Эпилог: Записки на полях
26 октября 2025 г., 12:32
15 ноября 1888 года
Я начал писать этот дневник втайне от всех, чтобы попытаться сохранить в как можно больших деталях все, что произошло той злосчастной ночью. Меня окрестили едва ли не героем за то, что оказался на месте убийства Мэри Келли самым первым. Увиденное там наверняка будет преследовать меня до конца жизни, но странно вовсе не это. Как я вообще оказался у дома несчастной? И почему моя одежда была вымазана в грязи, будто я ползал по всем компостным кучам Уайтчепела? Я очнулся прямо там, во дворе Миллерс-Корта и каким-то непонятным мне наитием направился в квартиру Келли, но что именно двигало мною в этот момент? Это мне не известно. Я утратил семь часов своей жизни...***
17 ноября 1888 года
Весь город продолжает искать Джека Потрошителя и выдвигать все новые теории о его личности, но даже не могу подумать о том, чтобы участвовать. Виной всему злосчастный кусок бумаги, найденный мною в собственном кармане вскоре после обнаружения тела последней жертвы. Почему последней? Потому что так сказано в этом проклятом письме. Не поверил бы ни единому слову, если бы не узнал собственного почерка. Но почерк — мой и бумага — моя. Что я знал и почему написал все это? Не могу себе этого даже представить.***
22 ноября 1888 года
В письме, текст которого я унесу с собой в могилу, если только отважусь сжечь проклятую штуковину, были описаны детальные инструкции, словно тот Я, который их писал, наперед знал, что случится в будущем. У меня нет сил ослушаться этих наставлений, и поэтому сегодня моей рукой из дела исчезли все упоминания Фредерика Уорвика и событий в Рочестере. Что я вообще делал в этом городе? Зачем поехал туда и почему интересовался судьбой этого человека? Неважно. Я слишком устал об этом думать, к тому же сделанного не воротишь. Эта история канет в небытие, как и судьба доктора Стэнли. Инструкция советовала изъять из архивов все доказательства его существования и сотрудничества с полицией и более не пытаться искать его где-либо в Британии. Звучит, черт возьми, подозрительно, и услышь я такое раньше, сам себя бросил бы в Тауэр, но взамен тот Я гарантировал, что убийств более не последует…***
2 декабря 1888 года
Надеюсь лишь не сойти с ума в попытке осмыслить все, что со мной приключилось, да, быть может, понять, почему на языке так упорно вертится приставучее и, как казалось, ещё недавно имевшее для меня какой-то особый смысл слово «консультант». Существовал ли он вообще или лишь почудился? А если существовал, то какую роль сыграл роковым 9 ноября? Суонсон жаловался на кошмары и на то, что пьёт лауданум от бессонницы. Я, признаться, тоже сплю препогано, а просыпаясь подолгу не могу сообразить, сон вокруг или реальность. Из последнего приснился старый дом, а в нем — слепая старуха с жуткими шрамами по всему лицу. Впрочем, был ли то кошмар, не поручусь, поскольку карга поначалу, даром что слепая, огрела меня палкой, но после все же усадила за стол, напоив каким-то отваром и пожелав более не шляться ночами невесть где. Проснулся утром на удивление в бодром виде и впервые, кажется, без головных болей.***
10 января 1889 года
Три дня назад я ценой невероятных усилий встретился с Робертом Гулдом. Невесть отчего эта встреча казалась мне невероятно важной. Но в день, когда она все же состоялась, я не смог вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы были представлены друг другу. Старик же и вовсе не узнал меня и был весьма удивлен моим напором, который мне теперь также кажется неуместным.***
21 февраля 1889 года
Эмма здорова! Поверить не могу, а она, смеётся, щупает мой лоб в опасения горячки и кажется, даже не осознает, что вообще болела. Радуюсь про себя и не смею более делиться с ней, опасаясь, что справедливо посоветует мне опийный отвар от мозгового спазма. Пусть ей. Ради осознания того, что проведу с ней ещё долгие годы, готов хранить эту маленькую тайну!***
9 апреля 1889 года
Сегодня видел на оконном карнизе ворона. Удивительная птица, пялилась на меня так, словно была со мной знакома, ехидно и слегка укоризненно. Попытался отворить окно и впустить его внутрь комнаты, но был обкаркан распоследними птичьими ругательствами. Метнулся в кухню, чтобы хотя бы угостить чудного зверя вырезкой и остатками печенки, но, когда возвратился, никого за окном уж не было. Отчего-то сделалось грустно, будто потерял друга, которого теперь едва ли вновь увижу.***
4 мая 1889 года
Второго дня имел до нелепости странную встречу с Генри Понсонби. Секретарь Её Величества самолично явился в Ярд и требовал встречи со мной, а после, оставшись наедине в моем кабинете, полчаса мялся и нес всякие благоглупости, невпопад интересуясь то моим здоровьем, то деталями расследования, а то и вовсе какой-то невнятицей. Под конец я уж догадался, что все это время старик пытался вызнать у меня что-то, что, как ему казалось, он и сам помнил, но потом позабыл и каким-то чудом связал со мною. И я, признаться, смалодушничал, не сделав ему ни единого намека. Так он и ушёл, краснея, суетясь и не зная, как бы ему завершить наш неловкий пассаж.***
12 мая 1889 года
Думаю, это моя последняя запись в этом дневнике. Вечером сегодня наблюдал невероятной красоты закат над Темзой, примеров которого не нахожу в памяти за очень много лет. Казалось, Лондон впервые перестал выглядеть столь грязным, полным нищеты и пороков, каким привык его видеть. Эмма вчера заговорила о поездке во Францию. «Нам бы к морю, в Дьепп или Гавр, подальше от Лондона», — сказала она. Не знаю, что мне милее — сам путь или мысль, что прошлое хоть ненадолго останется по ту сторону пролива.Фредерик Абберлайн
Лондон, 12 мая 1889 года
