленно, с наслаждением, как затягивают галстук перед зеркалом. Как Ганнибал смотрит на него — не с ненавистью, а с предвкушением. Как Уилл наклоняется и шепчет что-то на ухо, и Ганнибал улыбается — той самой улыбкой, от которой у Джека всегда бежали мурашки по спине. — Хватит! — Вслух сказал он и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула вперёд, и ветер завыл в открытых окнах, заглушая мысли. Он прибыл через пятьдесят минут. Розариум встретил его запахом — сладким, приторным, с гнилостной ноткой, который смешивался с утренней росой и бензином. Старые кованые ворота были распахнуты, за ними виднелась толпа полицейских, криминалистов в белых комбинезонах и жёлтая лента оцепления, трепещущая на ветру. Джек вышел из машины и сразу же утонул в этом запахе. Розы. Тысячи роз — красных, белых, чёрных, жёлтых, лиловых, — они росли повсюду, обвивали стволы деревьев, карабкались по стенам старых парников, создавая живые арки и беседки. Лепестки устилали землю, хрустели под ногами, пахли пыльцой и увяданием. Трава была по пояс, влажная, и каждое движение Джека заставляло её шелестеть, выпуская облачка спор. Между розами росли наперстянки, акониты, львиные зевы — вся эта растительность пахла сладко, приторно, с гнилостной ноткой. Воздух был тяжёлым, насыщенным эфирными маслами и спорами плесени. Он двинулся по тропинке, усыпанной лепестками, и вскоре увидел постамент — гранитный, покрытый мхом и лишайником. На постаменте сидела жертва. Мужчина. Лет сорока — сорока пяти. Бледный, с аристократичным лицом, застывшим в выражении отрешённого покоя. Он был одет — в чёрный бархатный сюртук, расшитый серебряной нитью, в белую льняную рубашку с кружевными манжетами, в чёрные суконные брюки и высокие шнурованные ботинки. На пальцах — массивные серебряные перстни с тёмными камнями. На шее — ожерелье из бледно-розового жемчуга, порванное в нескольких местах, так что жемчужины свисали, как слёзы. Но самое поразительное — крылья. Огромные, из сотен перьев: павлиньих, вороньих, соколиных, лебединых. Каждое перо было аккуратно вплетено в проволочный каркас и закреплено на лопатках жертвы рыболовными крючками. Крылья шевелились на ветру, издавая сухой, шуршащий звук, похожий на шёпот. А лицо… лицо было в трещинах. Глубоких, как на древней фреске, с мхом, проросшим в самых широких разломах. Глаза заменены чёрной смолой. Рот зашит шёлковой нитью — тёмно-красной, почти чёрной. Джек замер, забыв о Ганнибале, об Уилле, о своих фантазиях. Он смотрел на это произведение искусства — потому что это было искусство, чудовищное, но искусство, — и его аналитический ум наконец-то включился. Он обошёл тело, делая мысленные заметки. Трещины — искусственное старение, возможно, химическое. Мох пророс уже после смерти. Крылья крепились мёртвому — крючки вошли без сопротивления. Зашитый рот — последний штрих. Убийца работал с терпением ювелира. — Кто нашёл? — спросил он у подбежавшего детектива. — Двое подростков. Решили покурить. Нашли это и вызвали полицию. Они в истерике, мамочки уже забрали. — Хорошо. Вызовите Грэма. — Сэр, он не отвечает. Я звонил уже пять раз. Джек выругался сквозь зубы. Достал телефон, нашёл номер Уилла. Нажал вызов. Уилл не брал. Джек звонил снова и снова — пять раз, как сказал потом. На шестой Уилл ответил. — Грэм, чёрт возьми, ты где? — рявкнул он. — Я звонил уже пять раз! — Дорога, — голос Уилла был хриплым, чужим. — Я… еду. — Ты пил? — Джек прищурился, хотя Уилл не мог этого видеть. — У тебя голос странный. — Не пил. — Пауза. — Что случилось? — Труп. В розариуме за городом. Старый ботанический сад. Местные нашли сегодня утром. Это… — Джек замолчал, подбирая слова. — Грэм, это не обычное дело. Ты нужен мне там. Срочно. — Даю сорок минут. Джек хотел сказать ещё что-то, но Уилл уже сбросил звонок. Джек убрал телефон и снова посмотрел на тело. На крылья, на бархат, на зашитый рот. И подумал: Ганнибал бы оценил. Эта мысль пришла сама собой, и Джек нестал её отгонять. Уилл прибыл через сорок семь минут. Он вышел из машины, и запах роз ударил в нос. Трава шелестела под ногами, шипы цеплялись за джинсы. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд — холодный, цепкий — уже скользил по саду. Он двинулся по тропинке и вскоре увидел Джека. — Грэм, — Джек кивнул, не улыбаясь. — Иди сюда. Ты должен это увидеть. Уилл подошёл и замер, разглядывая жертву. Он обошёл постамент, изучая каждую деталь: бархат, кружева, трещины, мох, крючки в лопатках. Джек смотрел на него, ждал. Наконец Уилл заговорил. — Это не убийство. Это скульптура. Художник использовал тело как холст. И как манекен. — Умно, — кивнул Джек. — Значит, мы ищем безумного скульптора-модельера. — Или того, кто считает себя богом. — Уилл наклонился, рассматривая трещины. — Жертву перемещали. Следы на подошвах — мох и песок не отсюда. Убийца работал в подвале. Сыром, каменном. Трещины — искусственное старение, возможно, кислотой. Мох пророс после смерти. Крылья крепились мёртвому. Зашитый рот — последний штрих. Убийца терпелив, знает анатомию, имеет доступ к дорогим тканям. Джек слушал, не перебивая. Потом шагнул ближе. — Грэм, а это что у тебя на шее? Уилл инстинктивно поднёс руку к вороту, но было поздно. Джек оттянул ткань и присвистнул. — Следы от укусов. И засосы. Серьёзные. — Он поднял бровь. Уилл отдёрнул воротник, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он знал, что эти следы там есть. Ганнибал впился зубами в его шею, даже будучи связанным. — Не твоё дело, Джек. — Моё, если ты приходишь на место преступления с таким украшением. — Джек говорил вполголоса, но в его голосе сквозило беспокойство. Уилл не ответил. Джек посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом наклонился к самому уху Уилла и прошептал так тихо, что никто из криминалистов не мог услышать: — Это Ганнибал, да? — Спросил Джек у Уилла Уилл замер. Внутри всё оборвалось. Он медленно повернул голову и посмотрел на Джека. В его взгляде не было страха. Не было удивления. Была только холодная, колючая сталь — взгляд человека, который не собирается ничего объяснять и не собирается ничего отрицать. Он просто смотрел, и в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах. Джек выдержал этот взгляд несколько секунд, потом отступил, покачал головой и ничего не сказал. В этот момент телефон Уилла завибрировал. Он вытащил его, глянул на экран. Ганнибал Лектер. Сообщение. Он открыл его, отвернувшись от Джека. «Как твоё самочувствие, дорогой Уилл?» Только это. Ни слова о собаках. Ни слова о месте преступления. Просто вопрос. Уилл убрал телефон в карман, чувствуя, как пальцы дрожат. — Всё нормально. — Сказал он Джеку, хотя оба знали, что это ложь. — Мне нужно кое-куда заехать. Поговорить с… консультантом. — С Лектером? — Джек прищурился. — Да! — Ответил Уилл и, не прощаясь, направился к выходу из розариума. Уилл вышел из розариума, и каждый шаг давался ему с трудом. Ноги увязали в мокрой траве, шипы цеплялись за джинсы, оставляя тонкие царапины на икрах, но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди и пульсирующего жара под воротником куртки — там, где Ганнибал оставил следы укусов. Запах роз преследовал его, въелся в волосы, в одежду, в кожу, смешиваясь с запахом собственного пота и клубничного ликёра, который, казалось, никогда не выветрится. Он не оглядывался. Он знал, что Джек стоит у постамента, смотрит ему вслед, и в этом взгляде — тяжёлом, подозрительном, почти отечески-беспомощном — было столько невысказанных вопросов, что Уилл не мог бы ответить ни на один. Это Ганнибал? — прошептал Джек ему на ухо, и этот шёпот всё ещё звенел в ушах, как натянутая струна, готовая лопнуть. Уилл сел в машину. Дверца хлопнула тяжело, глухо, отсекая запахи сада, но не отсекая мысли. Он завёл двигатель, выехал за ворота и только тогда позволил себе выдохнуть — долго, шумно, как ныряльщик, который слишком долго был под водой. Лобовое стекло было треснутым, и трещина разбегалась от правого края к центру, напоминая о том, как он чуть не разбился утром, думая о Ганнибале. Ганнибал. Имя жгло язык. Уилл произнёс его беззвучно, одними губами, и почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь. Не от страха. От предвкушения. Он достал телефон, открыл сообщение. «Как твоё самочувствие, дорогой Уилл?» Только это. Ни слова о собаках. Ни слова о месте преступления. Просто вопрос. И Уилл понял, что это хуже, чем угроза. Это забота. Настоящая, извращённая, но настоящая. Ганнибал не требовал ответа. Ганнибал не спрашивал, когда он приедет. Ганнибал просто ждал. И это ожидание было самым тяжёлым наказанием из всех. Уилл убрал телефон, сжал руль и поехал. Не домой — к Ганнибалу. Он постоял у окна ещё несколько минут, глядя на серое небо и мокрые ветви деревьев. Но чем дольше он стоял, тем тяжелее становилось у него на душе. Дом, который всегда был его убежищем, его крепостью, сейчас казался ловушкой. Слишком тихо. Слишком пусто. Слишком много места для воспоминаний, которые он не хотел прокручивать снова и снова. Ганнибал резко развернулся и направился к выходу. Он не мог оставаться здесь. Не сейчас. Ему нужно было другое пространство — привычное, контролируемое, где он был хозяином, а не пленником собственных мыслей. Офис. Его психиатрический кабинет. Там он мог думать. Там он мог планировать. Там он мог быть тем, кем был всегда — архитектором, а не материалом. Он снова сел в Бентли, завёл двигатель и выехал на трассу, направляясь в центр города. Дождь усилился, и дворники мерно скребли по лобовому стеклу, сгоняя воду. Ганнибал вёл машину спокойно, уверенно, но в его голове всё ещё звучал голос Уилла. И этот голос не давал ему покоя. — Ты не убежишь от меня, Уилл! — Сказал он вслух, сворачивая на улицу, где находился его офис. — И я не убегу от тебя. Мы встретимся снова. И тогда… тогда игра начнётся по-настоящему. — Проговорил он себе. Он припарковался на стоянке, вышел из машины, поправил пиджак. На нём был безупречный костюм — серые брюки, белая рубашка с запонками в виде черепов, тёмно-бордовый жилет, пиджак в тонкую полоску. Всё сидело идеально, как всегда. Только глаза выдавали: в них всё ещё горел огонь, который зажёг Уилл. Он поднялся на свой этаж, прошёл по коридору, отпер дверь. Кабинет встретил его тишиной — привычной, почти целительной. Тяжёлые шторы были задёрнуты, и только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель, падая на полированный стол из тёмного дерева. Ганнибал закрыл дверь, прошёл к своему креслу и сел. Он всё ещё чувствовал Уилла на себе. Не физически — хотя следы от верёвок на запястьях саднили при каждом движении, а на губе ещё не зажила ранка от укуса. Нет. Он чувствовал его иначе. Присутствие. Взгляд. Тяжесть бёдер, сжимающих его член. Тот момент, когда Уилл опускался на него до основания, и мир сузился до точки их соприкосновения. Ганнибал откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В темноте под веками снова вспыхнуло лицо Уилла — искажённое наслаждением, влажное от пота, с прикушенной губой. И он почувствовал, как в штанах становится тесно. Член набух, прижимаясь к ширинке, и Ганнибал открыл глаза, посмотрел вниз. На серой ткани брюк обозначился отчётливый бугор. Он не стал сдерживаться. Не видел смысла. В кабинете никого не было. Только он и его воспоминания. Ганнибал медленно расстегнул ремень, затем пуговицу на брюках, затем молнию. Ослабил давление, но не стал снимать брюки полностью — только приспустил их вместе с нижним бельём, освобождая член. Тот был твёрдым, пульсирующим, с капелькой прозрачной смазки на головке. Ганнибал обхватил его пальцами — длинными, музыкальными, с идеально остриженными ногтями, — и провёл большим пальцем по головке, собирая влагу. Он закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и позволил фантазии захватить его. Уилл сидит на нём сверху. Как тогда. Бёдра двигаются медленно, почти лениво, и каждый раз, когда Уилл опускается до основания, Ганнибал чувствует, как внутренности Уилла сжимаются вокруг него, горячие, влажные, живые. Уилл стонет — негромко, сдавленно, — и его член, твёрдый, пульсирующий, трётся о живот Ганнибала, оставляя влажный след. Ганнибал хочет коснуться его, но не может — руки связаны за спиной. И это унижение, эта беспомощность делает всё только острее. Уилл наклоняется, и его губы касаются губ Ганнибала. Поцелуй — жёсткий, почти звериный, с привкусом крови и клубники. Уилл кусает его нижнюю губу, и Ганнибал стонет прямо в рот Уилла, чувствуя, как оргазм накатывает, как тело выгибается, как семя горячими толчками вырывается в Уилла, заполняя его, клеймя изнутри. Ганнибал кончил — резко, сильно, с низким гортанным рыком, который, кажется, разнёсся по всему пустому кабинету. Семя брызнуло на его пальцы, на рубашку, на жилет, оставляя мутные разводы на безупречной ткани. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на беспорядок, который устроил. — Теперь и этот костюм осквернён. — Прошептал он. — Как и стол. Как и я. Как и Уилл. — Прошептал он. Он взял салфетки из ящика стола, аккуратно вытер пальцы, затем промокнул пятна на рубашке и жилете. Ткань впитала влагу, но разводы остались — если присмотреться, их было видно. Ганнибал посмотрел на себя в зеркало, висящее на стене. Безупречный костюм, идеальная причёска, спокойное лицо. И только небольшие тёмные пятна на жилете выдавали, что здесь произошло. — Ничего. — Сказал он своему отражению. — Я переоденусь. А воспоминания останутся. — Он привёл себя в порядок — застегнул брюки, затянул ремень, поправил рубашку. Пятна на жилете он прикрыл пиджаком. Теперь никто не заметил бы. Но Ганнибал знал. И это знание грело его, как огонь в камине. Он сел в кресло, положил руки на подлокотники и закрыл глаза. План был готов. Оставалось только ждать. Трёх месяцев. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Уилл забыл об осторожности. Чтобы он почувствовал себя в безопасности. Чтобы он пришёл. — Ты придёшь, Уилл. — Прошептал Ганнибал в пустоту кабинета. — Ты всегда приходишь. — Повторил он Он открыл глаза и посмотрел на дверь, ожидая стука. Потому что знал: Уилл не мог не прийти. Не после того, что произошло. Не после сообщения. Не после всего. И стук раздался ровно через час. И Уилл приходит. Ганнибал слышит его шаги в коридоре ещё до того, как раздаётся стук. Уверенные, но неспешные, с лёгкой хрипотцой подошв о ковролин. Ганнибал не встаёт, не шевелится. Он сидит, сложив руки на столе, и смотрит на дверь. — Войдите. — Дверь открывается, и на пороге появляется Уилл. Он выглядит уставшим — под глазами залегли тени, волосы влажные от дождя, одежда помята, на куртке пятна от розовых лепестков и грязи. На шее, поверх воротника, видны багровые следы укусов — те самые, которые Ганнибал оставил прошлой ночью, когда был связан, но не сломлен. Уилл смотрит на Ганнибала — и в его взгляде смешались усталость, гнев, страх и что-то ещё, что Ганнибал не может сразу определить. Желание. Оно пульсирует в каждом сантиметре воздуха между ними. — Я получил твоё сообщение! — Говорит Уилл, закрывая за собой дверь. Его голос звучит хрипло, сорвано — он говорил с Джеком, с криминалистами, с самим собой по дороге. — Как твоё самочувствие? Серьёзно? Это всё, что ты хотел спросить? — Уилл прочитал сообщение ему и смотрел на него и ждал ответа. Ганнибал не отвечает сразу. Он смотрит на Уилла, изучая каждую морщинку на его лице, каждый мускул, напряжённый до предела. Потом медленно встаёт, обходит стол и останавливается в полуметре от Уилла. Так близко, что чувствует его дыхание — горячее, с запахом кофе и мятной жвачки, которой Уилл, должно быть, пытался заглушить вкус роз и смерти. — А что я должен был спросить? — Голос Ганнибала тих, ровен, без единой эмоции. — Как прошёл осмотр трупа? Или Когда ты вернёшься домой? Или, может быть, Что мы будем делать с тем, что произошло между нами? — Констатировал Ганнибал. Уилл усмехается, но в усмешке нет веселья — только горечь. — Домой? У меня нет дома. Есть дом, где живут мои собаки. И есть твой дом, где ты живёшь. И я не знаю, где моё место. — Возможно, тебе не нужно выбирать. — Тихо говорит Ганнибал. — Возможно, ты можешь быть и там, и там. — Ты издеваешься? — Уилл делает шаг вперёд, и теперь они стоят так близко, что их груди почти касаются. Ганнибал чувствует жар его тела — даже сквозь ткань рубашки и пиджака. — Ты меня связал? — Д-да я... Т-тебя связал.... Я использовал тебя. Я заставил тебя кончить в меня. И теперь ты стоишь здесь, в своём идеальном костюме, с идеальной причёской, и говоришь о выборе? — Ответил Уилл не нав договорить Ганнибалу. Ганнибал поднимает запястья, поворачивая их так, чтобы Уилл увидел багровые полосы — следы от верёвок, которые всё ещё саднят. — Я не забыл. — Говорит он. — Я помню каждую секунду. Как ты сидел на мне. Как двигал бёдрами. Как сжимал нож. Как кончил, сжимая меня изнутри так, что я потерял контроль. — Я помню, как ты пах — потом, кровью, клубникой. Я помню, как ты смотрел на меня — сверху вниз, как на побеждённого. Но я не побеждён, Уилл. Я просто… заинтригован. — Заинтригован? — Уилл кривит губы. — Это всё, что ты чувствуешь? — Нет. — Ганнибал делает ещё один шаг, и теперь они стоят вплотную. Он поднимает руку и медленно, почти невесомо, касается пальцами щеки Уилла. Тот вздрагивает, но не отстраняется. — Я чувствую голод. Я чувствую ярость. Я чувствую желание — такое сильное, что оно затмевает всё остальное. Я хочу тебя снова, Уилл. Но не так, как прошлой ночью. Я хочу тебя добровольным. Я хочу, чтобы ты пришёл ко мне сам. Без верёвок. Без ножа. Без ликёра. Просто ты и я. И тогда мы решим, кто мы друг другу. — Высказался Ганнибал. Уилл смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькает что-то — страх, надежда, безумие. Потом он отстраняется, отходит к окну и долго стоит, глядя на серое небо. Ганнибал не мешает. Он садится в кресло для пациентов — то самое, где обычно сидят его клиенты, — и ждёт. — Ты не можешь просто закрыть глаза на то, что произошло. — Говорит наконец Уилл, не оборачиваясь. — Мы не можем притворяться, что этого не было. И мы не можем продолжать, как ни в чём не бывало. Нам нужно… решить. — Решить? — Переспрашивает Ганнибал. — Решить, будем ли мы встречаться? Как обычная пара? Ходить в кино, ужинать при свечах, знакомиться с родителями? — Уилл резко оборачивается. В его глазах — злость. — Не смейся надо мной, Ганнибал. Ты знаешь, о чём я. Мы не обычные. Никогда не будем. Но мы должны решить, что делать с… этим. — С этим. — Повторяет Ганнибал, вставая. Он подходит к Уиллу и встаёт рядом, тоже глядя в окно. Дождь усилился, капли стекают по стеклу, и мир за ним кажется размытым, нереальным. — Я предлагаю не решать сегодня. Я предлагаю просто… побыть вместе. Поговорить. Узнать друг друга заново — без масок, без ролей. Ты уже видел меня без маски, Уилл. Ты видел меня связанным, беспомощным, кончающим от твоих движений. Это больше, чем видел кто-либо. Я хочу увидеть тебя таким же. Не сегодня — когда ты будешь готов. — Ответил он. Уилл молчит. Долго. Так долго, что Ганнибал уже думает, что он уйдёт, не сказав ни слова. Но потом Уилл поворачивается к нему и говорит. — Хорошо.... Давай поговорим. — Договорил Уилл. Они садятся в кресла — друг напротив друга, как на сеансе терапии, только роли смешаны. Ганнибал первым нарушает молчание. — Расскажи мне о себе, Уилл. Настоящем. Не том, которого видят остальные. Каким ты был до того, как стал профилером? — Уилл усмехается, но в этот раз усмешка мягче. — До того? Я строил лодки. Вручную. Дерево, смола, инструменты. Это успокаивало. Когда ты создаёшь что-то своими руками, голова перестаёт шуметь. Все эти голоса — жертв, убийц, — они замолкают. — И что случилось? Почему ты перестал? — Потому что Джек нашёл меня. Сказал, что я нужен. Что могу помогать людям. — Уилл проводит рукой по лицу. — Я думал, это будет временно. Неделя, месяц. А потом… потом я понял, что не могу остановиться. Что мне нравится залезать в головы убийц. Что я сам становлюсь одним из них. — Ты не становишься. — Тихо говорит Ганнибал. — Ты просто… видишь. Это дар, Уилл. Не проклятие. — Дар, который заставляет меня хотеть тебя. — Вырывается у Уилла, и он сам удивляется своим словам. Он встаёт, подходит к Ганнибалу и садится на край его кресла, почти касаясь бедром бедра. — Ты — как магнит, Ганнибал. Я не знаю, что это — твоя уверенность, твой запах, твой голос, — но меня тянет к тебе. Даже когда я злюсь. Даже когда боюсь. Даже когда знаю, что это неправильно. Я чувствую это каждый раз, когда нахожусь рядом с тобой. И это… притягивает меня. Как магнитом. Я хочу тебя не только в постели. Я хочу понимать тебя. Хочу быть рядом, когда ты… когда ты становишься собой. — Ганнибал долго смотрит на него. Его глаза — тёмные, глубокие, с золотистыми искрами в глубине — изучают лицо Уилла, каждую эмоцию, каждое движение зрачков. — Ты говоришь о притяжении. — Медленно произносит он. — О магните. Но что, если я — не просто магнит? Что, если я — центр, вокруг которого ты вращаешься сам, без всякого принуждения? Что, если то, что ты называешь магнетизмом, — это просто твоё собственное желание, которому ты наконец позволил проявиться? — Может быть. — Соглашается Уилл. — Но тогда объясни мне, почему я никогда не чувствовал этого с другими? Почему именно ты? Почему ты, Ганнибал? Ты — психотерапевт. Ты — мой консультант. Ты — мужчина. Всё в этой ситуации кричит «нет», а моё тело кричит «да». И я устал бороться с этим. — Ганнибал поднимает руку и снова касается его щеки — на этот раз смелее, проводя большим пальцем по скуле. — Возможно, потому что я не пытаюсь тебя изменить, Уилл. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Со всеми твоими тенями, страхами, желаниями. Я не боюсь твоей темноты, потому что в ней я вижу отражение своей собственной. — Уилл закрывает глаза, чувствуя тепло пальцев Ганнибала на своей коже. — Это не ответ! — Шепчет он. — Это уклонение. — Это единственный ответ, который у меня есть. — Тихо говорит Ганнибал. — Я не знаю, почему ты притягиваешься ко мне. Я знаю только, что ты притягиваешься. И что я не хочу тебя отпускать. — Нежно Прошептал Ганнибал. Они сидят так несколько минут — Уилл на краю кресла, почти в объятиях Ганнибала, Ганнибал с рукой на его лице. Дождь за окном стихает, и в комнате становится тихо-тихо. — Ты боишься меня? — Вдруг спрашивает Ганнибал. Уилл открывает глаза. — Да. — Честно отвечает он. — Боюсь. Но не так, как ты думаешь. Я не боюсь, что ты причинишь мне боль. Я боюсь, что ты сделаешь меня счастливым. А потом исчезнешь. Или я исчезну. Или мы оба исчезнем в чём-то, из чего нет выхода. — Ганнибал убирает руку и откидывается на спинку кресла. — Это риск. — Соглашается он. — Но любой выбор — это риск. Ты выбираешь каждый день — что надеть, что съесть, с кем разговаривать. Выбрать меня — не самый большой риск в твоей жизни. Самый большой риск — не выбрать ничего. — Уилл смотрит на него долго, пристально, словно видит впервые. — Ты прав. — Говорит он наконец. — Чёрт возьми, ты прав. — Прошептал ответ Уилл. Он встаёт, проходит по кабинету, останавливается у книжного шкафа. Проводит пальцами по корешкам — Бах, Гёте, Ницше, что-то по-французски, что-то по-немецки. — Ты когда-нибудь был влюблён? — Спрашивает он, не оборачиваясь. Ганнибал задумывается. — Влюблён? Нет. Увлекался — да. Желал — да. Но любил… по-настоящему, до потери контроля? Никогда. До тебя. — Уилл оборачивается. В его глазах — удивление. — До меня? — До тебя. — Подтверждает Ганнибал. — Я не знаю, что это — любовь или одержимость. Но я знаю, что ты — первый человек, который заставил меня почувствовать себя… уязвимым. И мне это не нравится. Но я не могу это остановить. — Уилл медленно идёт обратно, останавливается прямо перед Ганнибалом, глядя на него сверху вниз. — Значит, мы оба в одной лодке. — Говорит он. — Оба не знаем, что делаем. Оба боимся. Оба хотим друг друга. Это не много, но это… что-то. — Это всё. — Тихо говорит Ганнибал. — Это больше, чем у большинства людей. — Они замолкают. Тишина становится другой — не напряжённой, а почти уютной. Уилл садится обратно в своё кресло, но теперь не напротив, а рядом, почти вплотную. — Расскажи мне о себе. — Просит он. — Не о том, что ты показываешь пациентам. О настоящем. О том, что ты прячешь. — Ганнибал смотрит на него долгим взглядом. — Ты уверен, что хочешь это знать? — Да. — Хорошо. — Ганнибал откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. — Я родился в Литве. В замке. Моя семья была аристократической, старой, с большими традициями. Мой отец был графом. Моя мать — красавицей, которую выдали замуж в шестнадцать лет. У меня была сестра. Миша. Она была младше. Я любил её больше всего на свете. — Он замолкает, и Уилл видит, как напрягаются его челюсти, как бледнеют костяшки пальцев, сжимающих подлокотники кресла. — Что случилось с Мишей? — Тихо спрашивает Уилл. — Война. — Коротко отвечает Ганнибал. — Зима. Голод. Люди, которые… они съели её. Съели Мишу. А меня заставили смотреть. — Уилл замирает. Он не ожидал этого. Не такой правды. — Ганнибал… — Не надо меня жалеть! — Резко обрывает Ганнибал, открывая глаза. В них нет слёз — только холодная, ледяная ярость. — Жалость оскорбляет память о ней. Я не нуждаюсь в жалости. Я нуждаюсь в понимании. — Я понимаю. — говорит Уилл. — Не жалею. Понимаю. — Они снова замолкают. Дождь за окном прекратился, и в комнату пробивается слабый солнечный свет. — Ты поэтому стал психиатром? — спрашивает Уилл. — Чтобы понимать, как люди становятся монстрами? — Чтобы стать монстром самому. — Поправляет Ганнибал. — И научиться скрывать это. — Уилл кивает. Он не спрашивает, убивал ли Ганнибал. Он знает ответ. Но сейчас ему не нужно это знать. Сейчас ему нужно знать другое. — Ты хочешь быть со мной? — Спрашивает он. — Не как с пациентом. Не как с игрушкой. Как с равным. — Да. — Без колебаний отвечает Ганнибал. — Как с равным. — Тогда давай попробуем. — Говорит Уилл. — Без обещаний. Без гарантий. Просто… попробуем. — Ганнибал улыбается — искренне, тепло, и в этой улыбке нет ни капли хищника. — Хорошо. Без обещаний. — Проговорил он. Они говорят ещё несколько часов. О книгах, о музыке, о том, как Ганнибал учился играть на клавесине, а Уилл — ловить рыбу в реке. О страхах, о снах, о том, как Ганнибал впервые попробовал человеческое мясо эта история заставляет Уилла поморщиться, но он слушает, не перебивая. О том, как Уилл впервые увидел мёртвое тело и не испугался — только заинтересовался. Они спорят о природе зла — холодно, вежливо, с хирургической точностью. Ганнибал утверждает, что зло — это просто отсутствие эмпатии, Уилл — что зло требует осознанного выбора. Никто не уступает, но оба чувствуют, что этот спор никогда не закончится — и это хорошо. — Ты знаешь. — Говорит Уилл, когда за окном уже темнеет. — Я никогда не думал, что буду сидеть в кабинете психиатра и обсуждать, стоит ли мне с ним встречаться. Это звучит как плохая шутка. — Жизнь вообще звучит как плохая шутка. — Отвечает Ганнибал. — Но мы в ней не зрители. Мы актёры. И можем менять сценарий. — Уилл смотрит на часы. Уже вечер. — Мне пора. — Говорит он, вставая. Но в его голосе нет уверенности. Ганнибал тоже встаёт. — Ты в таком состоянии, что не сможешь вести машину. — Говорит он. — Перевозбуждение, усталость, бессонница. Ты врежешься. Останься. —;Уилл хочет возразить, но понимает, что Ганнибал прав. Пальцы дрожат, в висках стучит, и дорога в таком состоянии — смертельный риск. — Хорошо. — Говорит он. — Останусь. Но только на одну ночь. — Только на одну. — Соглашается Ганнибал. Они выходят из офиса, спускаются на лифте, садятся в Бентли Ганнибала. Уилл смотрит на свою старую машину, оставленную на стоянке, и думает, что заберёт её завтра. Или послезавтра. Или, может быть, никогда. Ганнибал ведёт машину медленно, аккуратно, одной рукой — другая лежит на колене Уилла, и это прикосновение обжигает, даже через ткань джинсов. Уилл смотрит на профиль Ганнибала — прямой нос, чёткая линия подбородка, тени под глазами, которые не скрывает даже безупречный макияж. Он думает: «Этот человек — убийца. Этот человек ел других людей. Этот человек сделал меня своим, даже не прикасаясь». И он улыбается — потому что это не пугает его. Это притягивает. Они приезжают в особняк Ганнибала. Внутри тепло, пахнет деревом и лавандой. Ганнибал ведёт Уилла на кухню — огромную, с медными кастрюлями, подвешенными над островком, и длинным столом из тёмного дерева. — Ты голоден? — Спрашивает Ганнибал, снимая пиджак и закатывая рукава. Багровые полосы на запястьях становятся виднее, и Уилл смотрит на них, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна — не вины, а странной, извращённой гордости. — Да. — Говорит он. — Но не хочу ничего тяжёлого. — Тогда я приготовлю что-нибудь лёгкое. — Проговорил Ганнибал. Ганнибал достаёт из холодильника продукты — свежие овощи, рыбу, зелень. Уилл садится за стол и наблюдает. Ганнибал готовит с той же грацией, с какой играет на клавесине или делает харакири. Он режет лосося тонкими, почти прозрачными ломтиками, сбрызгивает лимонным соком и оливковым маслом. Нарезает авокадо — ровными кубиками, не спеша. Рвёт руками рукколу, кладёт её в большую миску. Добавляет кедровые орешки, пармезан, бальзамический крем. Всё это он делает молча, но каждое движение говорит: «Я забочусь о тебе. Я хочу, чтобы тебе было хорошо». Уилл чувствует, как напряжение, которое копилось весь день, начинает отпускать. Ганнибал подаёт блюдо на стол — тартар из лосося с авокадо и рукколой, заправленный лёгким соусом из лимона и оливкового масла. Рядом — тонкие ломтики багета, поджаренного до хруста. Они едят молча, но это молчание не тяготит — оно наполнено смыслом. Уилл смотрит, как Ганнибал подносит вилку ко рту, как жуёт, как облизывает губы, и чувствует, как его тело снова начинает откликаться. Но он не спешит. После ужина Ганнибал ведёт его в спальню. Комната огромная — с высокими потолками, тяжёлыми шторами, кроватью под балдахином. Постельное бельё — белое, хлопковое, пахнет лавандой. В центре стоит кровать — широкая, с двумя подушками, рассчитанная на двоих. — Я буду рядом. — Говорит Ганнибал, открывая шкаф. — На всякий случай. Если тебе что-то понадобится. Или если… ты захочешь поговорить. — Он достаёт пижаму — шёлковую, тёмно-синюю, — кладёт на кровать. Сам переодевается в ванной и выходит в длинном халате из махрового хлопка. Уилл раздевается, надевает пижаму — ткань скользит по коже, приятно холодная после тёплой комнаты. Они ложатся в кровать — каждый на свою сторону. Ганнибал выключает свет, и комнату заполняет темнота, только слабый свет луны пробивается сквозь щель между шторами. Они лежат, глядя друг на друга. В темноте их глаза блестят — два хищника, замерших перед прыжком. — Я не хочу спать! — Говорит Уилл. — Я тоже. — Отвечает Ганнибал. Они смотрят друг на друга. Тишина становится плотной, тяжёлой, наполненной электричеством. Уилл чувствует, как его сердце начинает биться чаще, как кровь приливает к паху, как член твердеет под шёлком пижамы. Ганнибал тоже не спит — его дыхание становится глубже, прерывистее. — Ганнибал. — Шепчет Уилл. — Мм? — Иди сюда. — Ганнибал не заставляет себя ждать. Он поворачивается на бок, пододвигается ближе, и вот они уже лицом к лицу, разделённые лишь несколькими сантиметрами. Уилл чувствует его дыхание на своих губах — тёплое, с мятным привкусом зубной пасты. — Ты уверен? — Спрашивает Ганнибал. — Мы можем просто спать. — Я не хочу просто спать. — Говорит Уилл. — Я хочу тебя. Не так, как прошлой ночью. По-другому. Медленно. — Ганнибал наклоняется и целует его. Поцелуй начинается мягко — просто прикосновение губ, вопрос. Уилл отвечает, и поцелуй углубляется. Ганнибал проводит языком по нижней губе Уилла, просит войти, и Уилл открывает рот. Их языки встречаются — влажные, горячие, борющиеся за главенство. Ганнибал ведёт, Уилл подчиняется, но не сдаётся. Он кусает нижнюю губу Ганнибала — не больно, только на грани, — и Ганнибал стонет, прижимая Уилла ближе. Их языки сплетаются, скользят, исследуют — каждый миллиметр, каждый вкус. Ганнибал пахнет мятой, дорогим одеколоном и чем-то ещё — пряным, тёплым, его собственным. Уилл пахнет кофе, дождём и клубникой — след прошлой ночи, который не смылся. Они целуются так, будто хотят запомнить друг друга навсегда. Язык Ганнибала входит в рот Уилла, глубоко, почти неприлично, и Уилл отвечает тем же, впуская, отдаваясь, требуя большего. Руки Ганнибала скользят под пижаму Уилла, гладят спину, поясницу, сжимают ягодицы. Уилл выгибается навстречу, его член упирается в бедро Ганнибала, твёрдый, пульсирующий. Ганнибал тоже возбуждён — Уилл чувствует это, когда их бёдра соприкасаются. Они трутся друг о друга, не переставая целоваться, и это почти так же хорошо, как проникновение. Но Ганнибал останавливается. Он отрывается от губ Уилла, тяжело дыша, и смотрит на него в темноте. — Если мы продолжим. — Шепчет он. — Я не смогу остановиться. — Я знаю. — Отвечает Уилл. — И завтра ты не сможешь вести машину. — Я знаю. — Тогда, может быть, просто поспим? — В голосе Ганнибала слышится улыбка. Уилл не отвечает. Он целует Ганнибала в уголок губ — коротко, почти целомудренно — и откидывается на подушку. Но руку не убирает. Она остаётся лежать на груди Ганнибала, чувствуя, как бьётся сердце — быстро, неровно, совсем не так, как подобает доктору Лектеру. — Спокойной ночи, Ганнибал. — Говорит Уилл. — Спокойной ночи, Уилл. Они лежат в темноте, не касаясь, но и не отодвигаясь. Дыхание постепенно выравнивается. Где-то в доме тикают часы. Уилл закрывает глаза и впервые за много часов чувствует, как напряжение отпускает. Он слышит ровное дыхание Ганнибала рядом и думает: «Мы будем встречаться. С мужчиной. С убийцей. С Ганнибалом. И это правильно». Он уснул до того, как успел додумать эту мысль до конца. Десять часов назад. Уилл ушёл. Просто развернулся и ушёл, не попрощавшись, не ответив на вопрос. «Это Ганнибал?» — спросил Джек ему в спину, но Уилл даже не замедлил шаг. Только плечи напряглись на секунду, и всё. А потом его фигура растворилась между кустами роз, и Джек остался стоять у постамента, глядя на тело с крыльями, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тяжёлая злость. Он не знал, на кого злиться — на Уилла, который врёт ему в глаза, на Ганнибала, который явно что-то задумал, или на себя, который вовремя не заметил, не предотвратил, не остановил. Джек Кроуфорд привык контролировать ситуацию. Привык быть тем, кто видит на шаг вперёд. А сейчас он чувствовал себя слепым щенком, который тычется носом в закрытую дверь. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь кроны деревьев, падая на землю золотистыми пятнами. Воздух в розариуме был тяжёлым, насыщенным запахами цветов, сырой земли и разложения. Джек стоял, вдыхая эту смесь, и чувствовал, как от каждого глотка першит в горле. Розы — тысячи роз — смотрели на него своими алыми, белыми, чёрными глазами, и ему казалось, что они насмехаются. Ты не знаешь ничего. Ты не видишь ничего. Ты слепой, Кроуфорд. — Убираемся. — Бросил он криминалистам. Голос прозвучал хрипло, сорвано — он говорил с Уиллом, с детективами, с самим собой. — Завтра продолжим. Сейчас — сворачиваемся. — Прокричал он. Криминалисты в белых комбинезонах засуетились, собирая инструменты, упаковывая образцы в пластиковые пакеты, закрывая контейнеры с пробами мха и песка. Один из них — молодой парень с прыщавым лицом и дрожащими руками — подошёл к Джеку с планшетом. — Сэр, мы закончили с внешним осмотром. Тело можно отправлять в морг. — Отправляйте. — Кивнул Джек. — И пусть судмедэксперт свяжется со мной, как только будет что-то конкретное. Мне нужно знать причину смерти, время, орудие. Всё. — Слушаюсь, сэр. — Парень ушёл, и Джек остался один у постамента. Он смотрел на тело — на бархатный сюртук, на серебряную вышивку, на жемчужное ожерелье, на крылья из перьев. На зашитый рот, на смоляные глазницы, на трещины с проросшим мхом. И думал. Кто ты? — спрашивал он мёртвого мужчину. — Кто тебя убил? Зачем тебя нарядили, как куклу? Почему ты не сопротивлялся? Почему твоё лицо такое спокойное? Ответа не было. Только ветер шевелил перья крыльев, издавая сухой, шуршащий звук, похожий на шёпот. И запах роз становился всё приторнее, всё тошнотворнее. Джек отвернулся и пошёл к выходу. Каждый шаг давался ему с трудом — ноги увязали в мокрой траве, шипы цеплялись за брючины, оставляя тонкие царапины. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только тяжесть в груди и пульсацию в висках — там, где билась мысль: Уилл. Ганнибал. Труп. Связь. Он вышел за ворота розариума и остановился. Перед ним была дорога — серая, пыльная, с трещинами, в которых проросла трава. На обочине стояли полицейские машины, скорая помощь, фургон для перевозки тел. Кто-то курил, кто-то пил кофе из термоса, кто-то просто сидел на капоте и смотрел в небо. Все они ждали его приказа. Джек подошёл к своей машине — тёмно-синему форду, который стоял чуть поодаль, под тенью старого дуба. Открыл дверцу, сел на водительское сиденье и выдохнул. Долго, шумно, как ныряльщик, который слишком долго был под водой. В салоне пахло кофе, табаком и старым кожаным салоном — запахи, которые он знал годами. Сейчас они казались чужими. Он завёл двигатель, но не тронулся с места. Сидел, сжимая руль, глядя на ворота розариума, за которыми осталось тело с крыльями. И думал. Думал о том, что скажет начальству. О том, как будет писать отчёт. О том, что делать дальше. Но главное — он думал об Уилле. О том, как тот смотрел на него в розариуме — холодно, отстранённо, как на чужого. Как будто Джек был врагом. Как будто Ганнибал был своим, а Джек — нет. Что он с тобой сделал, Уилл? — думал Джек. — Как он тебя изменил? Он вспомнил, как Уилл приехал на место преступления — бледный, с тёмными кругами под глазами, с дрожащими руками. Как он смотрел на тело — не как профилер, а как художник, рассматривающий чужую работу. Как он говорил о трещинах, о мхе, о крыльях — и в его голосе было восхищение. Чистое, незамутнённое восхищение. Тебе понравилось, да? — подумал Джек. — Тебе понравилось то, что ты увидел. Потому что ты сам такой же. Ты всегда был таким же. Ты просто прятался. Он достал телефон, открыл фотографии, которые сделал в доме Уилла. Ганнибал, связанный. Клубничные пятна на рубашке. Багровые полосы на запястьях. Влажное пятно на ширинке брюк. Джек смотрел на эти снимки и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Не от отвращения — от страха. За Уилла. Что, если Ганнибал — это тот, кого мы ищем? Что, если он убивает людей, превращает их в статуи, а Уилл… что делает Уилл? Помогает? Прикрывает? Или просто не знает? Джек убрал телефон, включил передачу и выехал на трассу. Ему нужно было в участок. Нужно было писать отчёт. Нужно было делать свою работу. Но мысли не отпускали. Он ехал медленно, аккуратно, хотя обычно гнал, не глядя на спидометр. Сейчас он боялся — не аварии, а того, что его мысли могут привести к чему-то, что он не сможет принять. Ганнибал — убийца. Уилл — его сообщник. Или жертва. Или что-то среднее. Он свернул на парковку у здания ФБР, заглушил двигатель и посидел ещё минуту, глядя на серое здание с тёмными окнами. Потом вышел из машины, поднялся на второй этаж, прошёл в свой кабинет. Там было тихо — коллеги ещё не пришли, только дежурный офицер сидел за стойкой и листал газету. Джек закрыл дверь, снял куртку, бросил её на стул. Сел за стол, включил компьютер. Экран засветился голубоватым светом, и Джек уставился на него, не зная, с чего начать. Он открыл текстовый документ и написал: «Отчёт о расследовании». Потом стёр. Написал: «Место происшествия: розариум». Снова стёр. Потом написал: «Тело № 3». И замер. Третье тело за месяц. Третий труп с крыльями. Третий зашитый рот. Третий набор перьев, бархата, жемчуга. Третий — и не последний. Убийца не остановится. Он только начинает. Джек откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова стоял Ганнибал — связанный, но спокойный. Уилл — с укусами на шее. Труп в розариуме — с крыльями и зашитым ртом. Где связь? — спрашивал он себя. — Ганнибал — психиатр. Уилл — профилер. Труп — неизвестный мужчина. Что их объединяет? Он открыл глаза, взял телефон и пролистал фотографии. Ганнибал на диване. Крупным планом — лицо, скрытое волосами. Джек приблизил изображение и вгляделся в черты — высокий лоб, тонкие губы, чёткая линия подбородка. Лицо человека, который привык контролировать. Который не привык, чтобы его связывали. Но он позволил. Почему? Они любовники, — понял Джек. — Или почти любовники. Или что-то более странное. Он убрал телефон, снова посмотрел на экран компьютера и начал печатать. «12 октября, 06:45, место происшествия: старый ботанический сад (розариум). Обнаружено тело неустановленного мужчины, возраст 40-45 лет, европеоидная раса, телосложение среднее. Тело расположено на гранитном постаменте в центре фонтана. Жертва одета: сюртук из чёрного бархата, рубашка из белого льна, брюки из чёрного сукна, ботинки из матовой кожи. На пальцах — серебряные перстни (6 штук), на шее — ожерелье из бледно-розового жемчуга. За спиной — крылья из перьев, закреплённые на металлическом каркасе с помощью рыболовных крючков…» Джек остановился. Слова не передавали того, что он видел. Не передавали жути. Не передавали красоты. Не передавали того, как это выглядело на самом деле — статуя, застывшая в вечности, с мхом на щеках и смолой в глазницах. Он стёр всё и начал заново. «При осмотре тела обнаружены множественные трещины на коже, предположительно искусственного происхождения. Края трещин обожжены, возможно, химическим веществом. В трещинах пророс мох (Brachythecium rutabulum), что указывает на то, что тело находилось во влажной среде в течение нескольких дней после смерти. Глаза заменены чёрной смолой. Рот зашит шёлковой нитью тёмно-красного цвета. Стежки мелкие, аккуратные, с одинаковым шагом (около 2 мм)…» Джек снова остановился. Он вспомнил, как Уилл наклонялся над телом, рассматривая стежки. Как его пальцы почти касались нити. Как он говорил: «Тот, кто это делал, либо имеет медицинское образование, либо много лет практикуется в шитье». Медицинское образование. Ганнибал — врач. Он умеет шить. Он знает анатомию. Он мог бы… — Нет! — Вслух сказал Джек. — Слишком много совпадений. Нельзя вешать дело на человека только потому, что он мне не нравится. — Проговорил он. Он стёр последнее предложение и написал: «Убийца, предположительно, имеет медицинское образование или доступ к медицинским инструментам. Также возможно наличие художественного образования (композиция, работа с тканью, перьями)». Но в голове всё равно вертелся Ганнибал. Его спокойное лицо, когда он лежал связанный. Его глаза, когда он смотрел на Уилла. Его голос, когда он говорил: «Зайду в другой раз». Что он делал в доме Уилла? Почему был голым? Почему позволил себя связать? Джек вспомнил пятно на ширинке брюк Ганнибала — влажное, тёмное. И клубничные разводы на рубашке. И следы укусов на шее Уилла. — Они трахались! — Сказал он вслух, и от этих слов стало мерзко. Не потому, что два мужчины. А потому, что один из них — Ганнибал Лектер, а другой — Уилл Грэм, его друг, его лучший профайлер, человек, который спасает жизни. Ганнибал использует его? — Подумал Джек. — Втирается в доверие, соблазняет, а потом… что потом? Он представил, как Уилл лежит на столе, как тот труп в розариуме. Одетый в бархат, с крыльями за спиной, с зашитым ртом. И Ганнибал стоит рядом, улыбается и говорит: «Он сам согласился». — Хватит! — Сказал Джек, вставая. — Ты сходишь с ума. — Он прошёлся по кабинету, останавливаясь у окна. За стеклом было серое небо, моросящий дождь и мокрая улица. Люди спешили по своим делам, не зная, что в городе появился новый монстр. Или старый. Или тот, кого они сами пригласили в свою жизнь. Джек вернулся за стол и снова начал переписывать отчёт. «На подошвах обуви жертвы обнаружены частицы мха и песка, не совпадающие с местом происшествия. Мох — Brachythecium rutabulum, обычный для подвалов и старых каменных строений. Песок — мелкозернистый, речной, предположительно из района Чесапикского залива. Это указывает на то, что тело хранилось в подвале перед тем, как быть выставленным в розариуме. Подвал, вероятно, находится в старом каменном здании, возможно, заброшенном или редко используемом…» Джек задумался. Старое каменное здание. Подвал. Где у Ганнибала подвал? В его особняке есть подвал? Наверняка есть. В таких домах всегда есть подвалы. Старые, каменные, сырые. — Чёрт! — Прошептал Джек. — Опять ты за своё. — Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова стоял Ганнибал — связанный, но спокойный. Уилл — с укусами на шее. Труп в розариуме — с крыльями и зашитым ртом. Связь есть, — думал Джек. — Но какая? Ганнибал — убийца? Или просто извращенец, которому нравится, когда его связывают? А трупы — дело рук кого-то другого? Он открыл глаза, посмотрел на часы. Половина десятого утра. День только начинался. Нужно было ехать в морг, разговаривать с судмедэкспертом, искать улики. Но сон не шёл, хотя он не спал почти сутки. Джек снова включил ноутбук, открыл чистый документ и начал писать отчёт в третий раз. На этот раз официально, сухо, без эмоций. Только факты. Только то, что можно доказать. «Осмотр места происшествия проводился с 07:30 до 09:00. Изъяты следующие образцы: волокна ткани (сюртук, рубашка), частицы мха и песка, образцы смолы из глазниц, шёлковая нить из раны на губе, перья из крыльев, образцы кожи с трещинами. Все образцы направлены на экспертизу. Тело жертвы направлено в морг для судебно-медицинской экспертизы. Личность жертвы не установлена. Расследование продолжается». Он сохранил документ, закрыл ноутбук и снова прошёлся по кабинету. Мысли не отпускали. — Уилл, что с тобой происходит? — Думал он. — Ты стал чужим. Ты врёшь мне. Ты спишь с Ганнибалом. Ты позволяешь ему… что? Что он с тобой делает? Джек вспомнил, как Уилл смотрел на него в розариуме — холодно, отстранённо, как на чужого. Как будто Джек был врагом. Как будто Ганнибал был своим, а Джек — нет. — Я не позволю ему тебя уничтожить! — Сказал Джек в пустоту. — Клянусь. Я докопаюсь до правды. И если Ганнибал Лектер — убийца, я посажу его. А если он просто… просто использует тебя, я вытащу тебя из этого. Даже если ты будешь сопротивляться. — Прорычал он. Он сел за стол, достал телефон и посмотрел на фотографию Ганнибала — связанного, беспомощного, с клубничными пятнами на рубашке. И подумал: «А что, если всё же он? Что, если Уилл знает и пытается его остановить? Или, наоборот, помогает?» Джек убрал телефон, встал и подошёл к окну. Дождь всё ещё моросил, и капли стекали по стеклу, размывая очертания улицы. Он смотрел на этот размытый мир и чувствовал, как внутри закипает решимость. Ты не уйдёшь от ответа, Лектер, — пообещал он. — Я докопаюсь. До всего докопаюсь. Он взял куртку, надел её, проверил, на месте ли пистолет, и вышел из кабинета. В коридоре было тихо — только дежурный офицер что-то печатал за стойкой. — Я в морг! — Бросил ему Джек. — Если кто-то будет меня искать, скажите, что вернусь через час. —Офицер кивнул, и Джек вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и он сделал глубокий вдох. Пахло дождём, бензином и мокрым асфальтом. Он сел в машину, завёл двигатель и выехал на трассу. Впереди был долгий день. И много работы.