I'll be alone

Прозвенел последний звонок, разрезая мёртвую тишину школы на пару секунд. Отзвучал и растворился в пыльном школьном воздухе. Коридоры опустели, захлопнулись замки на дверях почти всех классов, и лишь в кабинете литературы оставался кто-то. Оставалась Филомена. Она сидела за партой, выпрямив спину, как её учили, и смотрела в окно. За окном медленно садилось солнце, окрашивая серый городской пейзаж в кроваво-оранжевые тона. Но Филомена не видела заката. Она видела отражение в окне. Отражение пустоты. Пустоты на стуле справа от неё. Там всегда сидела она. Лилит. Уже довольно давно её не было. Не было на улице, не было на уроках, не было нигде. И это было... неправильно. Мир сбился с ритма, осиротел, потерял свои кричащие, ядовитые, но такие привычные краски. Филомена провела ладонью по гладкой поверхности парты, где обычно могла лежать голова уставшей от учёбы Лилит. Она бы по-любому потом повернула голову к монашке, говоря что-то. Что-то такое обычное для неё.. Сегодня поверхность была чиста и пуста. Словно брюнетки и не существовало никогда. «Отвяжись, исчезни! Чтобы духа твоего здесь не было!» Слова, брошенные светловолосой вчера, эхом отозвались в абсолютной тишине класса. Она сказала их резко, отстраняя назойливую сатанистку, которая так и норовила прикоснуться к рукаву возлюбленной, дыхнуть теплом в ухо, прошептать своё дурацкое «ангелочек мой». Филомена сказала это с привычным холодным призрением, с высокомерным взглядом, за которым скрывалось... что? Раздражение? Да. Но что-то ещё.. Что-то, чего она никогда не позволяла себе признать. И Лилит... отвязалась. Исчезла. Как того и пожелала Филомена. Почему же теперь её пальцы дрожали? Почему белоснежный апостольник, аккуратно обрамлявший её лицо, вдруг стал казаться ей давящим, удушающим? Длинные светлые волосы, обычно лежащие мягкой волной, сейчас казались безжизненной соломой. Она молилась. Молилась Богу избавить её от этого искушения, от этого дьявольского напоминания о грехе, которое вечно крутилось рядом с ухмылкой и зелёными, как малахит, глазами. Бог услышал её. Лилит отстала. И теперь Филомена понимала, что молилась зря. Она молилась об избавлении, о тишине. Но тишина, обрушившаяся на неё, оказалась оглушительной, давящей, невыносимой. Она была похожа на вакуум, высасывающий из груди воздух, жизнь, смысл. Её строгий взгляд, всегда устремлённый куда-то вдаль, теперь беспомощно блуждал по классу. Он цеплялся за место перед доской и в конце класса, ища знакомый силуэт, соседнее место за партой, ожидая ехидного смешка, язвительного комментария, который прервёт наконец эту грёбанную тишину. Ничего. Только редкий скрип половиц где-то вдалеке, да гул в ушах. Почему на душе так тяжело? – пронеслось в голове вопросом, на который не было ответа в Писании. – Почему так больно? Она пыталась не думать о ней. Не думать об этой сатанистке. Но на ум снова и снова приходили глупые, бессмысленные воспоминания. Как Лилит связала ей маленького чёртика, что до сих пор сидит в комнате Филомены. Как заботливо она к нему относится... Как брюнетка с серьёзным видом пыталась доказать праведной что-то. Что именно, светловолосая уже не помнит. Не запоминала она эти моменты, хотела поскорее забыть о них. Кто же знал, что теперь они для неё на вес золото. Филомена вспоминала,как однажды упала и ушибла колено, а Лилит, отбросив всю свою напускную саркастичность, мгновенно оказалась рядом, с искренним беспокойством в глазах, и достала из кармана пластырь. Она аккуратно, почти нежно заклеила ссадину, после чего попыталась обнять Филомену. Конечно, в тот момент монашка оттолкнула её, но пластырь так и проносила до вечера. ...Сейчас её дрожащие руки бессознательно потянулись к колену, а затем вправо, на соседний стул. Они тянулись к такому знакомому, такому бесящему, но теперь такому нужному теплу, которого сейчас рядом не было. И больше не будет. Она ушла. Исчезла. Ком в горле рос, становился колючим и тяжёлым. По щекам, по безупречно светлой коже, по которым Лилит так мечтала провести пальцем, скатилась первая предательская слеза. Затем вторая. Потом хлынул поток. Беспощадный, неудержимый, безутешный. Она не рыдала, она молча опустила голову, чуть сгорбившись, истекая болью. Мокрые от слёз зелёные глаза Филомены смотрели на пустой стул. Она так хотела увидеть там соседку с её обычно раздражающим выражением лица, её хитрющим взглядом и улыбкой. Увидеть и снова фыркнуть, отвести взгляд, сделав вид, что её это нисколько не трогает. Но она больше никогда этого не увидит. Она исчезла. Мир рушился. Осязаемый, понятный, чёрно-белый мир, где есть добро и зло, Бог и Дьявол, она и Лилит, – трещал по швам. Оказалось, что в её мире, таком прочном и незыблемом, не было Бога без Дьявола. Не было Филомены без Лилит. Та была её ближней, её искушением, её наказанием и... её отрадой. Единственным человеком, который видел не «набожную странную девушку», а просто Филомену. И которая, несмотря ни на что, любила её всю. Любящее сердце Филомены, которое она так тщательно скрывала под маской строгости, сжималось от невыносимой боли. Ей хотелось сжаться в комочек, упасть на пол и закричать. Закричать так, чтобы её услышали на небесах и в преисподней. После замолчать. Замолкнуть, обнять колени и ждать. Ждать ласковых поглаживаний по голове. Тех самых, что обещали нежность и покой. Которых она так жаждала и так боялась. Но эти руки больше не прикоснутся к ней. Она исчезла. Закат догорал. В классе становилось темно и холодно. Филомена не знала, сколько времени провела тут, да и знать не хотела. Она хотела лишь вновь увидеть её... Но она не придёт. Никогда больше. Светловолосая медленно поднялась с места. Ноги были ватными. Она обошла парту и положила руку на сторону Лилит. Холодное дерево. Ничего больше. – Прости... – прошептала она в пустоту, и это слово прозвучало кощунственно, ведь просить прощения у исчадия ада – грех. Но это было единственное, что сейчас могла выдавить из себя монашка. Единственное, что ей хотелось сказать. – Вернись... Тишина была ей единственным ответом. Беззвучным, равнодушным, окончательным. Филомена повернулась и вышла из класса. Её тёмная фигура слилась с мраком коридора. Она уходила в свой новый мир. Мир, в котором её молитвы были услышаны. Мир, в котором не было Лилит. И этот мир был самой страшной карой, которую только можно было придумать.