Когда уляжется пыль

Неделя проскользнула незаметно. Тишина и редкие кивки головой при случайных встречах — всё, что осталось от ночи у салуна. Просто тишина, в которой каждый делал вид, что так и должно быть. Шериф вставал чуть раньше рассвета, писал короткие рапорты, проверял улицы, но каждый раз, проходя мимо лавки мастера, всё равно всматривался в мутное стекло, будто надеясь разглядеть его за прилавком. Иногда он задумывался прямо на ходу и не замечал, как ноги сами приводили его на площадь. Очухивался только тогда, когда слышал знакомый колокольчик или вскидывал голову на выцветшую вывеску. Мастер это видел. Он то и дело посматривал на часы дверью и думал, что шериф должен скоро зайти, и только потом вспоминал — не зайдёт. Но каждый раз, замечая в окно знакомый, аккуратный силуэт, Сон всё равно наблюдал, подойдёт ли тот ближе. И каждый раз шериф неумолимо разворачивался и уходил обратно, будто вдруг вспомнил о делах. Дела у шерифа действительно появились, только вот сосредоточиться на них не получалось, как бы он ни старался. Чаще всего он сидел в своём кабинете и слушал, как остроумия его заключённых становятся всё тупее, или кружил между одними и теми же зданиями, надеясь получить от местных хоть какую-то работу. Но чем бы он ни занимался, его мысли неизбежно улетали прочь, словно голова сама требовала тишины. Так и тянулись вялые дни, оставляя за собой только странное ощущение недосказанности и усталого ожидания. Спустя какое-то время шериф — уже больше по привычке — зашёл в салун, чтобы выпить свой утренний кофе после очередной беспокойной ночи. Бармен, к его удивлению, не кривился и даже не отпускал своих хамоватых шуток. И если по началу это шерифа даже радовало — наконец не надо тратить силы на этот бессмысленный обмен остротами — то, когда пошла уже вторая неделя без презрительного взгляда на входе, это начало напрягать. То ли та перестрелка в салуне так подействовала, то ли усталый вид Хонджуна уже настолько вызывал жалость, но он не спрашивал. Его наконец оставили в покое и это было важнее всего. Старик молча поставил перед ним кружку с горячим кофе и продолжил прибирать на стойке. Шериф притянул её к себе и сел в полоборота, разглядывая ещё почти пустой зал. Всё, как обычно: пара мужских тел, заваленные лицами вниз ещё с ночи и пара загорелых торговцев с рынка, зашедших поесть перед работой. Девушек Змей в зале не было — днём их держали в номерах. Работали те обычно только по ночам, а затем до вечера отсыпались. За столиком рядом сидела вдова Беатрис — пожилая дама с аккуратной причёской, в явно заношенном, но всегда чистом платье с кружевным фартуком. Хонджун мягко улыбнулся. — Доброе утро, миссис Эллиот. Женщина обернулась на голос шерифа и приветливо улыбнулась в ответ, аккуратно поставив свою кружку на стол. — Доброе утро, шериф, — прозвучал хриплый от старости, но всё ещё ласковый голос, — Как вам спалось? — Неплохо, — вежливо кивнул Хонджун, — А вам? — Ой, хорошо, — она вскинула брови и закачала головой, — Обычно шум с кузницы спать не даёт, а тут вроде раз — и спокойнее стало. Я так думаю, Сан наконец отдыхать стал. Женщина добродушно улыбнулась и отпила из чашки. Хонджун вспомнил, как Дейли и Джинкс регулярно жалуются на шум на окраине города и прищурился. — А что, часто мешает? — Не-ет, — протянула она тут же, — Бывает конечно, но Сан у нас работяга, вот и засиживается раз-другой до ночи. Она вдруг осеклась и лицо её стало обеспокоенным. — Но я не жалуюсь, шериф, — она уверительно замахала кистью руки, – Сан хороший мальчик, трудолюбивый, половину города у нас перековал. Вы на него не ругайтесь. Хонджун мягко усмехнулся и кивнул в знак обещания. Он взглянул на её чашку и сделал глоток из своей. — Тоже за утренним кофе пришли? Вдова глухо, но искренне рассмеялась. — О, побойтесь Бога, шериф, — она слегка махнула рукой, — С моим сердцем кофе хуже яда. Наш врач строго запретил мне его ещё несколько лет назад и сказал пить только травяной чай. Она повернулась на стуле в сторону шерифа, наконец найдя слушателя. — Знаете, оказывается, травы могут так сильно влиять на наш организм… Хонджун улыбался, слушая размеренный голос вдовы и попивая свой кофе, но какая-то мысль настойчиво лезла в голову и в конце концов заполонила сознание. Почему он вообще спросил её про кофе?.. Он почесал над бровью, будто это помогало сосредоточиться и наконец где-то между «ромашкой от тревожности» и «зверобоем для сосудов» шериф замер. «Она купила фарфоровый кофейник... ровно через три минуты... таймер...» Слова и даже голос мастера всплывали сами собой. Шериф смотрел вперёд, будто оглушённый. — …а полынь, вы знаете, даже помогает при головокружениях! — продолжала дама и с мягким стуком поставила чашку обратно в блюдце. Но шериф её уже не слышал. Его зрачки забегали, словно цепляясь за обрывки памяти, и в голове сама собой стала собираться цепочка. Таймер — тот самый, странный, с лишними винтами и шестерёнками. Фейерверки посреди города. И через пару дней — взрыв на площади. Почти без последствий и слишком внезапно. На площади никого не было, словно... Взгляд шерифа прояснился. Что если это было не демонстрацией силы, а отвлекающим манёвром? Стянуть всех на площадь, чтобы... что? Вспомнилось, как мастер с интересом смотрел на следы взрыва, будто не удивлялся, а оценивал результат. Как говорил про порох и динамит — слишком точно для кого-то, кто "просто разбирается в фейерверках". И та перестрелка в салуне. Тот точный взгляд, крепкая рука и меткие выстрелы. Откуда у простого мастера такие выверенные навыки стрельбы? Шериф сжал челюсть и резко поднялся с места, оставив на стойке пару монет и недопитый кофе. — Благодарю за беседу, миссис Эллиот. Передавайте доктору от меня добрые слова. — Конечно, шериф, конечно. И вы, если что заходите. У меня есть ещё мята, липа… ромашка… — её голос ещё доносился вслед, но Хонджун уже уходил. Он шёл быстро, чувствуя, как под кожей нарастает знакомое напряжение. В таком тихом с виду городке кто-то всё же играет в очень опасные игры. И что самое неприятное — похоже прямо у него под носом. В участок он вошёл, не сбавляя шага и тут же двинулся к столу, машинально бросив шляпу на его край. Он сел за рабочее место, вытащил несколько листов бумаги из ящика и разложил их перед собой, нетерпеливо дёргая ногой. Пока он собирал все мысли в кучу, в камере рядом двое лениво переглянулись. Один — тот, что «лохматый» — сидел на полу, поджав колени и небрежно раздвинув ноги. Второй, который «подстреленный», лежал на скамье, прикрываясь рукой от утреннего солнца. — Шериф, вы, как всегда, с утра красивый, — добавил первый с натянутой лаской, — Чистенький, свеженький. — Мы тут к своей грязи уже приросли, а вы, как с витрины. Хонджун смотрел то на бумагу, то чуть в сторону, и быстро что-то записывал. — Что? Много работы, начальник? — прозвучало со скамьи, — Ты там не рапорт о нашем переводе пишешь, а? — Долго нас держать тут будешь, шериф? Но Хонджуну было не до них и уж тем более не до их перевода. Он кусал губы, хмурился, а его глаза судорожно бегали по бумаге. — До ближайшего поезда в окружной, — продолжил «подстреленный», — С конвоем, наверное, и отправит. А последний тут весной был, вот и считай. Первый громко и протяжно выругался. Он недовольно осмотрел Хонджуна за столом и всё в нём его раздражало — особенно эта чёртова аккуратность, которая всегда помогала Киму держать себя под контролем. — Ты хоть звезду сними, шериф, слепит аж отсюда. — Я слышал, шерифы их даже в койке не снимают. За решёткой рассмеялись, но Хонджун не отвечал. Он даже не слушал. Его мысли были полностью сосредоточены на событиях последних недель. Он пытался вспомнить каждую мелочь и напрягал память, которая казалось уже сама начала покрываться пылью за это время. Записи перед ним росли в беспорядке, но он продолжал, водя карандашом по бумаге: «Мастер Сон:  Кофейник для вдовы Беатрис - она не пьёт кофе. Фейерверки - ???» Он замер. С тех пор, как он отправил письмо в Эль-Камино прошла уже неделя и ответ уже должен был прийти. Он посмотрел в окно на площадь, где располагалась почта и хотел уже встать, но одёрнул себя. Почта потом. Сейчас — всё записать, пока не размылось. Пока он ещё... готов писать. «Подрыв - «Кольца змеи»? Таймер «для кофейника» на 3 минуты - связано с подрывом? Мастер знаком с порохом и динамитом. (фейерверки???) Кольца на девушках в салуне - змея. У мастера - ? (проверить)» Он снова остановился. Руки мастера — они же всегда на виду. Сплошь обвешены перстнями, которые невозможно не заметить, но он никогда не рассматривал их внимательно… Или не хотел?  «Кольца змеи». Неужели это название такое буквальное? Название, что носили на себе всё это время. Значит, ответы лежали на поверхности. Он просто не хотел их видеть. Он моргнул, и внутри что-то едва ощутимо дрогнуло. Они ведь едва видятся — пару раз в день, редкие фразы, обрывки разговоров, глупые заигрывания, за которыми не должно было скрываться ничего серьёзного. Разве этого может быть достаточно, чтобы так ослепнуть? Пальцы крепко сжались в кулак, карандаш чуть не треснул. Он снова злился. Злился до боли в челюсти. Кажется, даже заключённые это почувствовали и разом притихли, пристально за ним наблюдая. Хонджун вскочил, быстро согнул записи, сунул их в карман и вышел наружу. Город уже успело прогреть солнце, и воздух теперь тянулся к лёгким тяжело, будто сопротивляясь каждому вдоху. Он не спешил, но и не тянул — просто шёл, будто выполнял что-то обыденное. Он знал куда идёт и знал зачем. Но с каждым шагом сердце неприятно потягивало. Пусть это письмо докажет обратное. Пусть этот чёртов фестиваль окажется правдой и всё, о чём напишет Чонхо — как интересно и безопасно всё прошло. Пусть всё это окажется его паранойей или нелепой чередой совпадений. Но служебный опыт не давал этой надежде развиться. Наконец он добрался до площади. Почтовая контора по-прежнему напоминала клетку. Те же ставни на окне, наполовину обвалившиеся от сквозняков, тот же стол, заваленный бумагой. И тот же старик, который, кажется, не сдвинулся ни на дюйм с их последней встречи. — Письмо, — коротко сказал Хонджун, подходя к стойке. — Имя? — рассеянно спросил почтальон, уже на ощупь проверяя ящики. — Ким Хонджун. Из Эль-Камино. Почтальон что-то бормотнул, продолжая копаться среди стопок. Несколько конвертов соскользнули на пол, но, прежде чем тот успел наступить, шериф наклонился, поднял их и бережно переложил на стойку. Нужное письмо он узнал сразу — тяжёлый серый конверт, знакомый, чуть наклонный почерк и никакой печати. Он кивнул в знак благодарности, не дожидаясь слов в ответ, и вышел на улицу. На этот раз он остановился прямо на крыльце. Просто остался стоять, прислонившись плечом к косяку, потому что знал: то, что написано внутри, уже не изменится. Он достал письмо. Аккуратно разорвал край и развернул лист. Бумага пахла углём и железной стружкой. Он набрал воздуха. «Шериф Ким! Рад видеть письмо от тебя. Сан-Тьерра, значит? Хотел бы поздравить, но место это гиблое, ты и сам, наверное, понял. Я всё ещё шериф Эль-Камино. Город тихий, но со своими проблемами. Пока держусь. Насчёт ярмарки — кажется, тебя обманули. Последняя у нас была почти год назад, ещё осенью. А если ты про неё, то всё прошло мирно и без фейерверков. У города нет денег на такие представления. Надеюсь, и правда увидимся, Шериф Чхве Чонхо» Вот и всё. Никаких фейерверков. Никакой ярмарки. И, главное, больше никакого «может быть». Он перечитал письмо медленно, один раз — потом второй. Что-то внутри ещё хотело верить, что он просто не так понял. Но нет. Он понял всё правильно. «…кажется, тебя обманули…» Если бы только Чонхо знал, как глубоко и метко он попал. Шериф опустил письмо и долго смотрел на него, будто пытался представить, каким был тот день, когда мастер это выдумал — с каким лицом он сказал, с каким тоном, на что тогда надеялся? Была ли хоть тень колебания в его голосе, хоть искра сомнения? Но память выдала только улыбку. Ту самую — спокойную, чуть искривлённую, с почти ласковой мягкостью. Раньше она казалась настоящей, но теперь в ней будто не было ничего, кроме безразличия и насмешки. И в этот момент внутри оборвалось. Словно что-то выдернули из груди и теперь там ныло, тянуло и раздражало. Странно. Он никогда не игнорировал своё чутьё, всегда прислушивался к интуиции, которая с первых дней в Сан-Тьерре кричала ему, что мастеру верить нельзя. Почему он продолжал ходить к нему, как ни в чём ни бывало? Почему столь явная ложь его совсем не беспокоила, если в любой момент могла стоить ему жизни? Что не так было с мастером? Что в нём было такого, из-за чего Хонджун ослушался сам себя? И наконец — мастер Сон. Неужели всё это было просто одной большой партией в покер? Но ведь шериф всё помнил: те честные глаза, каждый раз, когда тот напивался и говорил что-то неосторожное; те упрямые попытки остановить Хонджуна и не подпустить к опасности; тот голос, что становился внезапно тихим в и без того тихой мастерской и те страх и решимость в глазах тогда под барной стойкой. Но тогда зачем?.. Он медленно и спокойно сложил лист вчетверо. Пальцы ослабли, но дыхание осталось ровным. Не было ни вспышки злости, ни обиды, ни желания разорвать эту бумагу в клочья — только то самое онемение, которое как туман медленно поднималось из глубины и расползалось наружу. Он больше не спорил с собой и не искал оправданий — он устал. Всё, что он боялся найти, всё, от чего отворачивался, теперь лежало перед ним, чёрным по белому, простое, прямое, как приговор. Он вытащил из кармана сложенный лист со своими записями, ещё раз пробежался по строчкам и остановился на последних: «Кольца на девушках в салуне - змея. У мастера - ? (проверить)» Он поднял голову. Через площадь, немного в стороне от колодца, темнела лавка. Та же скошенная вывеска, припыленные окна, знакомая грубая ткань навеса. Всё выглядело, как всегда, и сейчас в этом было что-то особенно обидное. Хонджун достал карманные часы и хотел было свериться со временем, но стрелки, как назло, снова застопорились. Он повернул корпус в ладони, надеясь всё же найти объяснение, но вдруг усмехнулся краешком губ. Поломка, которая обычно раздражала, теперь казалась уместной. Он убрал часы с записями обратно в карман, и снова взглянул на лавку. Пора с этим закончить. Последний пункт в его записях и всё встанет на места. Он сделал шаг и только тогда понял, как давно избегал этой дороги. Всю прошедшую неделю они будто не жили рядом, а существовали параллельно. Лишь случайные взгляды, редкие кивки, мимолётные жесты, за которыми прятались злость, обида — и, что хуже всего, ослабевшая надежда, которой уже тогда не на что было опереться. Он подошёл к лавке спокойно, но всё же, когда пальцы коснулись двери, он неожиданно для себя задержал дыхание. Пальцы сами поправили ворот рубашки, и он толкнул дверь. Колокольчик привычно звякнул, но звук отразился и раскатился по лавке слишком звонко и живо. Внутри пахло металлом и горячим воском, и этот запах ударил в лицо, словно тепло из печи. Легче от этого не стало — грудную клетку как будто стянуло, а ноги сами остановились на пороге. Но стоило взгляду зацепиться за знакомую фигуру за прилавком, как всё остальное словно исчезло. Словно и не было этой долгой, натянутой недели. Словно всё оборвалось только вчера — с теми выстрелами, с горячим дыханием у самого лица, с тяжёлой рукой на бедре и с поцелуем, от которого до сих пор горело внутри. В голове снова пронеслось то, что почти забылось — тот взгляд в сторону, те шаги на салунной лестнице вечером, запах чужого, приторно-цветочного парфюма на знакомой рубашке, от которого хотелось задохнуться. "…кажется, тебя обманули…" К горлу подкатило что-то горячее, колкое и встало там неприятным камнем. Мастер тоже не двигался. Он только поднял голову и его пальцы повисли над очередным механизмом, а тело будто застыло в страхе спугнуть. Что-то в шерифе поменялось и как с этим работать, мастер не понимал. Всю неделю он ждал, когда шериф наконец зайдёт. Сам бы он не подошёл — не считал, что имеет право после всего, что натворил. И вот теперь, когда Хонджун снова стоял перед ним, в этой лавке, где всё началось, он не мог избавиться от ощущения, что здесь же всё сейчас и закончится. Он смотрел, как тот медлит у двери, как будто и сам не хочет продолжать. И в этом замирании было что-то пугающе знакомое — что-то, что Сон понимал даже лучше, чем шериф. Мастер сжал губы, медленно вдохнул. Он не раз уже прокручивал этот разговор в голове, прикидывал варианты, подбирал слова, но теперь — стоя напротив, видя перед собой не образ, а живого, уставшего человека — не мог выдать даже простого объяснения. Хотел объяснить, извиниться, отмотать назад и начать сначала. Но вместо всего, что должен был сказать, вырвалось лишь короткое, привычное: — Шериф. Хонджун, словно получив этим разрешение, чуть повёл плечами и подошёл ближе. Медленно, будто каждое движение стоило усилий. Он молча поднял руку, показывая часы, положил их перед мастером и сунул руки в карманы. — Часы? — Снова встали, — глухо отозвался он. Мастер смотрел внимательно. В этом голосе, в пустом взгляде, даже в том, как тот просто стоял, не было ничего от прежнего. Только усталость и что‑то почти прощальное. Он быстро понял: шериф пришёл не за часами. И в лучшем случае сейчас он просто оттолкнёт его и больше не подпустит. Но в худшем… Сон коротко взглянул на часы, затем снова на него. — Тогда тебе повезло, — тихо проговорил он, поднимая часы с прилавка, — У нас как раз скидки на починку часовых механизмов. — Правда? Именно сегодня? — Буквально в течение этого часа, — он поднял глаза и попытался улыбнуться. Шериф сделал шаг ближе, облокотился на прилавок. Он смотрел на мастера — тот же голос, та же привычная хрипотца, та же манера глупо отшучиваться, будто всё ещё можно повернуть назад. Мастер сглотнул. Его взгляд на мгновение метнулся к губам шерифа — и тут же, словно обожжённый, он склонился к часам. Корпус в руках оказался спасением: пальцы нащупали небольшую вмятину сбоку, будто кто-то уже пытался поддеть крышку. — Ты уже вскрывал их? — Было дело, — тихо ответил Хонджун, не отводя взгляда от лица мужчины, — Но я быстро понял, что всё же моя работа — быть шерифом. Мастер едва дёрнул уголком губ и коротко усмехнулся. Он снял крышку, отложил её в сторону и осторожно коснулся отвёрткой внутренностей механизма. — У каждого из нас своя роль, — произнёс он медленно, — Наша задача — просто хорошо её сыграть, да? Но пальцы начали неметь под взглядом Хонджуна, и рука предательски дрогнула. Пружина с тонким щелчком вылетела из корпуса и укатилась под стол. Шериф проводил её взглядом, потом вернулся к глазам мастера. — И какая роль у тебя? Сон не ответил сразу. Он методично продолжил работу, не отвлекаясь даже на упавшую деталь. — В данный момент — чинить твои часы, — сказал он ровно. Хонджун стоял напротив, неподвижно, внимательно вчитываясь в его лицо. Он не давил, не угрожал, не обвинял — просто смотрел. И покачал головой, будто знал, что услышит именно это. — А в остальное время? На лице мастера не дрогнуло ни мускула. Ни губы, ни глаза, ни пальцы не выдали того, как где-то внутри что-то резко и туго сжалось. "Ждать тебя" — почти вырвалось само собой, но он удержал. Пару недель назад он бы не стал молчать. Он сказал бы это вслух и наслаждался тем, как шериф хмурится, как отворачивается, как отходит к окну и снова возвращается. Но сейчас он только сжал зубы и наклонился за пузырьком масла, будто совсем забыл, где тот находится. — Механизм старый, но крепкий, — сообщил он, будто вопроса и не было, — Если подтянуть пару шестерёнок, смазать, где нужно, то прослужат ещё не один год. Он поставил масло рядом с часами, стараясь не смотреть на Хонджуна, и снова склонился над прилавком. Но Хонджун смотрел. Он не услышал того, чего хотел, но понял, кажется, гораздо больше и всё так же спокойно, терпеливо смотрел, словно ждал, наберётся ли мастер смелости взглянуть в ответ. А у Сона внутри уже полыхало. Он надеялся на обратное — на то, что всё же ошибся и шериф действительно пришёл лишь за починкой. Но смотреть на него сейчас и проверять это — совсем не хотелось. — Я могу сделать всё сейчас, это не займёт много времени, — негромко предложил он, — Или подходи уже после обеда, если торопишься. — Я подожду, — быстро ответил Хонджун , — Люблю смотреть, как другие работают. Он устало усмехнулся, едва заметно, и губы мастера тоже дрогнули в ответ. — Так заходи почаще. — Боюсь, люди не так поймут. — Не всё ли равно, как поймут, если... нравится? Сон сказал это быстрее, чем успел осмыслить. И Хонджун это уловил — ту самую запинку, ту слабину, которая проскальзывала в голосе мастера, едва тот позволял себе быть настоящим. — Нравится? — переспросил он. — Смотреть. Как другие работают, — повторил Сон уже тише и, наконец, поднял взгляд. В его глазах не осталось ничего, кроме обнажённой честности — слишком прозрачной, сбивающей и ненужной. И Хонджун не ответил. Он не раз пытался понять, почему продолжал верить этому человеку. Почему, несмотря на всё, всё ещё тянулся к нему. Но глядя в эти глаза сейчас, он знал: если бы не долг, не форма, не обязанности — он с лёгкостью бы верил и дальше. Он задержал взгляд, будто в последний раз искал в нём оправдание, раскаяние, хоть какую-то трещину, что позволила бы не выбирать сторону. Но не найдя её, он сжал зубы, опустил глаза и вернулся к часам. Мастер тоже отвёл взгляд. Снял одну деталь, покрутил, поставил на место. Потом ещё одну. И ещё. Тишина между ними снова повисла, но на этот раз совсем не тяжёлая, совсем не давящая, скорее дающая передохнуть, подумать и набрать воздуха перед тем самым шагом, на который никто пока не решался. Но наконец Хонджун опустил взгляд на руки мастера. Всего он насчитал восемь колец, разных по размеру, весу, цвету, казалось, даже по эпохе. Одни выглядели старше, другие массивнее, третьи изящнее, с тонкими узорами и гравировками. Только сейчас он осознал, что мастер часто менял их то ли местами, то ли вовсе надевал другие — некоторые из них шериф уже не узнавал. Полумрак лавки мешал рассмотреть их как следует, и тогда он медленно протянул руку, коснувшись его ладони. Сон дёрнулся от неожиданности и болтик укатился куда-то под стол вслед за пружиной. — Я всё время смотрю на твои кольца, — сказал Хонджун почти шёпотом, пальцем коснувшись одного, с розой ветров, — Некоторые даже не помню. Ты часто их меняешь? Мастер замешкался. Лишь через секунду осознал, о чём тот говорит, и кивнул. — Да, — он вытянул руку в свет лампы, — У меня скопилось их довольно много за годы работы, поэтому меняю, когда надоедают. Хонджун почти невесомо взял его ладонь, подтянул ближе к свету и стал внимательно, аккуратно поворачивать, как если бы рассматривал что-то хрупкое. Пять самых разных колец и все мимо. Где-то внутри, словно на краю обрыва, дрогнула последняя надежда. Ещё три на другой руке. Мастер же, казалось, перестал дышать вовсе. Он собирал остатки воли, лишь бы рука не дрогнула снова. Пальцы Хонджуна касались по одному. Медленно, внимательно, с той странной нежностью, которая появляется только в самых неправильных моментах. Всё же дело не в глупом лунном свете. В янтарном пламени лампы Хонджун выглядел ещё живее, ярче, ещё… красивее. Тёплый свет скользил по его волосам, задерживался в глазах, падал на скулы и губы. Он не должен был помнить их вкус. Он не должен был даже знать его. Но он знал. И он помнил. — Какое больше нравится? — едва слышно проговорил мастер и уже не думая вытянул перед шерифом обе ладони. Хонджун не поднял головы и просто взял вторую руку в свою. Он сместился на каких-то несколько сантиметров ближе и этого оказалось достаточно, чтобы внутри Сона всё оборвалось и замерло в ожидании. Он медленно разглядывал кольца, задерживаясь на каждом пальце. И когда взгляд упал на средний — массивное кольцо, изогнутое, с двумя витками и слишком различимой головой змеи, повернутой вверх, к ногтю, — Хонджун чуть качнул головой, беззвучно выдохнул и медленно сжал губы. — Вот это, — произнёс он глухо, — В виде змеи. Будто что-то тяжёлое сдвинулось внутри и медленно опустилось в ноги, прижав их к полу огромным весом. Всё внутри мастера болезненно сжалось от возникшей пустоты и даже пальцы, что ещё мгновение назад спокойно лежали в ладонях шерифа, вдруг онемели. А Хонджун медленно повернул к нему голову. В его лице расслабленном и почти безучастном ничего не изменилось. Он просто молчал и смотрел на вдруг опустевшие глаза мастера, но в этой тишине, в этом взгляде, уже было достаточно. Мастер едва заметно сжал его ладонь, будто хотел удержать, хотя бы ненадолго, но шериф спокойно отвёл руку. Пальцы Сона ослабленно сомкнулись в воздухе, а сам он так и остался стоять, не двигаясь, глядя куда-то вниз — в часы, в прилавок, в ту точку, где всё пошло не так. — Я всё же зайду за часами позже, — выдохнул Хонджун ещё тише. Мастер не ответил. Только слушал, как открывается и закрывается дверь, как отдаляются шаги. И впервые, кажется, не услышал даже, как звякнул колокольчик. Он по-прежнему смотрел туда, где только что в тепле лампы Хонджун держал его ладонь — так внимательно, так осторожно, как держат не чужое, а значимое, важное, нужное, боясь что-то повредить. Он медленно опустился на стул, поднёс руку к свету, вгляделся в кольцо — то самое, что теперь казалось невыносимо чужим. Оно всё ещё блестело, безмолвное, неизменное, как будто ничего не случилось, как будто не оно только что прочертило между ними линию, через которую назад уже было не переступить. Захотелось избавиться от него любой ценой — сорвать зубами, ногтями, как угодно. Сделать хоть что-то, чтобы стереть с себя это клеймо. Но он не пошевелился. Он знал с самого начала. С того самого первого дня, как Хонджун зашёл в эту проклятую лавку — он знал. Он помнил острый взгляд и эту вежливую улыбку, за которой пряталось что-то очень опасное. Помнил, как подумал, что с этим надо быть осторожнее, что с ним не будет просто. Но он и представить не мог, насколько. Вся эта неделя прошла, как в тумане. Ему ничего не оставалось, как просто ждать. Он понимал, что он сделал. Понимал, что тот выбор, тот необдуманный поцелуй под градом пуль был шагом в пропасть. И всё же, если бы можно было выбрать снова — он без сожалений бы это повторил. Но тогда почему сейчас так трясёт? Он закрыл глаза, уткнулся лбом в ладони. Шерифа тоже трясло. Он вышел на улицу и даже не заметил, как закрылась за ним дверь, не почувствовал, как ноги начали движение, просто шёл — один шаг, другой, ещё один — просто позволяя телу двигаться. Сан-Тьерра жила своей привычной жизнью. Где-то на углу смеялись дети, хлопнула дверь, кто-то снова громко спорил у лавки. Мужики у салуна сидели на ступенях и щёлкали семечки, глядя, как кто-то пытается поставить на место колесо телеги. Всё было по-прежнему. И всё было не так. В груди тревожно тянуло. Он прокручивал весь разговор с начала и до конца снова и снова, но чем больше кругов он делал, тем больше всё это казалось похожим на сумбурный сон. Он знал, что мастер врёт. Он чувствовал это ещё когда жил в салуне и постоянно ловил на себе его взгляд из дальнего угла. Такая массивная, яркая фигура, будто наклеенная поверх декораций, не могла быть частью этого мира. Он знал, и всё равно каждый день приходил, каждый раз верил всему, что тот говорит и не задавал вопросов, задать которые был обязан даже по уставу. Но ведь он всё сейчас видел. Видел, как тот дёрнулся, как виновато смотрел вниз и не хотел поднимать глаз, как держался за каждое слово, как отшучивался уже не по привычке, а будто из последней необходимости. Видел, как медленно протянул ему вторую руку, хотя наверняка понимал, чем это кончится. И эти глаза, опустевшие, почти скорбные. Он мог бы придумать миллион отговорок: купил у заездного торговца, выиграл в покер, получил в подарок, нашёл в конце концов. Что угодно, пусть даже самое нелепое. Но он даже не попытался. Хонджун знал, что мастер сейчас тоже рвётся пополам. И от этого было только хуже. И сделать с этим хоть что-то он тоже не мог. Снова закрыть глаза уже не получится — это было бы слишком даже для него. Вернуться в лавку, арестовать, допросить, сдать в окружную? Скорее всего там его не станут даже слушать и сразу застрелят. Застрелить самому?.. Эта мысль прозвучала так глухо, что он, кажется, даже не сразу понял, что произнёс её про себя. Он должен был. По долгу, совести и закону. Никаких оправданий к жалости быть не могло. Но когда перед внутренним взором вдруг снова всплыли глаза мастера — растерянные, виноватые, с этой бесконечной усталостью от, казалось, себя самого, — сердце дрогнуло, будто кто-то сжал его изнутри. И впервые за всё время ему захотелось не допросить, не заставить, не прижать к стене, а просто… остановиться рядом. Просто положить ладонь на плечо, сказать что-то глупое, совсем неуместное — всё будет хорошо, — хотя хорошо уже ничего не будет. Никогда. Эта мысль, едва родившись, сама себя испугалась. Он остановился посреди дороги сделал несколько медленных глубоких вдохов. Нельзя. Ни думать, ни чувствовать, ни тем более желать. Он выпрямился, втянул плечи, заставил себя дышать ровно и шагнул дальше — туда, куда всегда шёл, когда больше не знал, что делать. Через два поворота дорога сама вывела его к участку, но он даже не подошёл к двери. Не стал и заглядывать в окно, за которым лениво гундели двое заключенных, не способных молчать больше десяти минут. Он просто прошёл мимо и повернул к лестнице. Ступени проскрипели под ногами одна за другой, и когда за спиной закрылась дверь, шум дневной улицы будто отрезало. Он встал у порога, как чуть раньше на входе в мастерскую. Тогда он не знал, что говорить, с чего начать — сейчас же не осталось сил даже двигаться. Шляпа сама оказалась на гвозде у двери, бумаги легли на стол, куртка поверх них. Один шумный тяжёлый выдох отозвался в тишине и, кажется, помог что-то отпустить. Он сел на кровати, провел руками по лицу и обессиленно повалился на бок. Он не хотел спать, хотел просто перестать чувствовать хоть на пару часов. Он повернулся на спину, уставился в потолок и тут — тишина. Все мысли, которые до этого накладывались друг на друга липким слоем, давили, тянули вниз — вдруг оборвались. Он пытался вытащить из памяти хоть что-то, но голова будто намеренно не выдавала ни одного образа, фразы или жеста. Он закрыл глаза и всё тело будто прижало к кровати тяжёлым одеялом.  Еще каких-то несколько минут, и он сам не заметил, как провалился в сон. Проснулся он только спустя несколько часов, не до конца понимая, где находится и кто он такой. Комната казалась чужой, а свет за окном тусклым и неестественным. В висках пульсировало, в горле пересохло так, словно он проспал целую зиму. Он пролежал не двигаясь несколько минут, просто уставившись куда-то в стену. Очень хотелось остаться так навсегда: не принимать решений, не вставать, не говорить. Просто лежать, пока все проблемы не растворятся сами собой. Пока кто-нибудь другой не сделает выбор за него. Но в конце концов тяжело вздохнув, он всё же заставил себя подняться и сел на край кровати. Ноги и голова тут же словно налились свинцом. Он потёр лицо ладонями, будто надеясь таким образом стряхнуть с себя остатки этого липкого сна. Он машинально потянулся к тумбочке, чтобы взглянуть на часы и только тогда вспомнил, что отдал их мастеру. Он был готов попрощаться с ними, лишь бы не видеть больше ни Сона, ни его лавку, ни его кольца, ни весь этот проклятый город. Он встал, открыл окно, выглянул наружу. Солнце уже опускалось к горизонту, потянуло вечерней прохладой. Было поздно — гораздо позже, чем он рассчитывал. — Чёрт, — выругался он негромко. Он взял в руку свою шляпу, перекинул через плечо куртку и вышел на улицу. Воздух стоял ещё тёплый, сухой, с лёгким запахом копоти и вечернего хлеба — в забегаловке на другой стороне улицы, похоже, всё ещё пекли. Почти по инерции он спустился в участок и надеялся постепенно прийти там в себя за какой-нибудь рутинной работой вроде рапортов. Но, к своему сожалению, в участке он теперь был не один. — О, начальник вернулся, — как гиена ухмыльнулся «лохматый», устроившийся на полу, — Что-то выглядит совсем уныло. Глянь, сейчас развалится. — Что, шериф, девка в салуне не дала? — лениво протянул «подстреленный» с лавки, не поднимая головы, — Заплати ей побольше в следующий раз. Слышал, служивыми они сейчас брезгуют. Он не ответил и толком даже не слушал, просто сел за свой стол, пытаясь сообразить, что ему нужно сделать. Мысли не шли. И выход в таких ситуациях он знал только один — чистый лист, карандаш и подробные записи. И он действительно достал бумагу, взял карандаш, склонился над столом, но снова остановился. Сбоку раздался тот же голос. — Смотри, опять писать собрался, — скучающе протянул один, — Прямо как настоящий шериф. — Ага. За всю неделю никого больше не арестовал, не допросил. — Так он и с нас ничего не спрашивал толком. Хонджун прикрыл глаза и медленно вдохнул. На границе ему часто приходилось делить кабинет с задержанными и все эти шутки и провокации давно уже не были новыми и тем более цепляющими. Но голова сейчас была готова разорваться от малейшего шума, и эта трескотня на фоне раздражала как никогда. — Зато личико вон какое красивое. Сколько тебе, начальник? Двадцать пять то есть? — Поэтому, наверное, в шерифы и взяли, чтоб лицо у закона не такое уродливое было. — Начальник, так тебя за это сюда спихнули? Красивого личика для хорошей службы не хватило? Оказалось, работать надо? Когда волна глупого смеха стихла, раздался спокойный, но твёрдый голос. — Вы, по-моему, забываете, в каком положении находитесь. Он прозвучал неожиданно низко и хрипловато. Видимо, связки ещё не отошли после сна, а может было что-то ещё. Он сложил руки одну на другую на столе и повернулся к камере. Утомлённое тревогой и нервами лицо, в тусклом вечернем свете казалось куда серьёзнее. Даже форма не делала его таким пугающим, как эта тень под глазами.  Шериф кивнул на того, что до сих пор развалился на скамье. — «Подстреленный» прав. Вполне возможно, что конвоя придётся ждать не одну неделю. Может, месяц. Может, дольше. А может… и вовсе не дождётесь. Хонджун встал из-за стола и потянулся вверх, в стороны так, чтобы каждая мышца хоть немного пробудилась. Рубашка скользнула было вверх, но он вовремя одёрнул её и заправил на место. Шериф не торопясь взял свою куртку со спинки стула, захватил записи с карандашом и продолжил. — Рапорт в окружной я ведь всё ещё не отправил. Он перекинул куртку через локоть, сунул руку в карман и подошёл к заключённым, которые разом притихли и недовольно смотрели на него снизу вверх. — Никто не знает, что вы здесь. Никому нет до вас дела, — ровно продолжал он, — Ни округу, ни местным. Даже дружки ваши не уверены, живы ли вы. Да похоже и им наплевать, раз бросили вас здесь и до сих пор не вернулись. Он долго смотрел в их лица, по очереди на каждого. Из-за решётки смотрели зло, но молча. Шериф не торопился. Он хотел, чтобы каждое слово дошло, куда надо. — Если один из вас внезапно исчезнет — сбежит, умрёт от ранений, словит пулю в перестрелке у салуна или… случайно выпадет из поезда с конвоем, например, — он выдержал паузу, — Никто вас искать не станет. Тишина в участке стала совсем густой. За решётками двое отвели взгляд и молча смотрели в пол и по стенам. Взгляд Хонджуна, изнеможденный, и от того пугающе серьёзный, снова прошёлся по каждому и только после он не спеша направился к двери и вышел на улицу, оставив мужчин переваривать всё сказанное. За решёткой никто не проронил ни слова. Он вышел, когда солнце уже клонило к горизонту и направился вверх по улице, в салун. Не за ответами, не за разговорами, не за очередными допросами — на них никакой надежды уже не осталось. Зато надежда на чашку кофе всё ещё была неизменной. Он сел на своё привычное место в самом углу за стойкой и попросил налить ему кофе покрепче. Бармен, не глядя, поставил перед ним кружку, с той самой странной тишиной, которая казалась почти заботливой и ушёл к другим клиентам. За спиной негромко переговаривались игроки, кто-то хлопнул в ладони — то ли из-за покера, то ли от шутки, но всё это звучало приглушённо, как через вату. Он ни на кого не смотрел. Просто уставился вперёд, на забытую кем-то пустую пачку сигарет и на мутное зеркало за спиной бармена. Но взгляд сам собой постепенно сместился в угол под баром, туда, где они с мастером когда-то прятались от выстрелов, от стекла, от шума. От чего-то гораздо более пугающего. Всё возвращалось в памяти слишком отчётливо, вплоть до того, как скрипнула доска под коленом, как брызнул джин из разлетевшейся бутылки, как на кожу легло горячее дыхание, смешанное с запахом виски, табака и кожи. И губы. Эти губы, которые прижались к его собственным так быстро, что он до сих пор не понял, какая реакция на них была бы правильной. Он снова попытался разложить это воспоминание по полочкам, вывернуть его, вытащить из него ложь или манипуляцию. Но не получалось. Всё, что оставалось — глаза. Глаза, которые впервые смотрели не с вызовом, а с испугом. И голос тем же вечером. Тот самый пьяный, чуть смазанный: «Я пытаюсь сделать всё, чтобы город тебя не проглотил». Странно, но никаких чувств всё это уже не вызывало. Ни перестрелка, ни голос в голове, ни Змеиное гнездо, в которое он пришёл теперь уже добровольно, ничего вокруг. Словно саму функцию что-то чувствовать в нём вдруг отключили и теперь он просто наблюдал за происходящим, ожидая, что случится дальше. Он вытащил из кармана свои записи, карандаш и через силу снова перечитал всё, что написал утром. Слова давались с трудом. Он подпёр голову рукой, снова уткнулся взглядом в строчки, и карандаш медленно пополз по бумаге — линия за линией, слово за словом: «Мастер Сон:  Кофейник для вдовы Беатрис - она не пьёт кофе. ложь Фейерверки - ??? ложь Подрыв - «Кольца змеи»?  Мастер? Таймер «для кофейника» на 3 минуты - связано с подрывом? Мастер знаком с порохом и динамитом. (фейерверки???) Кольца на девушках в салуне - змея. У мастера - ? (проверить)» Над последней строчкой карандаш внезапно замер. Шериф уставился на неё, нервно кусая губы, будто до последнего сопротивляясь. Но в итоге всё же дописал: У мастера - ? (проверить) змея.» Он ещё раз перечитал всё, что исправил. Картина получилась неутешительной, но хотя бы как-то прояснилась. Он потёр глаза, сложил руки на стойке и почти упал на них головой вниз. Записи, которые обычно помогали, сейчас только сильнее прижимали его к земле. Он оглянулся на створки салуна, всё так же склонив голову. Кусок мастерской был виден даже отсюда. Закрыто — он заметил это ещё когда только шёл в «Пыль». Обычно мастер закрывается куда позже, но уже сейчас в лавке даже не горел свет. Там ли сейчас мастер? Быть может, закрылся раньше и строит планы к побегу или уже написал письмо своим и скоро те придут за Хонджуном. А может его уже и нет в городе. И может, это даже хорошо. В лучшем случае, он сейчас точно так же сидит за своим прилавком и смотрит пустыми глазами на площадь, такой же, совершенно разбитый. Хонджун не заметил, как рядом возникла чья-то фигура, зато в нос резко ударил запах приторных духов и дешёвой помады. Он быстро оглянул зал. Девушки уже начали спускаться из своих номеров. Одни помогали друг другу подтянуть чулки и поправить волосы, другие, тихо говорили в стороне, а одна из них подошла к стойке, опёрлась на неё локтем и заказала два абсента. Он вскинул на неё взгляд, выпрямился и сложил свой листок обратно. Её глаза скользнули по Хонджуну с притворным интересом, но он уже отвернулся. — Отдыхаете, шериф? — спросила она игриво, и голос её звучал будто немного громче, чем требовалось. — Не совсем, — отозвался он, не поворачивая головы, — Что с рукой? Он заметил краем глаза синяк на запястье, неудачно прикрытый кружевом. И кольцо. Тёмное, чешуйчатое, в два оборота, но куда тоньше, чем у мастера. Девушка слегка повернула кисть, будто невзначай, и усмехнулась. — Ах, это? Ерунда. Один из клиентов оказался слишком… страстным. Бывает. Она улыбалась, и в её лице не было ничего необычного — та же вежливая улыбка, какую натягивает даже шериф на своей службе. Ни голос, ни глаза не дрогнули — она явно не считала, что произошло что-то важное. Но Хонджун знал такие синяки. Ни о какой страсти речи не шло. Он вдруг поймал себя на мысли, что даже сейчас, сидя в форме, с оружием на бедре и с чёртовой звездой, гордо сияющей на груди, он не может сделать совершенно ничего. Он вдруг почувствовал себя одним из тех, кого всего неделю назад почти презирал за бездействие и безучастие. Одним из тех, кто отворачивался. Тех, кто говорил: «Не моё дело». Но теперь он прекрасно понимал — стоит ему только вмешаться и его жизнь оборвётся не позднее, чем через пару дней. Он взглянул на свою звезду. Её блеск сейчас стал раздражать даже его самого. Может быть, бармен был прав тогда и действительно будет уместнее её снять? Девушка стянула кружевной рукав пониже и ждала свой абсент, глядя на медлительного бармена. Хонджун не поморщившись сделал глоток горького кофе, посмотрел в дно кружки и большое ничего не сказал. И девушка, к счастью, больше ничего не спросила. Шериф просидел так еще час или два, глядя то в зал, то куда-то сквозь него. Кофе давно остыл, и теперь вкус у него стал даже хуже, чем у горячего. Он снова бросил взгляд на лавку сквозь приоткрытые салунные дверцы — всё так же тёмная, с плотно закрытой дверью. И шериф оказался прав — мастера в городе уже не было. Он закрыл мастерскую, как только шериф вышел и ещё какое-то время пытался сосредоточиться: перебирал инструменты, чинил сломанное, выпрямлял погнутые детали. Но слишком часто ловил себя на том, что просто сидит, уставившись в одну точку, напрочь забыв, что делает. Когда же за окнами начало темнеть, он накинул плащ, сунул во внутренний карман флягу, повесил на бедро револьвер и вышел через задний двор. Какое-то время он блуждал по самым окраинам города, куда шериф почти не заглядывал. Пустые улицы с редкими фонарями, запылённые фасады и едва различимый гул далёких разговоров — всё растворялось в сумерках. Он шёл долго, будто без цели, но в какой-то момент понял, что тело снова по привычке ведёт его по заброшенной выездной дороге. Ещё немного и он оказался у старого карьера. Он часто сидел здесь, когда нужно было прийти в себя: после тяжёлых дней, перед важными заказами, или когда оставаться в лавке было уже невыносимо. Но сегодня всё было иначе. Он сам не до конца понимал, что чувствует и чувствует ли вообще. Усталость по висла над ним, как молот, в любой момент готовый ударить. Когда же остатки солнечного света тоже стянуло за горизонт, он допил остатки из фляги, нехотя поднялся на ноги и всмотрелся в тёмные очертания каньона. Вдали от города, в полной темноте, любое свечение становится особенно отчётливым. И тот самый слабый отблеск огня между валунов и каменных стен мастер заметил сразу. Он медленно спустился по знакомой тропе в разлом, обогнул пару острых углов, и наконец вышел ближе. Запах дыма и перегара ударили в лицо раньше, чем звук низких голосов. Чуть дальше костра кто-то возился с котелком, бросал в пламя хворост и хрипло дышал. Остальные сидели в рассыпном круге: на камнях, пустых ящиках, прямо на земле. Кто-то уже клевал носом, кто-то насвистывал вполголоса старые салунные мелодии. Он неспешно вышел ближе к костру, всматриваясь и выискивая знакомые лица. И знакомых среди них оказалось сильно больше, чем он ожидал. Один из мужчин, тот, что постарше и с осунувшимся лицом и свисающими из-под шляпы волосами, поднял голову, щурясь в темноту. Наконец он узнал мастера, усмехнулся и поднял руку, сжимая бутылку за горлышко. — О, малыш Сон, — стекло блеснуло в свете огня, — Какой же ты здоровый стал. Мужик хрипло рассмеялся, шумно втянув в лёгкие ночной воздух, и повёл плечом, будто хотел получше разглядеть фигуру в тени. — Ты меня и не помнишь, наверное. — Помню, — спокойно отозвался Сон, — Помню, как тебя за шкирку из борделя вышвырнули, а я потом тащил тебя через весь город, пока тебя рвало на два метра вперёд. Огонь громко треснул, и вместе с ним вокруг вспыхнул грубый раскатистый смех. Мужчина тоже тепло рассмеялся. — До сих пор не понимаю, как ты смог, ты же совсем пацаном ещё был, — он мотнул головой, отхлебнул и поморщился, — Сколько, лет десять прошло? Мастер в ответ только усмехнулся. Он медленно сел на камень, чуть поодаль и вытащил из плаща флягу. Он не торопясь сделал глоток, и откинулся назад, уставившись в огонь. И правда — десять лет. Целая жизнь. Сколько песка осело за воротом, сколько городов промелькнуло перед глазами, сколько раз он стрелял первым и сколько раз последним. И только тут всё, как будто не менялось: те же перекошенные морды, те же грубые, но до странного родные голоса. Смех, дым, сигареты и фляги, переходящие из рук в руки и свет костра, гуляющий по лицам. — Да он всегда таким был, крупнее остальных, — подхватил кто-то ещё, — Его когда мелкого притащили, мы думали, лет десять ему, не меньше, а оказалось едва восемь. — Сразу было видно — наша порода, — отозвался другой. — Ага, плечи уже как у быка были. Только глаза щенячьи, всё глядел, будто боялся, что обратно выкинут. Круг снова зашёлся смехом, но совсем не злым. Многие одобрительно закивали и бросали на Сона ностальгические, почти отеческие взгляды. Старший тоже смотрел, внимательно и даже гордо. — Зато теперь вон без страха не взглянешь, — он криво усмехнулся и уставился в огонь, — Повезло нам, что ты с нами, а не по другую сторону. Мастер кивнул. В голову на секунду пришла эта натянуто-вежливая улыбка и уставшие глаза под взъерошенными волосами. И этот взгляд — прямой, недоверчивый, но тоже… тёплый? Он с силой моргнул, мотнул головой, прогнал и ещё раз вгляделся в лица вокруг. Все они — не просто старые знакомые и даже не боевые друзья. Это те, кто вытащил его из подворотни и не дал умереть от голода. Те, кто дал имя, крышу, первое оружие и пусть жестоко, но научил выживать. Это старший когда-то сунул ему револьвер, а тот, что рядом с ним, научил правильно его держать. Мужик правее обрезал когда-то ножом свой старый плащ, чтобы Сону, ещё пацану, было во что завернуться зимой. Четвёртый, хромой, с одним глазом, приучил его пить не залпом, а мелкими глотками, «как уважающий себя человек, а не шваль из салуна». Кто-то же просто был рядом в самые отвратительные моменты и даже этого было достаточно. Эти люди, со всем их шумом, грязью и пороками, стали его непрошенной семьёй. Она не была доброй. И уж точно не была святой. Но она была. Смех вокруг начал стихать, опускаясь в гулкую, тёплую тишину. Костёр потрескивал, кто-то лениво перебирал угли, кто-то прикуривал. Разговоры перешли в осторожный полушёпот. Кто-то вспоминал голодные времена, кто-то глупые ошибки, кто-то свои первые деньги и первое оружие. Никто не мечтал о другой жизни. И не жаловался на эту. Они просто сидели у огня. Старший долго смотрел на улетающие в небо искры, слушая голоса вокруг, потом наконец собрался с силами, поднялся и подошёл к мастеру. Того резко обдало перегаром, пивом и потом. — Ты это, не обижайся на нас, малыш Сон, — сказал он негромко, по-доброму, — Это может не лучшая жизнь... Но это хотя бы жизнь. Сон не раз слышал эти пьяные разговоры и только молча кивал. Каждый здесь, когда напивался, внезапно становился человеком и стремился излить душу, пока не так страшно и стыдно. — Я тут много лет не был, но я знаю, что ты вырос хорошим парнем, — слова давались ему с трудом, — Скольких ты прикрыл, сколько пуль за нас словил. Ты наш, малыш. Хоть и не малыш уже совсем, но всегда наш. Он положил руку на плечо мастера, а тот уставился перед собой и глубоко выдохнул. Смешные, грязные, жестокие, но ведь именно они его спасли. Они не дали ему исчезнуть где-то в переулке, голодному и промёрзшему до костей. И в их понимании — любили. Криво, глупо, временами совсем безобразно, так, как умели. Старший ещё немного постоял рядом, хрустнув шеей. Казалось, уже собрался уходить, но передумал и задержался ещё. — Твой друг, кстати, скоро объявится, — бросил он почти невзначай, не отрывая взгляда от огня. Мастер не удивился. Только сжал в кармане записку с глупым нарисованным котом, словно проверяя, не приснилась ли она ему тогда. — Да, я уже знаю. Старший коротко, хрипло засмеялся, будто его и впрямь позабавило. — Этот мелкий… Опять проболтался? — У него язык никогда за зубами не держался, — Минги усмехнулся, глядя в угли, — Наше счастье, что болтает чаще всего не по делу. Они хохотнули и ненадолго замолчали. Вокруг тихо потрескивали сучья, кто-то переговаривался чуть в стороне, в темноте за валунами фыркнули лошади. — Знаешь, Сон, — голос старшего стал ниже, тише, — Вы с ним… как сыновья мне. Родных-то своих я в жизни не видел, да и вряд ли уже увижу. А вы… будто отдушина. Он достал из кармана мятую сигарету, протянул другую мастеру. Тот взял и вложил в губы, прикурив от спички старшего. — Проблем с вами конечно было… — хрипло усмехнулся мужчина, — Но я ни дня не жалел, что с собой вас тогда забрал. Он выдохнул дым и долго всматривался в пламя, будто что-то в нём искал. — Если кто-то из вас однажды предаст нас... — он замолчал, а потом тихо выдохнул и поморщился, — Не знаю, переживу ли. Он говорил негромко, но что-то в этих словах было такое, от чего несколько человек у костра едва заметно напряглись и подняли глаза в их сторону. Мастер незаметно покосился на старшего. Он всматривался в морщины на уголках глаз, в пепел, дрожащий на кончике сигареты, на седые виски. Старший был уже совсем не молод. Сон едва заметно улыбнулся. — Не переживай. Своим мы вреда никогда не желали. А нам тут каждый   второй — и отец, и дядька. Сам знаешь. — Вот и хорошо, — кивнул тот, почти беззвучно, и уже не глядя, добавил, — Но ремингтона своего я тебе всё равно не прощу. Его на заказ ковали, с другого конца Каньона тащили. Сколько лет прошло, а вон как блестит до сих пор. Он легко хлопнул мастера по кобуре на бедре. Мастер скривился, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Так я его и храню бережнее, чем себя, — возмутился он, — Сам ж отдал. Он замолчал на секунду, вспоминая ту ночь, когда тяжёлое, холодное оружие впервые вложили ему в руку. Тогда пальцы ещё дрожали, и револьвер казался не продолжением руки, как сейчас, а чем-то чужим, пугающим, слишком взрослым для него. Но голос рядом — уверенный и спокойный — звучал, как приказ, ослушаться которого казалось смертельной выходкой. — «Решишься стрелять — убедись, что не пожалеешь», — процитировал он, — Хотя потом в бою всегда нам орал, чтобы меньше думали и быстрее стреляли. — Да потому что встанете, как истуканы на исповеди, — пробухтел старший, фыркнув, — А я вам задницы прикрываю. Посмотри, сколько вас тут. Он указал подбородком на толпу у огня и замолчал, думая, стоит ли продолжать. — Глаза у тебя всегда добрые были, Сон. Я просто дал тебе выбор, которого у нас не было. Надеялся, что хоть ты вырастешь лучше нас. — А я и вырос, — отшутился в очередной раз мастер. Старший молча хлопнул его по затылку, не больно, но ощутимо, чтобы почувствовал. Сон тихо выругался и чуть не подавился дымом. Голос мужчины потеплел и затих. — Ну, может и правда так. Всё-таки без причины в этой дыре никого не оставляют, — добавил он и вдруг вспомнил, — Ты, кстати, говорят недавно двоих подстрелил? Мастер кивнул, глядя куда-то перед собой. — До сих у шерифа в участке сидят. — Не насмерть что ли? — Не получилось, — выдохнул он с дымом, — Ещё трое уехали. Старший медленно кивнул головой, отмечая для себя новые сведения, а затем взглянул на Сона и ухмыльнулся. — Теряешь хватку, — поддел он мастера. Мастер вызывающе посмотрел на мужчину. — Да я любого тут обойду, каждого по очереди, — ответил он, расправляя плечи. В голосе послышалась привычная бравада и старший хрипло рассмеялся. Он кинул свой окурок в костёр, махнул рукой и повернулся к своим. — Главное в спину не стреляй, а остальное решим как-нибудь. Он неспешно вернулся на своё место и взял ещё одну бутылку из ящика рядом. Мастер посмотрел ему вслед и остался стоять поодаль от всех. Он провёл там ещё какое-то время, но больше почти не говорил. Он лишь изредка отвечал на чьи-то вопросы и шутки, но постепенно совсем затих и только наблюдал. Уголь подбивали всё реже, фляги уже нехотя переходили из рук в руки, кто-то клевал носом, кто-то, наоборот, всё ещё громко над чем-то хохотал. Сидеть там, под шум огня и сиплые голоса, было легко и привычно. Здесь он точно знал, что нужно делать, когда и что конкретно от него требуют и ожидают. И на фоне этого спокойствия, возвращаться в город, полный выборов и неопределённостей, совсем не хотелось. Но по ногам, груди, и наконец по затылку прошёлся холод — ночь всё сильнее напоминала о себе и Сон наконец выпрямился. Он поднял с чьих-то баулов свою шляпу и кивнул старшему в знак прощания. Тот кивнул в ответ и ещё долго смотрел в след уходящему мастеру, пока тот не скрылся за стеной из камня. Дорога обратно к городу казалась длиннее, чем сюда. Стоило голосам вокруг пропасть, как тут же возник другой — свой собственный. Мысли снова плотно легли в голову и, казалось, добавили ей пару килограмм веса. «Ты наш, малыш. Хоть и не малыш уже совсем, но всегда наш.» Наш. Это было чистой правдой. Там, у костра, его принимали — не просили меняться, не требовали объяснений. И не смотрели на него так, будто ждали предательства. Даже наоборот — они точно знали, кто он такой и всё равно оставались рядом. Ветер, поднявшийся над каньоном, заставил поёжиться. Мастер сильнее закутался в плащ и ускорил шаг. В темноте впереди угадывались первые очертания Сан-Тьеры — кривые крыши, покосившиеся вывески, разбитые, но чистые задние дворы. Город не спал, но и живым не казался. Но тем было лучше для Сона, ведь именно поэтому никому не было дело, куда он ходит по ночам и почему возвращается так поздно. Наконец он зашёл в город и молча побрёл мимо выгребной ямы и старого амбара, от которых тянуло сыростью и залежалым хлебом; мимо сваленных в кучу поломанных ящиков, которые не растащили даже на дрова; мимо брошенного склада, некогда принадлежавшего местным торговцам. Всё было на своих местах и всё равно казалось слишком чужим. На улицах, даже здесь, на окраинах, было теплее, чем в каньоне, и Сон наконец выпрямился, спрятав руки в карманы. Он шёл по привычной дороге, туда, где за низким забором стояла приземистая кузница. Тусклая вывеска чуть покачивалась на ветру, а стены, давно облупившиеся и иссушенные жарой, казались ещё мрачнее обычного. Он думал лишь об одном — дойти до мастерской и провалиться в сон до самого утра. Голова гуляла от голосов, долгой дороги и виски. Но впереди внезапно послышалось нервное ржание лошадей, а из приоткрытых дверей кузницы всё ещё тянулось тусклое, дрожащее от движения внутри свечение. Сон замедлил шаг. Дыхание само собой остановилось. В такое время Сан давно должен был спать. Он вслушался. Несколько тяжёлых, раздражённых голосов перебивали друг друга, и в их тоне слышалась та холодная уверенность, которую он узнавал быстрее, чем собственное отражение. И вдруг среди этих голосов — звук, от которого в теле всё сжалось: короткий, сдавленный стон, вырвавшийся из кузницы наружу. За ним последовал глухой, натянутый удар. Короткий выдох, пауза — и ещё один. В ночной тишине каждый из них звучал особенно отчётливо, будто кто-то намеренно бил в такт, не торопясь. Чей-то приказной голос разрезал тишину, что-то металлическое с грохотом упало на пол и снова удар — чуть сильнее и тяжелее прежнего. Сон знал — так бьют не со злости, не ради развлечения и не из мести. Так бьют, когда человек должен понять. Он скривил губы и отвёл взгляд. Подходить не было нужды — всё и так было ясно. Но и вмешиваться он тоже не мог. Даже решись он — сделал бы только хуже. Он отступил на пару шагов в сторону, укрылся в тени соседней постройки и достал из кармана последнюю смятую сигарету. Чиркнув спичкой, он глубоко затянулся и стал наблюдать, как дым медленно извивается вверх и растворяется в темноте. Лязг тяжёлой цепи прокатился по каменному полу и что-то снова глухо обрушилось вниз. Сон не дрогнул. Он вырос в мире, где наличие дыхания считалось предупреждением, а отсутствие крика — актом милосердия. Поэтому он просто стоял и слушал. Слушал, выискивая среди этого хаоса тяжелый, стиснутый голос Сана и ждал, когда всё наконец стихнет. Спустя пару затяжек он уловил короткий, приглушённый стон, сдавленный, выжатый до последнего, и наконец — тишина. Чужой, резкий голос бросил что-то короткое и твёрдое, но слов было не разобрать. Раздались шаги по каменному полу, уходящие на задний двор, а затем лошади нетерпеливо фыркнули, и в темноте послышался стук копыт. Только тогда Сон повернул голову к кузнице и неторопливо потушил окурок о пряжку ремня. Он подождал ещё немного, пока смех в переулке окончательно стих, пока глухие удары копыт затерялись где-то вдали — и лишь после пересёк дорогу, толкнул двери плечом и сделал шаг внутрь. Вокруг был разгром. Кузница, в которой у любой мелочи всегда было своё место, сейчас больше напоминала тот заброшенный склад по соседству. На полу валялись опрокинутые инструменты, рассыпавшийся уголь, обрывки бечёвки, сломанный стеллаж. Воздух ещё держал остатки дневного жара. Сан, похоже, даже не успел заглушить печи, и теперь они остывали сами, потрескивая где-то в глубине помещения. Сан сидел у стены, поджав колени. Грязные, покрытые мелкими ссадинами руки лежали на бедрах, пальцы подрагивали то ли от боли, то ли от злости. Он смотрел в пол и неглубоко, но часто дышал, будто всё ещё не верил, что всё позади. Мастер не сказал ни слова. Просто подошёл ближе и протянул флягу. Сан даже не моргнул, только коротко мотнул головой. — Это виски, — тихо пояснил мастер. Кузнец поднял взгляд. Несколько секунд смотрел в лицо Сона, будто тот лично был виноват в произошедшем, но затем всё же взял флягу и с усилием её откупорил. Сделав только два небольших глотка, он выдохнул и откинулся к стене затылком, прикрыв глаза. В помещении стояла глухая тишина, нарушаемая только редким потрескиванием угля. Мастер прислонился к деревянному столбу рядом и сложил руки на груди, молча глядя куда-то в сторону. Он ничего не спрашивал, но Сан будто сам его услышал. — Сказал им, что хочу выйти, — ровно, но хрипло пояснил он, — Что дальше так не пойдёт. Новый шериф постоянно что-то вынюхивает, выспрашивает. Кто знает, когда он в следующий раз сюда заявится и с чем. Он снова глотнул и болезненно поморщился. — Они тебя не отпустят, — не глядя отозвался Сон. — Мгм. Мне уже сообщили. Сан криво, безрадостно усмехнулся, но тут же согнулся от кашля и боли под рёбрами. Несколько секунд пытался выровнять дыхание, стиснув зубы, чтобы не застонать прямо перед мастером. Сон присел рядом, навалившись лопатками на прохладную каменную стену. Он всё так же смотрел в пол, где блестело небольшое, уже засыхающее пятно крови. Он мельком посмотрел на разбитую губу кузнеца и опустил взгляд обратно, в уголь под ногами. — Зачем ты вообще в это влез? Вопрос звучал без обвинения, скорее из простого интереса, но Сан пожал плечами. — Деньги. Они никогда не лишние. Мастер коротко, без улыбки усмехнулся и покачал головой каким-то старым воспоминаниям. — Тот шериф, что твою задницу прикрывал, тоже так говорил, — спокойно проговорил он, — В собственной квартире и застрелили в итоге. — Не тебе мне морали читать, "мастер", — прохрипел Сан, сделал ещё глоток и снова закинул голову назад. Последнее слово сорвалось отдельно и с насмешкой, но мастер не отреагировал. Они сидели ещё какое-то время, пока разговоры не скатились до обсуждения работы и погоды. Сан уже дышал ровнее, и мастер достал из кармана часы, чтобы понять, успеет ли он выспаться. Рука нырнула в карман и нащупала сразу два механизма. Он даже не сразу понял, нахмурился, наугад вытащил те, что попались первыми и… замер. Часы Хонджуна. Он не открывал крышку, просто смотрел — на исцарапанную временем поверхность, на крошечные трещинки по кромке, на гравировку, которую уже знал наизусть, на вмятину, оставленную шерифом. А потом взгляд сам собой сместился к собственным пальцам. Перед глазами вспыхнуло то утро — янтарный свет лампы, тишина, как перед бурей, и Хонджун, стоящий совсем рядом, совсем близко. И он не просто смотрел. Он держал. Держал осторожно и бережно. Грубые, натруженные пальцы медленно скользили по его руке, по каждому суставу, будто боялись оставить после себя след. Он поворачивал кисть, как будто пытался запомнить её форму, температуру, все линии. И мастер тогда не отдёрнул руку. Он позволил. Он чувствовал, как в груди что-то медленно плавится, а в ладони словно загорается тихое пламя, и сердце сжимается не от страха, а от невозможности, от того, как сильно хотелось, чтобы это касание осталось. Он почти физически ощущал ту задержку дыхания, то секундное колебание, когда пальцы Хонджуна коснулись змеиного кольца. Как будто всё внутри вывернулось наружу. И он всё равно не отдёрнул руку. Сан что-то спросил, но мастер не ответил сразу. Он продолжал смотреть на часы, вглядываясь не столько в металл, сколько куда-то в прошлое, которое только что хлынуло, как наваждение. Сан заметил, что мастер не слушает, проследил за его взглядом и увидел знакомый корпус. Гравировкк он узнал сразу, Хонджун был не первым их владельцем — каждый новый шериф получал их в наследство от предыдущего. — Часы шерифа? — Да, — только спустя секунду коротко отозвался мастер и почти убрал их обратно во внутренний карман плаща, — Отдал на починку. Он говорил спокойно, но Сан слишком давно его знал. Он видел, как тот избегает взгляда и как поджимает губы, будто не желая что-то говорить. — И давно ты шерифам помогать стал? — С тех пор, как у них появилось, что чинить, — Сон медленно поднялся на ноги и размял плечи, стряхивая с себя тяжесть, — Это моя работа, не могу же я ему отказать. Сан снова хмыкнул, чуть улыбнувшись и покачал головой. — Ты встал на очень кривую дорожку, мастер, — проговорил Сан, протягивая руку, чтобы тот помог ему встать. Сон подал руку, крепко сжал пальцы. Кузнец едва слышно застонал, дотронувшись до рёбер. — Я с неё и не сходил, — отозвался мастер и не дожидаясь ответа двинулся к дверям. Сан прихрамывая поплёлся за ним и встал у открытых дверей кузницы, навалившись на косяк. Мастер обернулся, засунул руки в карманы и наконец посмотрел на кузнеца. — Не отсвечивай пока слишком, — посоветовал он. — Надолго они здесь? — Не знаю. Мастер забрал у Сана свою флягу, отпил и посмотрел в сторону, нехотя глотая обжигающий виски. — Но ты всё равно не отсвечивай, — он посмотрел на разбитую скулу кузнеца, — Особенно перед шерифом. — «Перед шерифом», — сухо усмехнулся Сан. В голосе прозвучало что-то колкое. Он поднял глаза, задержал взгляд на мастере и недолго думая добавил. — Ты ж сам от него не отходишь. Сон резко нахмурился, взгляд его потяжелел. Между ними двумя будто натянули тетиву, в любой момент готовую лопнуть. — Мало получил сегодня? — голос мастера стал ниже и ровнее, — За языком следи. Сан лишь фыркнул, даже не подумав опускать глаза. — Тебе бы за собой следить, Сон, — лениво бросил он, — По городу уже слухи ползут. И уж если даже до меня добралось… Он не стал продолжать, но мастер всё прекрасно услышал. Он молчал секунду, тоже глядя на кузнеца и с чем-то сражаясь внутри себя. В конце концов злой огонь в глазах затих. — Там нечему ползти, — коротко отрезал он. Сан хмыкнул, будто и не ожидал услышать что-то другое. — Как скажешь. Лишь бы мне за компанию не досталось, — ответил Сан, медленно выпрямился и скривился от боли, — Ночи, мастер. Дверь кузницы со скрипом закрылась. Сон остался стоять под навесом. Пара мгновений и улица снова стала тихой, словно ничего не случилось. Он машинально потянулся в карман за сигаретой и только потом вспомнил, что час назад выкурил последнюю. Не прошло ещё и двух недель, а месячный запас уже исчез. Он тихо выдохнул, спрятал флягу обратно в плащ и двинулся вверх по улице, чувствуя, как усталость с каждым шагом становится всё ощутимее. Но слова Сана гудели в голове, как надоедливая заноза. Слухи, значит? Мастер хмыкнул про себя. Бармен, возможно, и болтун, но в салуне были и другие — девушки в комнатах и, кажется, кто-то из посетителей. Пойди разбери сейчас, что происходило в том балагане. Но вот как много они видели? Сон и так знал, что за тот необдуманный поцелуй придётся платить, но не рассчитывал, что так скоро. Кузнец прав. Он почти не выбирается из своей кузницы, но если слухи дошли уже до него... Мысль оборвал знакомый голос. Тот самый, что в другое время мог успокоить и даже выбить улыбку. Но только не сейчас. – Снова по ночам работаешь? Мастер остановился и повернул голову. В тени под навесом участка стоял шериф. Руки сложены на груди, плечо упёрто в стену. Похоже, он стоял здесь уже долго. И кажется, ждал. Неприятное предчувствие внутри больно дёрнуло. — Снова не спится, шериф? Мастер старался звучать естественно, но напряжение между ними было почти осязаемым. Он стоял в тусклом свете фонаря и вглядывался в лицо шерифа, скрытое тенью. Однако, поймать его выражение никак не получалось и это напрягало. — Обычный ночной обход, — ровно ответил Хонджун, — Преступники же обычно работают по ночам. Мастер замер. Всё тело словно оцепенело, когда слова до него дошли. Отвечать не хотелось и не хотелось слушать дальше. Этот разговор не должен был состояться сейчас. Он медленно и неловко кивнул и попробовал перевести тему, как это было обычно. Но правила больше не работали. — Я, кстати, починил твои часы. Он уже полез в карман пальто, но тот же спокойный, слишком спокойный голос остановил. — Оставь себе. Хонджун смотрел несколько долгих секунд, прежде чем выйти из тени. — Сегодня утром в салуне я встретил Беатрис, — сказал он, по-прежнему скрестив руки, — Помнишь, ты чинил ей кофейник? Мастер молчал. — Его тоже можешь оставить, — продолжил Хонджун, и его голос слегка потемнел, — Оказывается, у вдовы слабое сердце. Кофе ей строго запрещён. Думаю, кофейник ей не понадобится. Сон не отводил взгляда, сглотнул, но ответа снова не последовало. — И фейерверки свои можешь перепродать, — каждое слово становилось тяжелее, — Ярмарка в Эль-Камино уже прошла. Почти год назад. Он сделал короткий вдох, стараясь сдержать нарастающую, но совсем неуместную злость. — Да и денег у города нет на такие шоу. Повисло тягучее молчание. — Шериф… — осторожно начал мастер. — «Змеиные кольца», — Хонджун выдохнул почти со смехом, таким пустым, что от него становилось только холоднее, — Спрятались у всех на виду. Умно, нечего сказать. Его взгляд скользнул к карману мастера, туда, где находилась рука с проклятым чешуйчатым кольцом. Мастер заметил это и змея на пальце тут же будто обожгла кожу. Всё же стоило послушать себя ещё в мастерской и выбросить её к Сану в печь. Перед глазами вспыхнул костёр. Голоса. Лица. Те, кто окружал его с детства. Те, кто дал ему крышу, оружие и имя. Те, кого он годами считал своими. Он всегда твердил себе, что они принимали его, несмотря ни на что. Что любили его даже таким. Но правда была совсем другой. Они не принимали — они лепили. Лепили годами, ломая, подгоняя под нужную форму, превращая в то, что было удобно и необходимо. Они не приняли его таким — они сделали его таким. Сейчас же перед ним стоял тот, кто ничего не просил и не требовал, не пытался поменять или подстроить. Тот, кто видел его с самого начала. С тем самым острым взглядом, с тем самым упрямым молчанием — он видел. И всё равно приходил. Всё равно стоял рядом и слушал. Закрывал глаза, сколько мог, не от наивности, а потому что верил во что-то живое за всем этим. Потому что хотел верить. И от этой веры в глазах сейчас стало больнее, чем от всех тех пуль, что он успел поймать за жизнь. Он смотрел в эти глаза, как в последний шанс. Хоть бы дрогнули. Хоть бы моргнули. Хоть бы отвернулись. — Хонджун… — вырвалось у него почти умоляюще. — Шериф Ким. Тишина. Такая оглушающая, как никогда прежде. Жилых домов рядом не было, но казалось, их слушает весь город. — Как долго ты собирался врать? — тихо спросил шериф. Сон оглянулся, будто и правда искал, на кого бы свалить этот разговор. Никого. Только ночь. Он сделал один аккуратный шаг. — Руки, — приказал Хонджун. Мастер замер. Шериф никогда не говорил с ним вот так — строго канцелярски. Но он подчинился и медленно вынул руки из карманов, показывая пустые ладони. Он попробовал подойти ещё — шаг, другой. Рука шерифа скользнула к кобуре, взгляд не отрывался от мастера. Но тот не приближался резко, наоборот, замедлился, остановившись всего в двух метрах, всё ещё держа руки на виду. — Дай мне объяснить, — сказал он почти шёпотом. — Объяснить? — Хонджун коротко, зло усмехнулся, — По закону любого штата я должен пристрелить тебя прямо тут. В лучшем случае — арестовать. Он говорил холодно, но в глазах что-то дрогнуло. Что-то живое и тревожное. И мастер это увидел. Увидел — и впервые за весь разговор рискнул вдохнуть чуть глубже. Он не сразу заговорил. Плечи едва заметно опустились. — Ты обещал, — тихо напомнил мастер и голос едва заметно сорвался, — Когда придёт время — обеспечить мне безопасность. Я прошу этого сейчас, шериф. Челюсть Хонджуна дёрнулась. Улыбка вышла скорее болезненной, чем насмешливой. — Да ты издеваешься, — выдохнул он, не отводя глаз. — Пожалуйста, Хонджун. Шерифа едва не тряхнуло, когда мастер снова назвал его по имени. Сейчас это звучало совсем иначе — неправильно, некрасиво, опасно. — Моя смерть тебе ничем не поможет, — тихо продолжил мастер. На этих словах шериф глубоко и медленно выдохнул. Невероятных сил сейчас стоило признать, что тот был прав: если умрёт он, на его место придёт кто-то другой, кто-то, с кем договориться уже точно не получится. Но если сейчас он сделает неверный выбор — цена ошибки может быть непоправимо высокой. — Как я могу доверять змее, — медленно проговорил шериф, — Которая за целый месяц даже имени своего не назвала? — Сон Минги, — тут же отозвался мастер. Хонджун замер. Минги. Словно последний кусок в головоломке. Подходящий, раздражающе правильный. Подонок. Даже имя у него вписывается идеально. — Меня зовут Сон Минги, — повторил он уже тише, — И я не прошу доверия. Я прошу меня выслушать.