Искушение

Когда командир разбойников снимает шлем, Индро хочется грязно и витиевато выругаться, как в той книжке, что он у рихтаржа спер. Мужик красив просто невозможно. Адреналин, кипящий в крови, подсказывает совершенно однозначные идеи о том, чем и сколько раз он хотел бы заняться с усатым типом. А надо, блять, махать мечом. Причем совершенно всерьез. Ян, оглушенный ударом булавы, лежит на земле, и долг оруженосца его защитить. А долг это, ну… долг. Птачек тащил его раненого из озера, волок по лесам после падения со скалы, почти попал на виселицу из-за их затеи со свадьбой. Он его друг! Хоть и заноза в жопе. Нельзя защищать друзей впол силы только из-за того, что защищать их нужно от красивых, до звона в ушах, мужиков. Попытки разозлить типа, упирая, на бесчестное ведение боя не приводят ни к чему, кроме того, что Индро теперь ненавидит вся эта банда. Ишь какие трепетные головорезы. От идиотизма ситуации хочется рассмеяться: они стоят на залитой солнцем поляне, как рыцари из злогребучих баллад - он и мужик, которому хочется дать прямо здесь и сейчас. От первого удара мечей кости гудят: усатый - охрененный мечник, но или жалеет Индро, или решил поиграть. Они кружат по поляне, обмениваясь ударами и оскорблениями. Нужно найти момент… Найти… Да! Индро бьёт противника навершием меча по лицу. Красота красотой, но проигрывать он не намерен. Мужик матерится, схватившись за повреждённый глаз, а к горлу Индро приставляют нож, и вечер перестаёт быть томным. Вот сука! Просто восхитительно, какой же мудак! Их с Яном запирают в камере, и безудержная злость на Иштвана смешивается с искрящейся одержимостью Жижкой. Даже по мере того, как сходит горячка боя, безумная смесь восхищения, желания и ярости никуда не деваются. Это могло бы напугать кого-то менее подготовленного, но Индро уже натренирован Птачеком. Тот тоже вызывает у собственного оруженосца яркие и противоречивые эмоции. В основном раздражение, конечно. Но есть место и для веселья, восхищения, беспокойства. Ян - как бесящий младший брат, даром что ровесник и шляхтич: кажется иной раз убил бы поганца, собственными руками задушил бы. И в то же время от всего мира хочется идиота защитить, ну, или мир от придурка. Тут кто больше в столкновении пострадает оно гадательно. - Индро! - Богута на пороге тюрьмы кажется миражом, но этот мираж открывает им дверь, обнимает и выводит из камеры. Всегда бы такие глюки доброжелательные были. Когда усатый мужик представляется им, Индро опять разбирает смех - все беды в его жизни от людей с именем Ян. Что чумичка эта болтливая, паном Птачеком именуемая, что этот завораживающе роскошный мужик: пан Ян из Троцнова, по прозвищу Жижка. События продолжают нестись со скоростью призовой лошади: осада Небакова, Божий Перст, плен. Выдохнуть удается только в Сухдоле. Выдохнуть, вдохнуть и выругаться. К тому что мужчины ему нравятся во всех смыслах больше женщин, Индро привык уже, ещё в Скалице смириться с этим успел. Нет ни прежнего стыдного ужаса, ни тайных надежд, что это все пьяные фантазии. Ну... он вот такой, да. Порицаемый церковью и осуждаемый людьми. Вожделеющий не женской мягкости, а вполне себе мужской, гм... твердости. Да. Признаваться в этом он никому не собирается, но учится ловить намеки, взгляды, случайные прикосновения. Узнавать таких же, как он сам, с полувздоха. Жижка не выглядит как человек, предпочитающий рыцарей дамам. Он галантен с Катериной, расслаблен в руках мыльщиц — не то чтобы Индржих подглядывал… Ну ладно. Ну подглядывал. Но совсем немножко. В общем, эта нифига не здоровая его одержимость паном Яном из Троцнова — херня полная. С этим нужно что-то делать и срочно. Катерина уезжает в Кутна-Гору, а их ждёт долгая и увлекательная прогулка по кабакам в поисках некоего пана Гинека. В самом ожидаемом, для человека с прозвищем Чёрт, месте искомое не обнаруживается. Зато обнаруживается ископаемое: проспиртованный от макушки до подошвы сапог мужик, прозванный Кубенкой. Мужик водит Индржиха по лесу кругами в поисках ручниц. Это должно бы бесить, но пребывающий в радужных фантазиях Индржих, даже не раздражается. Весь доступный объем эмоций уходит на прокручивание воспоминаний о вчерашней тренировке с Жижкой. Тот, не желая портить свежевычищенные вещи, дрался в одной рубахе, а потом снял и её, и теперь Индржих планирует примерно вечность дрочить на отпечатавшиеся в памяти стати атамана. Ручницы находятся, Чёрт спасается, веселье нарастает, а желание дотронуться до Яна не девается, блять, никуда. Нахрена вот вообще мужику таким охуенным быть, а? Для снятия стресса Индржих напрашивается на тренировку к Гинеку. Вот уж кто как одетый, так и обнажённый, вызывает только одну эмоцию — ужас. Приятное разнообразие после того адского месива, что вызывает, сам того не желая, в душе Индржиха пан Ян из Троцнова. - Слышь, малой – голос у Черта как скрип мельничного колеса – ты заебал уже на Жижку дрочить. Я, между прочим, двадцать монет поставил, что он тебя выебет до конца недели. Предприми уже хоть что-то, у меня ни хрена нет денег на проигрыш! Индро краснеет как невинная дева. То, что говорит Гинек, это… это… ну это пиздец. Рыжий бандит глумливо ржёт и уделывает его на ристалище - как бог черепаху. Мысль о том, что было бы неплохо узнать, с кем спорил Черт, приходит уже на пути в купальни. Ну не возвращаться же ради этого. Сука, надо было вернуться. В купальне Жижка – это слишком. Для измученного жаркими фантазиями мозга вид Яна, сидящего в бадье, с встрепанными влажными волосами, с румянцем от горячей воды, с выражением блаженной неги на лице, – как дубиной под дых. Сердце замирает как заяц под плугом. В бадью, с видом на воплощённый в человеке секс, Индро вползает по стеночке. Ну нет у него силы воли, нету. Мог бы пойти и вон, в ручье отмыться. Или выбрать другую палатку для мытья. Но, потакая собственному безумию, он выбирает именно ту, откуда вид на расслабленного Жижку максимально хорош. На широкие плечи, мощную грудь, сильные руки. На разомлевшее, спокойное лицо. На капли воды, сползающие прихотливыми траекториями от волос к ключицам и ниже. Бляяяять! Ян выдыхает с тихим стоном и потягивается в воде, не открывая глаз. Силы воли у Индро нет, как и мозгов, похоже. Ничем другим обосновать хуёвую идею: подрочить на пиздецки светлый образ атамана прям вот сейчас невозможно. Индро опускает руку в бадью и касается своего, до боли почти, стоящего члена: проводит ладонью по всей длине, мягкими движениями пальца гладит головку, привычно сжимает чуть сильнее и, не отрывая взгляда от мужчины в бадье напротив, начинает двигать рукой. Мягкие всплески воды смешиваются с прерывистым дыханием, с шорохом шагов проходящих мимо людей, с отдалёнными голосами из корчмы. Безумные, жаркие, совершенно порочные картинки заполняют голову: хочется, чтоб это была чужая рука на его члене, более широкая ладонь, длинные пальцы в мозолях от меча, темные волоски на предплечье. Хочется уткнуться носом во влажные каштановые волосы возле уха, почувствовать запах кожи, слизать капельки пота, стекающие по шее. Хочется встать на колени, провести руками по бедрам, прикоснуться языком к... — Индро? — хриплый голос Яна одновременно ломает все выстроившиеся в голове мечты и толкает за границу удовольствия. Удержаться от стона стоит всех оставшихся сил. Кажется что это продолжение влажных фантазий, но хрен там плавал, Жижка смотрит прямо на Индро, невозможными своими глазами, безупречно голубыми, как летнее небо. Яну, конечно, ничего из его бадьи не видно было. Но Индржих все равно смущается, до слез почти. Словно мальчишка, пойманный за подглядыванием в купальнях. — Ты в порядке, парень? — в голос мужчины можно завернуться как в плащ. Он мягкий, теплый, с отчётливым нотками заботы и участия— Не усни там. На то, как Жижка из бадьи вылезает, надо билеты продавать. Пиздец, блять. Не человек - искушение ходячее. Индро хочет в воду по самые брови сползти и булькать как жаба в болоте. Да только с атамана станется на помощь броситься, а обьяснять отчего у потенциального утопленника стояк как у подростка при виде сиськи, вообще неохота. Фу, Индро, просто фу... человек заботится о тебе как о родном. А ты скоро член сотрешь, если столько дрочить будешь. Омерзительный ты человечишка. Фу. И все-таки, с кем, сука, Гинек поспорил?