Demons in my veins

      Утреннее солнце бьёт в глаза, отражаясь от стеклянных дверей главного корпуса. Чимин давно не чувствовал себя так хорошо, как сегодня. Он заходит в холл уверенным шагом, его белоснежная улыбка включена на полную мощность, а за спиной будто бы выросли невидимые крылья. Сегодня прекрасный день — он встал без будильника, неспеша собрался, чтобы прийти ко второй паре, приехал на такси, а не как обычно, в забитом автобусе.       Его феромон, сладкий и соблазнительный, с нотками персика и цветущего миндаля, лениво растекается вокруг, заставляя одних оборачиваться с интересом, а других — поспешно отводить глаза. Он обожает это внимание и не привык скрывать восторг от самого себя, но он не обращает внимания на присвистывающих альф и завистливых омег, мысленно проигрывая песню, под которую недавно придумал новую танцевальную связку. Запоминающийся ритм остался в голове со вчерашнего вечера.       Но всё рушится в одно мгновение. Вернее, не рушится, а сужается, фокусируется, сжимается до размеров одного-единственного, самого важного для него альфы во всей вселенной.       У доски объявлений, в стороне от общего потока студентов, стоит Чон Чонгук.       Он оглядывается, и со стороны похож на заблудившегося первокурсника, застрявшего в самом неподходящем для него месте. Его массивная фигура в просторном, немного запачканном краской худи и потертых джинсах кажется неуместной среди начищенных до блеска паркетных полов и гламурных студенток. Беспроводные наушники почти тонут в его ушах, а брови сведены, будто он думает о чем-то очень важном. И Чимин не может сдержать улыбку. Не ту, ослепительную и отработанную, что он дарил всем подряд, а ту, к которой привык Чонгук, мягкую, искреннюю, такую дурацки-счастливую, что щёки сразу же заливаются румянцем. Сердце ёкает где-то глубоко внутри, предательски и глупо, выдавая его радость от этой встречи.       Они абсолютные стопроцентные противоположности. Пак Чимин — это взрывной вихрь эмоций, ярких красок и громкого, заразительного смеха. Он почти все свободное время на сцене, в лучах софитов, в ритме музыки, выкладываясь так, что с него буквально стекает пот, превращая танец в нечто большее, чем просто движение под музыку. Чонгук же совсем не такой. Он как тот самый блокнот для эскизов, который никогда не покидает его рюкзак. Кажется, будто он слишком тихий, необщительный, равнодушный, а внутри него целые вселенные, рождённые штрихом угля, размытой акварелью или точным росчерком пера. Но эта закрытость не мешает омегам заглядываться на него, ведь Чон очень красивый. Четкие черты лица, спортивное телосложение из-за постоянных походов в зал и правильного питания.       Они познакомились почти случайно: пару месяцев назад Чимин, заскучав в ожидании подруги, заметил этого хмурого, неловкого альфу, который в одиночестве сидел в углу столовой и с эпическим выражением поражения на лице пытался вскрыть пакет с соком. Выглядело это настолько трагично и комично одновременно, что Чимин не выдержал. Что-то внутри него дрогнуло, какое-то щемящее любопытство. Он подошёл, уселся рядом без приглашения, вытащил у него из рук злополучный пакет, ловко, одним движением вставил трубочку и протянул обратно. «Ты милый», — сказал он тогда, сияя во всю ширь своей фирменной улыбкой. Чонгук лишь покраснел и отвёл взгляд, усмехнувшись, пробормотал «спасибо» и сделал первый глоток сока. Небольшая коробочка в крупной ладони альфы смотрелась почти смешно. Но Чимин не отстал. Он начал болтать о чём-то пустом, о погоде, о сложной лекции, и постепенно, очень медленно, ледяная крепость, которую выстроил незнакомый альфа, начала давать трещины.       С тех пор они и зацепились друг за друга. Странная дружба: самый популярный омега с факультета современного танца и замкнутый художник-альфа, который предпочитает краски и холсты любым тусовкам и чьё присутствие всегда настолько спокойное, что рядом с ним можно просто молчать, и это комфортно.       Сейчас Чонгук что-то ищет в своём вечно переполненном рюкзаке, и на его лице та самая сосредоточенная, немного нахмуренная гримаса, которая делает его похожим на серьёзного, увлечённого ребёнка. Чимин уже делает шаг в его сторону, чтобы окликнуть, но альфа внезапно поднимает голову, и его тёмные, невероятно выразительные глаза, большие и глубокие, натыкаются на Чимина. Он не улыбается — Чонгук почти никогда не улыбается первым, — просто кивает, снимая наушники, и жестом, молча, подзывает к себе. И Чимин подходит, как загипнотизированный.       — Чимин-а, — голос у него звучит низко, немного хрипло, будто он давно не пользовался им. — Я тебя как раз искал.       Чимин улыбается ему, стараясь изобразить свою обычную небрежную уверенность, хотя внутри всё трепещет от заинтересованности.       — Искал? Что-то случилось? Или просто соскучился по мне? — Он подмигивает смутившемуся альфе, но даже сам понимает, что прозвучало это как-то натянуто и неестественно, будто плохо выученная роль.       Чонгук игнорирует шутку, как это часто делает, погружённый в свой внутренний мир. Он наконец вытаскивает из рюкзака, где абсолютно всегда царит творческий хаос, потрёпанную тетрадку в радужной обложке — конспекты по истории искусств.       — Ты вчера забыл. Когда мы к экзамену готовились у меня.       Он протягивает её. И мир для Чимина просто останавливается. Звуки холла, гомон голосов, смех, скрип дверей отступают, превращаются в глухой, безразличный шум.       Потому что всё его внимание, каждая клеточка его сознания, приковано не к дурацкой тетради, а к руке, которая её держит.       Рука Чон Чонгука. У Чимина, кажется, даже замедляется дыхание. Руки этого альфы — отдельное, совершенное произведение искусства, гораздо более гениальное, чем всё, что висит в местной галерее.       Длинные, утончённые пальцы пианиста или хирурга, измазанные причудливыми пятнами засохшей акварели, графита и, кажется, чёрной туши — самое сексуальное, что он видел за последнее время. Они сильные, жилистые, с проступающими под тонкой, почти прозрачной кожей венами, которые так странно и красиво контрастируют с его обычно спокойным, немного детским выражением лица. Эти руки, такие грубые на вид, с мелкими царапинами от подрамников и, возможно, от чего-то ещё, могли с лёгкостью разорвать мольберт в щепки, но Чимин видел, как они часами выводили невесомые, точные линии, смешивали на палитре самые нежные оттенки, стирали ластиком ошибки с такой бережностью, будто боялись причинить боль какому-то обычному бумажному листу… Ладони брюнета широкие, тёплые, и на костяшках пальцев тоже видны следы краски. Эти руки пахнут масляной краской, скипидаром, бумагой и чем-то неуловимо альфьим, древесным и тёплым, что сводит Чимина с ума. Его самая большая, самая постыдная и тщательно скрываемая слабость. Его личный фетиш, о котором он скорее умрёт, чем кому-то расскажет.       Он зависает, уставившись на протянутую руку, чувствуя, как по его спине бегут противные предательские мурашки, а в животе всё сжимается в тугой, горячий и трепещущий комок. Губы внезапно становятся сухими, даже несмотря на то, что десять минут назад он наносил на них блеск, и он сглатывает, пытаясь вернуть себе дар речи. Он может смотреть на эти руки вечность, представляя, как они… Кхм.       — Чимин? — голос Чонгука, спокойный и немного озадаченный выводит его из ступора, как будто на него вылили ведро ледяной воды. Чимин дёргается от неожиданности, и резко, почти вырывая, выхватывает тетрадь из его рук, прижимая её к груди так сильно, что края впиваются в ладони.       — Ой! Спасибо! — его собственный голос звучит пронзительно, неестественно громко и фальшиво, заставляя пару проходящих мимо студентов обернуться. Он чувствует, как по щекам разливается густой, позорный румянец, доходящий до самых мочек ушей. — Я… я вообще не заметил, что забыл! Совсем вылетело из головы!       Чонгук лишь неуклюже улыбается одним левым уголком губ, опуская свою уже пустую, такую совершенную руку. Он, кажется, совершенно не замечает внутренней бури, которая бушует внутри омеги. Его собственный феромон как всегда сдержанный, глубокий, как старый лес после дождя, и абсолютно спокойный. Он будто не испытывает эмоций.       — Ничего страшного. У тебя первая пара тут, да? В главном корпусе? — Чимин, всё ещё пытаясь перевести дух и вернуть сердце на место, лишь кивает, не в силах вымолвить ни слова. — Я провожу. Моя мастерская как раз по пути, на втором этаже.       Они идут по коридору молча, и Чимин чувствует каждой клеточкой своего тела массивную, спокойную фигуру альфы, идущую рядом. Он ловит его запах краски, лака, дерева и едва ощутимого феромона. Чистый, насыщенный запах, который не перебивается никакой химией или сторонними феромонами. Внутренняя омега Пака, обычно такая контролируемая и игривая, теперь мечется и трепещет, как пойманная бабочка, будто пытаясь прикоснуться к этому недостижимому альфе, слиться с ним, чтобы стать как можно ближе. Он идёт, уставившись на спину впереди идущих студентов, сжимая в потных ладонях свою тетрадь, и думает о том, как же он нелепо поступил.       А на паре по истории искусств Чимин выпадает из реальности полностью.       Он механически открывает свою спасённую тетрадь на чистой странице, достаёт ручку, но вместо конспектов о барокко или ренессансе его рука сама выводит на полях несколько беспомощных, вьющихся линий, которые странно напоминают очертания пальцев.       Он смотрит на эти каракули, но видит не их, а отпечатки графита и акварели на своей обложке. Его воображение, разбуженное и распалённое, разрисовывает всю страницу какими-то линиями, подозрительно напоминающими профиль и руки Чона. Эти пальцы с тонкими, изящными суставами, эти рельефные плечи и выступающие вены, эти царапины…       В чём вообще его проблема?       Омега яростно, почти злорадно, ругает себя за совершенно неправильные и неуместные мысли. Он редко занимается самобичеванием, но почему-то именно сейчас внутренний голос говорит, что он делает что-то неправильное, запретное. Тот самый, что обычно такой уверенный и эгоистичный.       Это же просто Чонгук. Милый, застенчивый, немного замороченный на своём искусстве Чонгук, который не может вскрыть пакет с соком и путается в словах, когда нервничает.       Пак не может так реагировать на него… Он же закатывает громкие вечеринки в родительском доме и флиртует, не моргнув глазом, с половиной футбольной команды альф! Почему он ведёт себя как полный идиот, как шестнадцатилетняя омежка на своей первой течке? Он обязан взять себя в руки.       Но почему-то не получается. Потому что это правда. Рядом с другими альфами Чимин и правда чувствует себя свободно и уверенно. Он флиртует, дразнит, чувствует свою силу, превосходство, притягательность и владеет ситуацией абсолютно всегда. Но рядом с Чонгуком вся эта уверенность испаряется, оставляя после себя лишь комок дрожащих нервов, дурацкое желание потрогать его за рукав, просто чтобы убедиться, что он реальный, и оглушительно громкое, предательское биение сердца где-то в груди. Чонгук не флиртует ни с кем. Не пытается казаться круче, чем он есть на самом деле. Он просто есть. И в этой его подлинности есть какая-то невыносимая, магнетическая сила.       Его мысли снова и снова, как назло, возвращаются к тем рукам. К их силе и невероятной, почти болезненной нежности, которую он в них чувствует каждый раз, когда они находятся так близко. А потом — к запаху. К тому самому, чистому, насыщенному альфа-запаху, который сводит его с ума, который он знает лучше любого другого запаха в мире.       И тут в память врезается одна ситуация, вспоминая о которой, каждый раз хочется ударить себя чем-нибудь. Та ночь за пару дней до его прошлой течки. Он был в общежитии у Чонгука, они зубрили билеты к предстоящему экзамену. Комната альфы была завалена эскизами, пахла маслом и кофе. Чонгук вышел в коридор ответить на срочный звонок от мамы, а его рюкзак лежал на полу, распахнутый, соблазнительный и притягательный для предтечной омеги. И тогда на Чимина нашел этот… этот приступ чистого, животного безумия. Бездумный, неправильный порыв, исходящий из самых потаённых, инстинктивных уголков его сущности. Он, не думая, засунул руку внутрь, его пальцы нащупали мягкую, хорошо знакомую хлопковую ткань — ту самую серую футболку, в которой Чонгук был днём, и, затаив дыхание, когда сердце выпрыгивало из груди, а в висках глухо стучало, он выдернул её. Украл. Он, Пак Чимин, украл у своего лучшего друга потную футболку. Он судорожно, с ощущением, что вот-вот его накроют, сунул добычу под свою куртку, а потом, вернувшись в свою комнату, упал на кровать и зарылся лицом в ткань. Она пахла им, а не краской и глиной. Его уникальным, древесным, тёплым, до боли знакомым запахом. Только этот украденный, чужой запах и помог ему пережить ту адскую течку, заглушая внутренний жар, успокаивая разбушевавшиеся гормоны и одновременно сводя с ума ещё сильнее, потому что это был запах чужого альфы, который никогда не предлагал ему свою одежду, свой запах, свою помощь. Который, скорее всего, даже не думал о нем в таком ключе. Чимин действительно вор. Со своей самой постыдной тайной.       Сейчас, сидя на скучнейшей лекции, под монотонный голос профессора, Пак Чимин вдруг осознаёт это. Осознает с такой обжигающей, унизительной и пугающей ясностью, что мир вокруг плывёт, а звуки снова становятся глухими и далёкими. Его сердце начинает колотиться с новой, неистовой силой, а ладони становятся ледяными и влажными. В горле пересыхает.       Это не просто влечение. И не просто дружеская симпатия к милому, неловкому парню, с которым удобно готовиться к экзаменам. И уж тем более не просто безобидная одержимость его руками или запахом, как он яростно пытался себя убеждать все эти недели.       На деле всё гораздо, гораздо хуже и сложнее. Его чувства к Чон Чонгуку уже давно переросли все эти границы. Они стали настоящими. Глупыми, нелепыми, паническими, всепоглощающими и по-настоящему пугающими.       Он по уши, до потери пульса, до сумасшествия влюблён. В своего лучшего друга. В альфу, который, скорее всего, считает его просто навязчивым, хоть и милым знакомым, с которым можно иногда пообедать в столовой. И это осознание, это озарение, похоже на падение с десятиметровой высоты прямо на голый асфальт. Больно, страшно, мучительно и абсолютно необратимо. Он сидит и понимает, что ничего уже не будет по-прежнему. Никогда.       Последний звонок с пары звучит неожиданно громко, заставляя Чимина вздрогнуть, будто от удара током. Он сидит, уставившись в одну точку на парте, где лежит его бесполезная, чистая тетрадь. Его мир перевернулся в одно мгновение, а гулкое эхо, повторяющее одно и то же, становится ещё громче и отчетливее. Влюблён. В Чонгука. В своего лучшего друга.       Слова уже не просто слова. Это уже гвозди, вбиваемые в крышку гроба его прежней, такой простой и беззаботной жизни.       Он двигается медленно, как лунатик, каждое движение требует невероятных усилий. Он аккуратно, почти с болезненной бережностью, складывает ручку в пенал. Закрывает тетрадь, смахиваяя невидимую пылинку с обложки, всё ещё хранящей отпечаток тех пальцев. Каждое действие является всего лишь попыткой оттянуть момент, когда ему придётся выйти из собственных размышлений в реальный мир, где всё изменилось. Где он больше не может притворяться, будто между ними с Чоном ничего не поменялось, где его сердце теперь бьёт тревогу при одной мысли о нём.       Одногруппники весело галдят, сгребая вещи в рюкзаки.       — Чимин-а, пошли в столовую! Быстро пробежимся, пока очередь не набежала! — кто-то хлопает его по плечу, и он едва сдерживает новый вздрог.       Прикосновение кажется грубым, чужим, почти болезненным.       Он пытается выдавить из себя улыбку. Она должна была быть лёгкой, беззаботной, но изобразить на лице что-то похожее удаётся из рук вон плохо.       —Вы идите без меня, — его собственный голос звучит тихо. — Голова раскалывается. Я вас догоню потом.       Ложь даётся ему удивительно легко. Потому что правда в этой ситуации слишком тяжёлая, слишком личная, чтобы нести её с собой в шумную столовую и тем более с кем-то делиться. Ему невыносимо хочется только одного — тишины и одиночества. Желательно именно того, что можно было бы разделить с ним. С этим нелепым, молчаливым альфой, чьё присутствие тише любой тишины. Ему до физической боли и дрожи во всем теле хочется снова оказаться рядом, украдкой вдохнуть его запах. И не краски, дерева, а тот, что естесвенный и глубокий, тот, который отражает сущность Чонгука. Услышать его низкий голос, произносящий его имя. Посмотреть, как эти удивительные руки перебирают кисти. А может быть даже… даже рискнуть и прикоснуться к ним кончиками пальцев, сделать вид, что это случайность. Чтобы проверить, настоящий ли этот альфа, или Пак придумал себе этот идеальный образ.       Но за этой жаждой тут же, как ледяная волна, накатывает животный, парализующий страх. Признаться. Сказать ему. Представить это все равно что добровольно подставить горло под лезвие. Он может представить это в мельчайших, мучительных деталях: свою собственную дрожь, сбивчивые, глупые слова, а потом — самое страшное — растерянность в этих тёмных, честных глазах. Непонимаение. А потом — вежливость. Сожаление. Неловкое отведение взгляда. Фраза, которая убьёт его окончательно: «Чимин-а, ты мне как брат…» или «Я не хочу портить нашу дружбу».       Дружба. Эта самая дружба теперь кажется ему хрупким стеклянным мостом над пропастью. Один неверный шаг — и он рухнет вниз, и ему не светит даже этого... Этих вечеров, нужной поддержки и редких, но искренних улыбок. Он останется ни с чем. С огромной, рвущей душу на части любовью внутри и абсолютной пустотой снаружи.       Ноги сами несут его в сторону столовой, движимые инстинктом, более сильным, чем страх. Он хочет просто увидеть Чона.       Он заходит в оглушительный гам столовой. Воздух там густой и влажный от пара обедов, смешанных запахов и голосов. Его взгляд, отточенный годами поиска знакомых лиц в толпе танцпола, автоматически, против его воли, начинает прочёсывать зал. Блондин ищет знакомый затылок, сгорбленные плечи в запачканной краской худи, знакомый, сосредоточенный профиль…       И находит.       И мир не просто замирает. Он рушится на глазах, взрывается и рассыпается на миллионы острых осколков, каждый из которых впивался ему в самое сердце.       Он застывает на пороге, и всё внутри него промерзает до самых кончиков пальцев. В дальнем углу, залитом слепящим солнечным светом от огромного окна, за столиком сидит Чонгук. Но он не один. Напротив него, заливаясь звонким, переливчатым, как ручей, смехом, сидит омега. Очень симпатичная девушка с ясными, блестящими глазами и аккуратно уложенными волосами. Она грациозно машет руками в воздухе, что-то увлечённо рассказывая, а её феромон, лёгкий и цветочный, кажется, витает вокруг них невидимым облачком. А Чонгук… Чонгук слушает её, склонив голову набок. Его мощные, прекрасные руки сложены на столе, и на его лице… на его лице была та самая, редкая, смущённая улыбка. Та, которую Чимин видел всего несколько раз и которую бережно хранит в памяти как драгоценность. Он опускает глаза, пытаясь её скрыть, но уголки его губ отчётливо приподняты, а щёки порозовели. Он выглядит… заинтересованным, расслабленным, счастливым. Таким, каким он никогда не был с Чимином в людных местах. Таким, каким он должен быть с тем, кто ему действительно нравится.       Это намного хуже любого удара. Хуже любой физической боли. Всё нутро Чимина сжимается в тугой, ледяной и невыносимо болезненный комок. Руки холодеют и дрожат. В горле застревает ком, такой огромный, что становится трудно дышать. Он видит, как Чонгук что-то тихо говорит в ответ, и девушка снова смеётся, на этот раз легонько, почти нежно, дотрагиваясь кончиками пальцев до его руки, лежащей на столе.       И он. Не. Отодвигается.       Он лишь улыбается ещё шире, опуская голову ещё ниже.       Всё. Это конец. Все эти дурацкие, самонадеянные надежды, все эти намёки, которые он сам себе придумал, все эти украденные моменты и футболки — всё это рассыпается в прах в один миг. Он опаздывает. Он всего лишь друг. Удобный, весёлый друг Пак Чимин, клоун, который скрашивает его будни. А у Чонгука, оказывается, уже есть настоящая жизнь. Настоящие чувства. Настоящие омеги, которые нравятся ему по-настоящему, с которыми он может сидеть в столовой и краснеть от их прикосновений.       Чимин чувствует, как подступают предательские горячие слёзы, но он сдерживает себя из последних сил. Он уже готов развернуться, чтобы убежать. Убежать куда угодно, только подальше от этой картины, которая навсегда останется в его памяти.       И в этот самый миг, будто почувствовав на себе его взгляд, полный отчаяния, Чонгук поднимает голову.       Их взгляды встречаются через всю шумную, заполненную людьми столовую.       Глаза Чонгука, тёмные и глубокие, всё ещё полны той самой, смущённой улыбки, адресованной не ему. Он смотрит прямо на Чимина, но не видит его сразу — он ещё там, в своём солнечном мире, с той омегой. Потом осознание медленно проступает в его взгляде. Улыбка на его губах замирает, но не исчезает полностью. Он выглядит удивлённым, слегка сбитым с толку. Он даже кивает Чимину, коротким, дружеским кивком, будто говоря «привет», и его взгляд выглядит … обычным. Дружеским. Пустым.       И этой пустотой, этим обыденным, ничего не значащим кивком, для Чимина сказано всё. Весь приговор. Вся бесполезность его чувств. Вся боль.       Чимин резко отводит глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не видит больше ничего. Его прекрасное, только что рождённое чувство в одно мгновение становится самым уродливым, самым болезненным и одиноким, что у него было. И он остаётся с ним наедине. Совершенно один. Раздавленный и разбитый.       Отрезвляющая мысль возникает почти сразу, неожиданная и спасительная: «Нужно уйти. Просто развернуться на каблуках этих черных лакированных ботинок и уйти. Сделать вид, что ничего не видел, что тебе все равно». Его ноги даже сами по себе делают полшага назад, к отступлению, мягкая подошва бесшумно скользит по кафельному полу столовой.       Но тут взгляд снова цепляется за картину, которая режет его больнее любого лезвия: незнакомая омега запрокидивает голову, смеясь над чем-то, что сказал альфа, а Чонгук смотрит на нее с той самой мягкой, застенчивой улыбкой, которая появляется на его лице только когда он чему-то искренне рад или чем-то увлечен. Ту самую, которую Чимин за последние месяцы научился считать своей маленькой наградой за упорство в попытках растопить лед его замкнутости. Но она ему не принадлежит.       Что-то тяжелое, горячее и уродливое, скомканное из дикой ревности, горькой обиды и ущемленной гордости, рвётся из глубины его души, сметая все доводы рассудка. Прозрачная перегородка, за которой он обычно запирает свои настоящие, неудобные эмоции, трещит и разлетается вдребезги.       Ноги сами несут его вперед, он проходит между столиков, даже не обращая внимания на то, что может кого-то задеть. Он не осознаёт своих действий, не понимает, как оказывается у того самого стола возле окна, не чувствует под собой пола.       В ушах стоит нарастающий гул, заглушающий звон посуды, смех и гул голосов в огромной, заполненной людьми столовой, а внутри всё кипит. Весь мир сужается до этого стола, до двух лиц, на которые он сейчас смотрит сверху вниз.       — Чонгук, — его собственный голос звучит для него самого странно: резко, холодно и отчужденно, как будто он не здесь. Как будто вокруг нет людей, которые начинают обращать на них внимание.       Оба вздрагивают и поднимают на него глаза, словно пойманные на месте преступления. Или может… Чимину только так кажется. Неважно. Девушка-омега смущенно отводит взгляд, ее пальцы нервно сжимаются вокруг стакана с соком. Но Чонгук смотрит прямо на Чимина, его большие, выразительные глаза, обычно такие спокойные, теперь округлены от неподдельного удивления. На его губах еще застыли остатки той самой улыбки, и это зрелище заставляет сердце Чимина сжаться в комок боли.       — Чимин? Что случ… — начинает альфа, и его низкий, бархатный голос, который обычно действует на Паке как бальзам, сейчас лишь подливает масла в огонь.       — Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас же, — Пак не кричит, но каждое его слово точно отточено лезвием. Он не знает, откуда в нем столько злости и почему все эти эмоции вдруг появились из самых тёмных уголков его души. Внутри все трясётся, рвётся наружу с истерикой и криком, но годы тренировок по контролю над своим феромоном и созданию безупречного имиджа сделали свое дело — внешне он все еще воплощение ледяного, высокомерного презрения. Он даже скрещивает руки на груди, заложив большие пальцы за ремень своей модной косухи, демонстрируя полную, обманчивую уверенность. Хотя внутри он чувствует себя как никогда уязвимым.       — Я… мы как раз… — Чонгук растерянно кивает на свою спутницу, он заламывает пальцы с засохшими пятнами белой глины на костяшках с негромким хрустом, явно пытаясь подобрать слова. Он всегда немного теряется, когда на него обрушивают слишком много внимания или эмоций.       — Да, я вижу, чем ты «как раз» занят, — ядовито перебивает его Чимин, его губы изгибаются в язвительной ухмылке, которая не сулит ничего хорошего. — Очень мило. Прямо идеальная картина, по всем правилам. Как вас учат, правда? У тебя, я смотрю, совсем нет других дел. Или других друзей, которые могли бы подождать? Или ты просто со всеми таким… предупредительным и милым бываешь? — Он сам не понимает, в чем обвиняет Чонгука.       В чем его вина? В том, что он сидит с кем-то? В том, что он дышит и притягивает к себе других омег, как магнит? В том, что он существует и заставляет блондина сходить с ума, сам того не ведая? Слова льются из него потоком, обжигающие, едкие и абсолютно бессмысленные, рожденные слепой яростью.       — Я просто… мы делали проект по истории искусств, я помогал ей с… — снова предпринимает попытку вставить слово Чонгук, его густые брови сдвигаются в милой, привычной для Чимина гримасе замешательства и легкой тревоги. Эта его манера морщить лоб обычно вызывает у Пака умиление, сейчас же — лишь новую волну гнева.       — О, конечно, проект! — Чимин фальшиво, театрально смеётся, и звук выходит совсем неправдоподобно сухим и колким. — Очень удобно. Очень благовидная причина. Знаешь, я вообще-то думал, что ты… что ты… — «… что ты другой. Что ты не такой, как все эти альфы, бегающие за каждой омегой. Что ты мой единственный, мой странный, молчаливый художник, который видит мир иначе». Он едва не выпаливает это. Горький, соленый привкус признания уже заполняет его рот, подступает комом к горлу, но он с силой сглатывает его, едва не подавившись собственным безумием. Он не может позволить себе разрушить остатки дружбы между ними. Если они ещё остались… — Что ты хотя бы имеешь совесть предупредить, если у тебя вдруг находятся более важные планы! Но, видимо, я ошибался. Насчет многого ошибался.       Он чувствует, как предательски щиплет в носу, а глаза начинают блестеть от наступающих, неконтролируемых слез. Это становится пределом. Его сердце бешено колотится, готовое вот-вот вырваться из груди. Собрав остатки своего шаткого достоинства, Чимин резко, почти грубо разворачивается, намереваясь уйти с высоко поднятой головой, оставив после себя хотя бы видимость победителя, а не униженного и ослепленного ревностью идиота.       Но не успевает он сделать и шага, как железная, неумолимая хватка окольцовывает его запястье. Рука Чонгука шершавая от засохшей глины и мозолей, невероятно сильная — рука человека, который часами высекает форму из камня и мнёт упрямую глину, которого без кисти в руках можно увидеть крайне редко. Его рука не причиняет боли, но и не позволяет вырваться, чувственная теплота его кожи обжигает омегу через тонкую ткань его рубашки.       — Чимин, подожди, — голос Чонгука звучит непривычно твердо, в нем слышатся нотки не только растерянности, но и настойчивости. — Что это вообще значит? Что ты несешь? Я никогда не видел тебя таким… злым. Объясни, пожалуйста, что случилось. Давай отойдем и поговорим спокойно, как взрослые люди.       Пак закусывает щеку изнутри изо всех сил, чувствуя, как из глаз уже предательски катятся горячие слезы. Еще секунда — и он разразится рыданиями прямо здесь, на глазах у всей столовой, под прицелом десятков любопытных и осуждающих взглядов, и у этой… у этой его напарницы по проекту. Он умрет от стыда. Со всей силы, с отчаянием загнанного в угол зверька, он дергает руку на себя.       Хватка Альфы слабеет на мгновение — не от слабости, а от явного нежелания причинять боль и шока от такой резкой реакции. Этого мгновения Паку хватило.       Чимин выдёргивает запястье, на котором осталось теплое, фантомное ощущение чужих пальцев, и, не оборачиваясь, почти бежит к выходу, прочь от этого унижения, прочь от его недоумевающего, раненного взгляда, прочь от собственного разбитого сердца, трещащего по швам.       Он не идёт на следующие пары. Мысли, острые и беспощадные, как осколки стекла, неотступно крутятся в его голове, наматываясь на израненную душу колючей проволокой самоедства. Зачем? Зачем он это сделал? Зачем устроил этот жалкий, унизительный спектакль? Он шагает по улице, не видя ничего вокруг, не чувствуя под ногами асфальта. Его пальцы бессознательно касаются запястья, потирая то место, где всего каких-то пару минут назад были пальцы брюнета.       Они просто друзья. Просто друзья. Всего лишь. Чон волен сидеть с кем захочет, улыбаться кому захочет, помогать кому захочет. Он ничем ему не обязан. Никакими обещаниями с Чимином не связан. Он снова чувствует на своем запястье это шершавое, теплое, живое прикосновение. Вспоминает его глаза — такие искренние, такие растерянные. Чонгук скорее всего даже не понимает, в чем его вина. А какая, собственно, вина? В том, что он живет своей жизнью? По сути, это Пак набросился на него, как истеричный ребенок, оскорбил ни за что, наговорил глупостей. Чонгук может возненавидеть его, и это будет абсолютно оправдано, ведь он опозорил его на всю столовую. Он такой спокойный, тихий, терпеть не может конфликтов и громких сцен… а блондин своим скандалом разрушил все, что было между ними. Весь этот хрупкий, молчаливый, такой драгоценный мир из совместных прогулок, разговоров и ничего не понимающих взглядов, который они по крупицам строили все эти месяцы. Чимин останавливается, прислоняясь лбом к холодной, шершавой поверхности кирпичной стены какого-то здания и закрывает глаза, позволяя новой порции слез скатиться по щекам.       Чонгук никогда не посмотрит на него по-другому. А теперь даже по-дружески не посмотрит. Не будет искать его глаз в толпе, не будет делиться с ним своими новыми эскизами, не будет молча сидеть с ним на скамейке в парке, когда у Пака плохой день. Все кончено. И он сам во всем виноват. Он все испортил. Как всегда.

***

      На следующий день Чимин с огромным трудом отрывает себя от кровати и заставляет пойти на занятия. Он надевает джинсы и черное худи, не красится как обычно, просто потому что нет настроения. Он хорошо помнит о том, что произошло вчера, и встретиться с Чонгуком — явно не то, чего ему сейчас хочется. Поэтому по приходе в университет он двигается по маршруту, выстроенному с военной точностью: главный холл — левое крыло — длинный обходной путь через зимний садик к аудитории по современному танцу. Никаких лифтов, где можно застрять тет-а-тет, никаких коротких путей через корпус изящных искусств.       Он видит затылок Чонгука в толпе — и замирает, прижимаясь к стене, будто его преследуют. Он улавливает знакомый, волнующий запах альфы с нотками древесины, масла и глины — и резко разворачивается, сделав вид, что что-то ищет в рюкзаке. Он Пак Чимин, король этого университета, душа любой вечеринки, а сейчас прячется по углам, как затравленный омега-первокурсник.       Стыд. Сплошной, липкий, всепоглощающий стыд.       Вторая пара заканчивается. Чимин, уткнувшись в телефон, стремится к выходу, намеренно избегая зрительного контакта и диалогов с одногруппниками. Ещё немного, и он будет в безопасности, в танцевальном классе, где царствует лишь он и танец, а не воспоминания о том, что произошло вчера.       Но едва он сворачивает в более тихий коридор, ведущий к запасному выходу, сильная рука мягко, но неотвратимо обхватывает его запястье.       Чимин вздрагивает и замирает. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чьи это пальцы. Длинные, тонкие, с выступающими венами и шероховатостями от постоянной работы. Те самые пальцы, которые сводят его с ума по ночам. Теперь они прожигают его кожу через тонкую ткань рубашки.       — Чимин-а, — звучит низкий, спокойный голос у него за спиной. — Нам нужно поговорить.       Чимин пытается выдернуть руку, но хватка альфы ошущается как сталь. Чон явно не намерен в этот раз так просто сдаваться. Он наконец оборачивается и упирается взглядом в грудь Чонгука, не в силах поднять глаза выше.       — Нам не о чем говорить, — бурчит он, переводя взгляд на свои кроссовки. — Я сказал всё, что хотел, вчера. Извини, что влез не в своё дело. Всё.       Он снова пытается уйти, но Чонгук не отпускает. Вместо этого его большой палец непроизвольно проходится по внутренней стороне запястья Чимина, и у омеги перехватывает дыхание от этого ненамеренного поглаживания. Проклятый Чонгук. Он делает это неосознанно, абсолютно не подозревая, какое действие оказывает даже такой простой жест.       — Нет, не всё, — настаивает Чонгук. Его тон остаётся мягким, но в нём слышится та самая альфья настойчивость, которую он так редко проявляет. — Пойдём.       Не дав возможности возразить, Чонгук ведёт его по коридору. Его шаги, в отличии от Пака, уверенные, а рука по-прежнему держит Чимина за запястье, словно боясь, что тот сбежит. Что, в общем-то, абсолютно верное предположение.       Он останавливается у двери с табличкой «Кабинет скетчинга №3», достаёт из кармана ключ-карту (опыт научил всегда находить способы получить доступ к нужным помещениям) и вталкивает Чимина внутрь.       — Расслабься, сюда до практических занятий никто не придёт, — говорит он, запирая дверь.       Комната пахнет углём, бумагой и старой древесиной. Повсюду стоят мольберты, на некоторых — наброски, прикрытые тканью. Чимин чувствует себя как на допросе, некомфортно и растерянно.       — Что ты хотел? — выдыхает он, наконец отводя взгляд от рук Чонгука и глядя ему в лицо. Тот выглядит серьёзным и… озадаченным.       — Я хочу понять, — начинает Чонгук, скрестив руки на груди. Его бицепсы напрягаются под тканью футболки, и Чимин сглатывает. — Вчерашняя сцена… Чимин, мы же друзья. Да, я альфа, а ты омега, но между нами никогда не было ничего, кроме дружбы. Так почему ты отреагировал так, будто я… — он запинается, подбирая слова, — будто я предал тебя? Это была Чхэён, мы с ней вместе делаем проект по скульптуре. И мы просто обедали.       Каждое слово чувствуется как удар хлыста. «Ничего, кроме дружбы». «Никогда не было». «Просто обедали». Они звенят в ушах Чимина, подтверждая все его худшие опасения. Его тайные мечты, его постыдный кинк на эти прекрасные руки, все его надежды — всё это просто плод его больного воображения. Для Чонгука он просто друг. Дерзкий, надоедливый, совершенно не подходящий ему друг, который вдруг начал устраивать истерики.       Чимин чувствует, как по щекам у него начинают катиться предательские слёзы. Он ненавидит себя за эту слабость. Он честно дал себе слово, что впредь будет лучше сдерживать себя и не даст слабину перед кем-то. У него и правда получалось. Он не плакал, пока ехал домой. Не плакал ночью в подушку, вспоминая все произошедшее. Не плакал утром, собираясь в место, которое теперь ассоциируется у него только с разочарованием. Но плачет сейчас, ещё и перед Чонгуком.       — Я понял, — начинает шептать он, голос срывается. — Всё понял. Между нами ничего нет. Ты прав. Ты всегда прав.       Чонгук смотрит на него с растущим недоумением. Он видит чужие слёзы и, кажется, окончательно путается, пытаясь уложить в голове всё произошедшее за последние два дня.       — Я не к тому, что… Я просто не понимаю, почему ты… — он делает шаг вперёд, и его рука тянется к омеге, чтобы утешить, но это становится последней каплей.       — Да отстань ты от меня со своим «почему»! — взрывается Чимин, отскакивая назад. Боль и унижение превращаются в гнев. — Ты такой гениальный, такой проницательный, а самого простого понять не можешь?! Мне всё равно, кто эта твоя омега! Мне всё равно, что вы там делали! Просто оставь меня в покое!       Он видит, как глаза Чонгука расширяются от удивления. Альфа замирает с протянутой рукой, его красивое лицо искажается от полной неспособности постичь логику происходящего.       Не давая ему опомниться, Чимин бросается к двери, с силой дёргает её на себя и выбегает в коридор, не разбирая дороги. Он бежит, пока в лёгких не начинает колоть, а звук собственного сердца не заглушает всё вокруг.       А в пустом классе скетчинга так и остаётся в ступоре Чон Чонгук, всё так же глядя на свою пустую ладонь, которая только что держала запястье самого необъяснимого омеги в его жизни. И впервые за всё время все его подозрения, смутные и тревожные, начинают обретать чёткую, неожиданную форму. Возможно, дело не в дружбе. Возможно, дело было в чём-то гораздо большем. И он только что по ошибке сделал всё возможное, чтобы стало ещё хуже.

***

      Оставшийся день тянется мучительно долго. Чимин чувствует себя так, будто его изнутри выскребли тупой ложкой. Стыд и уныние съедают его наживую, каждое воспоминание о том, как он кричал на Чонгука и как потом сбежал, заставляет сжиматься сердце. Он, всегда такой уверенный и сияющий, теперь прячет взгляд и вздрагивает от каждого шороха, похожего на шаги альфы. Он испортил всё окончательно. Даже если между ними ничего и не могло быть, Чонгук был его другом. А с друзьями так не поступают.       Когда за окном темнеет, и часы показывают половину одиннадцатого, Чимин не выдерживает. Тишина его комнаты в общежитии давит на уши. Он должен всё исправить. Сейчас. Немедленно.       Он выходит в коридор, чувствуя себя не королём кампуса, а заурядным беглецом и предателем. Его яркая, модная пижама сейчас кажется ему глупой и неуместной. Дорога до блока альф, которая занимает не больше десяти минут, кажется, длится вечность. Чимин идёт по коридору без особого энтузиазма, медленно перебирая дрожащими ногами.       Он замирает перед знакомой, слегка потертой дверью с номером 307. Заносит руку — и его тонкие, ухоженные пальцы, обычно такие уверенные, дёргаются. Он стучит, затаив дыхание.       Дверь открывается почти мгновенно, будто кто-то стоял все это время по ту сторону. В проёме ожидаемо возникает Чонгук.       Он одет в просторные серые спортивные штаны, сидевшие на нём с той небрежной элегантностью, которая даётся только обладателям идеальной фигуры, и в старой, когда-то чёрной, а теперь выцветшей футболке с логотипом какой-то метал-группы. Ткань тонким слоем обтягивает рельеф его груди и плеч, так долго нарабатываемый в зале. В одной руке он зажимает тонкую кисть, вроде бы номер два, а его длинные пальцы испачканы пятнами синей и умбры жжёной. Его чёрные волосы слегка растрепаны, как будто он постоянно проводил по ним рукой во время работы. На его лице застывает чистое, неподдельное удивление.       — Чимин? — его низкий голос, всегда такой спокойный, дрогает от неожиданности. — Что случилось? Уже поздно.       Вся заготовленная речь, все выверенные фразы, которые Чимин повторял по дороге, мгновенно испаряются. Его взгляд, словно предатель, тут же падает вниз и липнет к рукам Чонгука. К этим самым пальцам, длинным, утончённым, к предплечьям с проступающими под бледной кожей венами и мелкими царапинами — следами страсти и труда. В голове почему-то сразу появляются образы, как эти пальцы сжимают не кисть, а что-то иное… как они скользят по гладкой коже… Чимин яростно сглатывает и отводит взгляд, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец.       — Я… — его собственный голос звучит сипло. — Можно войти?       Чонгук молча, всё ещё с лёгким недоумением на красивом, скульптурном лице, отступает в сторону, пропуская его. Чимин робко пересекает порог уже до боли знакомой комнаты.       Это место — точное отражение его хозяина: творческий, слегка контролируемый хаос. Повсюду стоят мольберты с начатыми работами, на полках теснятся тюбики с красками, банки с кистями, куски глины и гипса. Воздух густо пропитан запахом скипидара, льняного масла, древесины и чего-то неуловимого, что едва-едва напоминало настоящий запах Чона.       Альфа, не говоря ни слова, как ни в чем ни бывало возвращается к своему рабочему стулу перед мольбертом, на котором стоит почти законченный портрет. Он снова берёт кисть и делает несколько точных штрихов, будто пытаясь вернуть нить размышлений.       Чимин стоит посреди комнаты, чувствуя себя нелепо и чужеродно в этом творческом царстве. Его соблазнительно пахнущие духи с нотками персика и жасмина кажутся неуместным вторжением в этот альфий, серьёзный мир. Он нервно заламывает пальцы, отводя взгляд то на стопку эскизов, то на потолок.       Тишину прерывает спокойный голос Чонгука, всё ещё обращённый к холсту: —Ты так и будешь молчать, или цель у твоего визита есть? Уже почти одиннадцать, Чимин.       — Я пришёл извиниться! — выпаливает Чимин, понимая, что Чон будто не совсем настроен на разговор. Но он не может упустить этот призрачный шанс все наладить. — Просто… дай мне собраться с мыслями.       Чонгук откладывает кисть, медленно поворачиваясь на стуле и облокачиваясь о спинку. Его тёмные, проницательные глаза изучают омегу. Он не давит на него, просто ждёт.       — За что именно извиниться? — спрашивает он наконец, подталкивая Чимина к началу разговора, его голос довольно мягкий, но в нём нет и намёка на какую-то слабость или снисхождение. Он действительно хочет всё прояснить.       — За всё… — Чимин закрывает глаза, словно от боли. — За вчерашний скандал. За то, что накричал на тебя ни с того ни с сего. За сегодняшний побег. Я повёл себя как последний дурак, Чонгук. Я увидел тебя с ней, и меня будто подменили. Я не спросил, не разобрался… Я просто взорвался и не смог сдержать эмоций. Это ужасно, я понимаю. Прости. Пожалуйста.       Он выдыхает, опустив голову. Его идеально уложенные пшеничные волосы сейчас кажутся просто частью совершенно неуместного маскарада. Чимин полностью одет, но чувствует, что обнажена и уязвима его душа.       Чонгук внимательно слушает, его лицо остаётся невозмутимым, но в глазах мелькает тень понимания.       —Я же сказал тебе утром. Чхэён — просто друг и коллега. Ничего больше.       — Я знаю, — кивает Чимин, наконец поднимая на него взгляд. Его глаза блестят от нахлынувших эмоций. — Я понял. Слишком поздно, черт возьми, но я понял. Это моя проблема, а не твоя.       Он замолкает, и его взгляд снова, помимо его воли, ползет вниз, к рукам альфы, безвольно лежавшим на коленях. Те самые руки. Его тайная одержимость.       — Просто… — он начинает своё первое в жизни признание, и голос его дрожит, становится тише, но у Чона хороший слух, поэтому он без труда распознаёт слова. — Мне так нравится, как эта кисть смотрится в твоих руках. Она выглядит… так правильно. Как будто это её единственное истинное место в мире. Твои руки… — он сглатывает, борясь с собой, но остановиться уже не может, — они такие… невероятно привлекательные. Сильные, я всегда это замечал… ты помнишь, как ты этими самыми руками меня от двух приставучих альф первокурсников тогда отбил?.. Но при этом такие… изящные. Красивые. Прости, это наверное звучит крипово.       Он рискует поднять глаза и встречается с взглядом Чонгука. Тот смотрит на него не с отвращением, а с каким-то новым, глубоким интересом. Уголки его губ дрогают в лёгкой ухмылке.       — Я заметил, — тихо отвечает Чонгук. Его бархатный голос звучит особенно громко в тишине комнаты. — Я давно заметил, как часто ты обращаешь на них внимание. Иногда так неоднозначно засматриваешься, когда я что-то делаю.       Это признание, произнесённое вслух, становится последним шагом к полной свободе действий. Все барьеры рушатся на глазах.       — Потому что я схожу от них с ума! — вырывается у Чимина, голос срывается от нахлынувших чувств. — И не только от них! Ты сводишь меня с ума, Чонгук! Всё в тебе! Ты мне нравишься! Очень! Мне нравится твой запах — эта смесь масла, дерева и чего-то такого чистого, связанного с твоей сущностью… — Чимин опускается на кровать Чона, закрывая пылающее лицо руками. — Я… однажды, перед самой течкой, украл твою футболку, ту, серую, которую ты потерял. Я вытащил ее из твоего рюкзака после тренировки. Я… я спал в ней всю неделю течки. Она пахла тобой. Мне было так хорошо… А сейчас уже феромон выветрился.       Он выдыхает, ожидая всего чего угодно — шока, насмешки, неловкого молчания. Но когда тишина затягивается, он убирает руки в сторону, наконец решаясь бегло взглянуть на Чона, и видит, как на лице Чонгука расцветает медленная, настоящая улыбка. Она преображает его обычно серьёзное лицо, делая его ауру менее напряженной, более спокойной, и страх Пака медленно начинает сходить на «нет».       Чонгук медленно поднимается со стула. Его движения плавные и полные скрытой силы, как у большого хищника семейства кошачьих. Он делает два шага и опускается на край кровати рядом с остолбеневшим Чимином. Пружины мягко продавливаются под его вес. Затем он осторожно кладёт свою широкую ладонь на бедро Чимина, поверх тонкой ткани пижамы.       Чимин вздрагивает от прикосновения, а затем замирает, не в силах пошевелиться. Его взгляд прикован к этой руке. Он видит каждую прожилку, каждую царапинку, мазки краски под ногтями. Он чувствует её вес, её тепло, которое прожигает ткань и обжигает кожу. И он чувствует, как по его телу разливается предательская волна жара, а в низу живота завязывается тугое, сладкое напряжение. О, нет. Только не сейчас. Это самый неподходящий момент.       Чонгук, кажется, не замечает его внутреннего сметения. Его большой палец начинает совершать лёгкие, почти невесомые движения, поглаживая бедро омеги через ткань. Это действительно происходит неосознанно, инстинктивно. От этого простого, почти невинного прикосновения воздух в комнате мгновенно меняется, наполняясь густым, сладким и пьянящим ароматом возбуждённого омеги — персик и миндаль, смешавшиеся с чем-то гораздо более глубоким и природным.       Чонгук глубоко, почти смакуя, вдыхает сгустившийся феромон. Он шумно выдыхает, прикрывая на мгновение глаза от удовольствия. Медленно, очень медленно он переводит свой тёмный, внезапно похожий на смоль взгляд с руки на покрасневшее лицо Чимина. В его глазах пляшут искры.       — Так значит… — его голос становится низким, бархатным, обволакивающим, в нём слышится лёгкая хрипотца, — тебе правда нравится, когда я трогаю тебя? Нравится чувствовать мои руки?       Он намеренно задаёт вопрос, на который точно знает ответ, играя с блондином.       Чимин, потерявший дар речи, может только закивать. Его движение головой кажется чересчур резким, почти судорожным. Он не может оторвать взгляда от лица альфы, от его губ.       И в ту же секунду рука Чонгука на его бедре сжимается чуть сильнее, подтверждая своё право быть там. Его большой палец проводит более уверенную, целенаправленную линию по внутренней стороне бедра, и Чимин тихо ахает, почувствовав, как по всему телу бегут мурашки.       Воздух в комнате постепенно начинает терять свою привычную легкость, превращаясь в нечто более осязаемое и густое, кажется, ещё немного, и его можно будет резать ножом. Феромон концентрированный и тягучий, как самый сладкий сироп, каждый вдох даётся Чону с усилием, приходится дышать медленнее и реже, чтобы хоть как-то себя контролировать. Сладкий, пьянящий, персиково-миндальный аромат возбуждённого омеги, исходящий от Чимина, никак не сдерживающего себя, смешивается с терпким, доминантным, древесным и пряным запахом альфы, создавая опьяняющую, головокружительную смесь, которая туманит рассудок получше любого афродизиака.       Небольшая тяжесть от руки Чона на его бедре ощущается так правильно и приятно, удерживая его на грани от того, чтобы окончательно сойти с ума от происходящего. Ладонь альфы по сравнению с его относительно худыми бёдрами из-за многочасовых постоянных тренировок выглядит ещё больше и соблазнительнее для внутренней омеги блондина. Чимин не может оторвать от нее взгляд, ему хочется прочувствовать и запомнить каждую линию, каждую фалангу и венку, и это медленно сводит с ума.       — Ты весь дрожишь, — бархатный, низкий голос Чонгука звучит прямо у его уха, посылая мелкие, но ощущаемые вибрации, которые тут же отзываются узлом, медленно затягиваюшимся внизу живота.       Его большой палец, шершавый от постоянной работы с материалами, но невероятно нежный в этот момент, продолжает неспеша вырисовывать необычные узоры на нежной внутренней стороне бедра Чимина. С каждым движением он перемещается чуть выше, приближаясь к самому эпицентру напряжения, к той пульсирующей точке, где сосредоточилась вся его сущность. — И пахнешь так… будто готов потечь прямо здесь, на моих глазах. Я чувствую твой жар даже через ткань. Так сильно хочешь, но молчишь и дрожишь, почему?       Чимин сглатывает комок, застрявший в горле, не в силах вымолвить ни слова. Голос будто резко пропал, а буквы перестали сами собой складываться в слова. Он способен только на невнятный скулёж, но по мягой улыбке Чонгука, он знает, что тот его понял. Альфа всегда знает, чего хочет его омега.       Его тело, предательски податливое, кричит о потребности, которую он так долго и тщательно скрывал за наигранным равнодушием, шутками и стенами своей комнаты, где он мог не переживать о том, что его тайные желания и фантазии раскроют и высмеют. Сейчас он счастлив. Он уверен в Чонгуке, тот никогда так с ним не поступит.       — Хочешь, я помогу? — Чонгук не ждёт конкретного и чёткого ответа, он и так чувствует его всем существом.       Его рука, та самая, сильная и с четко проглядывающимися венами, без какого-либо стеснения ложится на выпуклость, отлично виднеющуюся в тонких пижамных штанах Чимина, с легким, почти нежным, но от того лишь более соблазнительным давлением. Давление ощущается, как глоток свежего воздуха, и Чимин неосознанно подаётся бедрами навстречу ладони, толкаясь. Чон хрипло смеётся, наблюдая за тем, как нетерпеливая омега сама тянется за удовольствием.       — Да… — выдыхает Чимин, и это звучит как сдавленный, тягучий стон, полный облегчения. Пак очаровательно заламывает брови, закусывая губу. — Пожалуйста… Чонгук…       Пак не закрывает глаза, наблюдая за альфой. Чон невероятно красивый. Не только руки, каждая частичка его тела идеальная, как в самых желанных мечтах Чимина, весь Чонгук целиком и полностью в его вкусе, включая характер, серьёзный и холодный со всеми, но Пак знает его другую сторону, знает, что тот откажется от своих планов и отложит дела, чтобы помочь или просто провести время с теми, кто ему дорог, знает, что тот никогда не врёт, внимателен ко всем мелочам, и его язык любви — действия.       Взгляд Пака сам собой падает на чужую ширинку. Внушительную выпуклость невозможно игнорировать, у Чимина рот наполняется слюной от желания увидеть, что скрывается за мягким хлопком спортивных штанов. Он не хочет оставаться в стороне, возможность отдать контроль целиком и полностью альфе, позволить тому делать с ним все, что тот пожелает, у него еще будет, но сейчас он хочет хоть что-то взять в свои руки. Слабость и разнеженность от резко накатившего возбуждения пропадают. Сквозь туман желания в глазах, помимо животной нужды в разрядке, вспыхивает знакомый огонёк дерзости. Тот самый, что зажигается обычно на сцене, когда он отдаётся танцу и музыке. Сейчас он хочет Чонгука больше, чем кого-либо ещё, и хочет бесконечно трогать, нюхать и пробовать его на вкус.       Он аккуратно, но уверенно отодвигает руку Чонгука. Его собственные пальцы на мгновение задерживаются на запястье альфы, понимая, что он не может сомкнуть на нем пальцы, и ощущая раскалённую кожу, видимо, внутренний альфа уже учуял омегу и готовится к спариванию.       — Подожди, — шепчет он, и его голос, еще секунду назад дрожащий и тихий, приобретает новые, соблазнительные, почти игривые нотки. Он отсаживается от альфы, когда тот снова начинает тянуть к нему руки. Кто ещё из них нетерпеливый… — Встань.       На лице Чонгука мелькает удивление, брови ползут вверх, но он, верный своей доминантной природе, которая в данный момент благоволит капризу омеги, без возражений подчиняется. Он медленно поднимается с кровати, его высокая, мощная фигура заслоняет свет от лампы, отбрасывая на Чимина огромную тень. Он стоит перед ним, такой большой, сильный и бесконечно терпеливый к своей потенциальной паре, ожидая, что же задумал его внезапно обретший смелость омега. Его руки висят вдоль тела, и Чимин не может не задержать на них взгляд — широкие ладони, длинные пальцы, способные и сжиматься в кулак от злости, и ласкать со всей любовью, как в последний раз, проступающие вены, говорящие о силе, сдерживаемой сейчас железной волей.       Чимин, не отрывая от него буквально голодного, темного от возбуждения взгляда, медленно, почти беззвучно, соскальзывает на колени. Ковер мягко принимает его, ворс приятно щекочет кожу через ткань. Эта ситуация — он, на коленях перед своим альфой, в самом уязвимом и покорном положении, — была тем, о чём он грезил в самые постыдные, одинокие ночи. Но сейчас это по-настоящему. Реальность в тысячу раз ярче любого сна. Он чувствует чистый запах Чонгука прямо здесь, на уровне его бедер, и этот аромат ошеломляющий. Он может трогать брюнета, касаться его горячей кожи. И это стоит всех волнений и переживаний, от которых он успел настрадаться за последние дни.       Его тонкие, ухоженные пальцы с наманекюренными ноготками тянутся к поясу серых спортивных штанов Чонгука. Он ловко, без какого-либо предупреждения, оттягивает приятную наощупь ткань, почувствовав, как под его ладонью напрягается пресс. Затем он медленно, с наслаждением растягивая момент, начинает спускать штаны по бёдрам альфы. Он специально не смотрит перед собой, только вверх. Чонгук не двигается, лишь смотрит на него сверху вниз, его тёмные глаза, всегда такие выразительные, говорят ему больше, чем какие-то слова. Зрачки стали почти чёрными, бездонными, а дыхание чуть участилось.       Чонгук переступает через ткань, и блондин опускает взгляд. Вот и оно. Тяжёлый и крупный орган, скрывающийся под тонким хлопком тёмных боксеров, на которых уже проступило влажное пятнышко, и отчётливо прослеживаются очертания возбужденого члена.       Чимин замирает на мгновение, с усилием прикрывая глаза и вдыхая чистый, концентрированный, животный запах альфы. Здесь он особенно сильный. Это аромат власти, желания и мощи, от которого закружилась бы голова у любого омеги. Затем он, аккуратно, будто проверяя реальность ли это, прикладывает ладонь к горячей, пульсирующей плоти, поглаживая её через преграду. Он чувствствует эту ощутимую тяжесть, чувствует, какой он каменный и готовый.       — Ты такой большой… Я так и знал, — шепчет Пак, больше для себя, играя с ним, сжимая и отпуская, наслаждаясь тем, как член Чонгука отзывается мощной пульсацией и выделением предэякулята на каждое прикосновение, как сам альфа задерживает дыхание. Он упирается руками в бока, хрипло постанывая от стимуляции.       — Думал обо мне, да? Маленькая омега боялась сказать альфе о своих чувствах, думала, что альфа может выбрать кого-то другого… — рассуждает Чон, специально выбирая как можно более провокационные выражения. — Но как я могу не любить тебя, Чимин?       Лимит терпения брюнета довольно быстро исчерпывается. Его пальцы, те самые, за которыми Чимин следил с обожанием, вновь, уже властно и бескомпромиссно, впиваются в подбородок Пака, заставляя того поднять голову. Прикосновение неожиданно обжигает.       — Хватит играть, малыш, — его голос звучит твёрдо и чуть хрипло, с низким, исходящим из самой груди рычанием, которое вибрацией пробегает по коже Чимина. — Ты хотел показать, на что способен? Так я жду.       Сердце Чимина ёкает от этого прямого приказа, от властного тона, который он так обожает. Он послушно, не сводя с него глаз, подцепляет кромку боксеров и тянет их вниз, наконец-то освобождая его член. Он именно такой, каким Чимин его и представлял в своих самых грязных фантазиях: внушительный, идеальной формы, с набухшими венками, обвивающими его по всей длине, с уже выступившей на крупной головке прозрачной каплей предэякулята.       Чимин решает больше не медлить. Он наклоняется и слизывает эту каплю, намеренно проходясь по головке с нажимом, а после смакуя солоноватый, терпкий, чисто альфий вкус, заставляя Чонгука резко, громко втянуть воздух.       Затем Пак обхватывает пухлыми губами головку, лаская её языком, исследуя каждую чувствительную точку, каждую неровность. Он действует с врождённой, инстинктивной умелостью омеги, жаждущего угодить желанному альфе, удовлетворить его, чтобы получить похвалу в ответ.       Одной рукой он начинает ласкать основание, место образования узла, чувствуя, как напрягаются мышцы на животе Чонгука, а другой упирается в его мощное, твердое бедро для опоры.       Непослушные пряди падают Чону на лицо, не позволяя увидеть его дрожащих ресниц и сведенных к переносице бровей. Хочется запустить руку в отросшие пшеничные пряди Пака, забрать контроль над ситуацией, но он вовремя перебарывает себя.       Чимин так старается, вбирая член всё глубже и глубже, стараясь расслабить горло, чувствуя, как тот упирается в нёбо, подавляя рвотный рефлекс желанием доставить удовольствие. Слюна стекает по его подбородку тонкими блестящими нитями, создвая пошлую и грязную картину, но он лишь глубже берёт его в рот, наслаждаясь тяжестью, заполнявшей его, терпким вкусом, которым невозможно насытиться.       Звуки, которые он издаёт, такие похотливые и совершенно неприличные: приглушенные всхлипы, хлюпающие звуки и причмокивания. Глубокое, тяжелое дыхание Чонгука сверху дополняет обстановку. Главное, чтобы соседи Чона за стенкой либо крепко спали, либо оказались очень понимающими.       — Да… вот так, так стараешься для меня, — хвалит Чонгук.       Он все же не выдерживает, запуская пальцы в чужие светлые волосы, не накручивая и не натягивая, а начиная слегка массировать чужую голову, перебирать пряди. У Пака явно нет опыта в этом деле, но он без слов понимает, когда нужно расслабить горло и вовремя убрать зубы. Чон безмерно благодарен ему, что не допустил форс-мажорной ситуации, и ему не нужно объяснять эти очевидные вещи. Чимин явно знал, что делал, когда опускался на колени по собственному желанию.       — Такой хороший, делаешь мне так приятно… Я уже близко… Господи, Чимин, как же ты это делаешь… Откуда ты это умеешь…       Чимин отвечает глухим, довольным стоном, посылая вибрации вокруг члена Чонгука, ускоряя темп и закатывая глаза от наслаждения и собственной порочности. Он чувствует, как тело брюнета всё сильнее напрягается, как сбивается его дыхание, как его пальцы судорожно замирают в его волосах, слышит, как тот, что-то говорит, но не может разобрать слов. Он знает, что альфа на грани, и осознание этого заставляет его мысленно ликовать. Значит, у него всё получилось.       И вдруг резко всё меняется. Чонгук небольно оттягивает его за волосы назад, вынуждая освободить свой влажный от слюны и естественных выделений член. Его лицо искажено гримасой наслаждения и нежелания прерывать оргазм, но кончить он сегодня планирует, только находясь в блондине. Его рука в волосах Чимина дрожит от напряжения.       — Стой, — он дышит тяжело и прерывисто, грудь вздымается. — Хватит. Вставай.       Чимин, с распухшими, блестящими от слюны губами, с помутнённым, невидящим взглядом и затуманенным сознанием, смотрит на него снизу вверх с непониманием.       — Но… я ещё не… Я же не закончил…       — Я сказал, вставай, — голос Чонгука не допускает возражений, низкий, но в нём прослеживается уже привычная обволакивающая нежность. Паку никогда не надоест слушать его. Рука брюнета отпускает его волосы, он протягивает ее Чимину, чтобы помочь тому подняться. Даже в такой момент думает о нем в первую очередь. — Я хочу тебя так сильно, как не хотел никого. Хочу обладать тобой полностью, заставлять тебя громко стонать от удовольствия и просить ещё. Наверное, ты сводишь меня с ума. Сейчас же поднимись и разденься. Я хочу видеть, как ты хочешь меня, малыш, не стесняйся. Мы только начали. Хочу видеть, как на твоей коже выступают капли пота, а на глазах появляются слёзы от перевозбуждения. И я хочу познакомиться с каждой клеточкой твоего тела, хочу увидеть тебя со всех ракурсов и во всех позах. Ты же будешь для меня послушным?       Голос Чона резкий, властный и не допускающий ни малейшего противоречия. Чона редко можно увидеть в таком состоянии, но Пак помнит все эти моменты. Обычно Чон становится более серьёзным и собранным в стрессовых ситуациях, предпочитая брать контроль в свои руки, заверяя, что так ему спокойнее.       Чимин поднимается с колен, его ноги едва слушаются. Воздух, все еще густой и сладкий, обжигает его обнаженную кожу. Пальцами, которые пока что плохо поддаются контролю, он начинает стаскивать с себя пижамную футболку, слыша, как за спиной шуршит ткань.       Обернувшись, он застывает от неожиданности. Чонгук не избавляется от оставшейся одежды. Наоборот, он натягивает обратно свои темные боксеры, а поверх них — те самые серые спортивные штаны. Ткань снова мягко обтягивает его мощные бедра, но не может скрыть главного — внушительной, откровенной выпуклости, которая выпирает в районе паха, не оставляя никаких сомнений по поводу того, в каком состоянии он находится.       Но затем Чонгук скидывает футболку, точным броском отправляя ее на стул. Его торс наконец-то обнажается — рельефный, идеально сложенный неисчислимыми тренировками, с каплями пота, поблескивающими на напряженной груди и кубиках пресса. Его руки, его прекрасные, сильные руки с выступающими венами на предплечьях и рельефным бицепсом, теперь полностью открыты взгляду. Чимин не может оторвать глаз от этих рук, от длинных, утонченных, но невероятно сильных пальцев, которые сейчас поправляют пояс на штанах.       — Так любишь на меня смотреть? — голос Чонгука возвращает его к действительности, в нём явно слышится улыбка. — Я сказал, что хочу, чтобы ты разделся. Ты же не хочешь меня расстроить, правда? Или мне стоит раздеть тебя самому?       Чимин, закусывая губу, на чистом адреналине в два счёта избавляется от пижамных штанов и остаётся в одних тонких белых трусиках, которые уже давно стали мокрыми от его собственной смазки и возбуждения. Он робко проводит ладонью по кружевной резинке.       — А… а это снимать? — лепечет он, уже зная ответ, но желая услышать его напрямую от Чонгука.       Альфа в ответ ожидаемо прыскает, и уголки его губ трогает снисходительная, властная ухмылка. Он делает шаг вперед, и его пальцы, такие сексуальные, длинные и с четкими костяшками, ложатся на запястье Чимина, заставляя того вздрогнуть от прикосновения.       — Если я сказал «раздеться», — он произносит это медленно, растягивая слова, вдалбливая их в сознание, — то этого я от тебя и хочу. Это означает, что на тебе не должно остаться ни ниточки. Понимаешь меня, да, Чимин? Это бельё мне совершенно ни к чему. Оно только будет мешать. Сними, пожалуйста.       Его тон не оставляет пространства для дискуссий. Чимин не имеет ни малейшего желания ему сопротивляться, ведь они жаждут одного и того же. Вытерев вспотевшие ладони о бельё, Чимин засовывает большие пальцы в резинку и одним быстрым движением стягивает последний кусочек ткани с себя, скидывая его на пол. Он стоит полностью обнаженный, под пристальным, оценивающим взглядом альфы, чувствуя, как жаркий румянец заливает его грудь, шею, щеки. Его тело, стройное и изящное, кажется таким хрупким на фоне мощи Чонгука. Пока Чон вечно набирает массу, Пак лишь худеет к соревнованиям, и в этом всё дело.       Чонгук медленно, с наслаждением окидывает его взглядом с головы до ног, одобрительно кивая. По выражению его лица можно понять, как он наслаждается видом перед собой. Затем он кивает в сторону своей кровати.       — Ложись на кровать. Ноги раздвинь и согни в коленях, — просьба, которая звучит как приказ. — Хочу увидеть все, что принадлежит мне.       Чимин послушно устраивается на простынях, которые пахнут чистотой и самим Чонгуком. Он принимает указанную позу, чувствуя себя невероятно открытым, уязвимым и порочным. Сердце колотится с невероятной скоростью, а дыхание сбивается, выдавая волнение. Чонгук устраивается рядом с ним на краю кровати, ткань его штанов касается голой кожи Чимина, и этот контраст сводит с ума.       Альфа склоняется над ним, его каштановые пряди спадают на лоб, а темные глаза сверкают хищным огнем. Он не позволяет животной сущности, полностью взять верх, но это даётся ему с трудом. Его взгляд скользит с затуманенного лица Чимина на его собственные руки, которые он медленно поворачивает ладонями вверх.       — Ты так на них смотрел все это время, — тихо, почти заговорщически шепчет Чонгук, и на его губах играет та самая ухмылка, от которой сами собой подкашиваются ноги. — Знаешь, как приятно они могут сделать? Скоро покажу. А сейчас… Если они тебе так нравятся, малыш, то, думаю, ты не против попробовать их на вкус.       Прежде чем Чимин успевает что-то понять или ответить, Чонгук подносит к его рту два пальца — средний и безымянный. Длинные, утонченные, с аккуратными ногтями и проступающими венами на тыльной стороне ладони. Палец легонько касается его нижней губы, поглаживая.       — Открой рот, малыш, — просит Чонгук, смотря Паку в глаза, и его голос низко соблазнительно вибрирует. — Хорошенько увлажни для меня. Я вижу, ты уже мокрый там и продолжаешь течь, но смазки лишней не бывает, правда?       Чимин послушно открывает рот, и пальцы Чонгука скользят внутрь. Они теплые, с легким солоноватым привкусом его кожи. Чимин закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Он водит языком вокруг этих пальцев, ласкает их, смачивая обильно слюной, с наслаждением посасывая их, как будто это был самый вкусный на свете леденец. Он сходит с ума от осознания того, чьи это пальцы — пальцы Чонгука, талантливого художника, его до недавнего времени лучшего друга, альфы, которого он боготворит каждый день со дня знакомства.       Он смотрит снизу вверх на его лицо, на подтянутое тело с рельефными мышцами пресса, на напряженные бицепсы и те самые венистые, идеальные руки, и его переполняет животная страсть. Он понимает, что скоро эти самые пальцы, которые сейчас скользят по его языку, окажутся в нем, проникнут в самое сокровенное место, готовя его к своему размеру. Эта мысль заставляет его стонать прямо вокруг пальцев, его бедра непроизвольно дёргаются. Он представлял этот момент кучу раз, и лишь возможность прикоснуться к Чонгуку и вдохнуть его феромон, говорит о том, что это реальность, а не очередная фантазия.       — Хороший мальчик, — хвалит Чонгук, его голос звучит более хрипло. Он медленно вынимает блестящие от слюны пальцы, и тонкая нитка тянеся от распухших губ Чимина, добавляя ещё больше пошлости всему происходящему. — Такой послушный и такой старательный.       Его влажная рука опускается ниже, скользит по внутренней поверхности бедра Чимина, заставляя того содрогнуться. Затем его пальцы, все те же два, длинные и умелые, мягко, почти невесомо проходятся по испачканной в ароматной смазке промежности, задевая основание члена и яички, касаются его сжатого, припухшего сфинктера.       Чимин ахает, и все его тело вздрагивает от неожиданности и невыразимого удовольствия. Чон гладит его, смешивая тёплую слюну с его уже обильно выделяющейся смазкой. Он потек давно, поэтому в субстанции испачкана даже внутренняя сторона бёдер и, конечно, на покрывале Чона под ним образовалось влажное пятнышко.       Пальцы Чонгука действуют без промедления: он оглаживал нежную кожу, размазывая влагу, рисуя невидимые круги вокруг самого входа, смешивая все выделения в одну опьяняющую смесь. Чем больше влаги — тем притнее будет Паку. Каждое прикосновение его шершавых подушечек словно бьёт током, отдавая прямо в пах и низ живота омеги. Чимин закидывает голову на подушку, тихо постанывая, его пальцы вцепляются в простыни.       — Вот так, расслабься, — бархатный голос Чонгука нашептывает ему похвалу будто прямо в душу. — Ты так прекрасно открываешься для меня. Совсем немного…       И тогда кончик одного пальца, все еще скользкий и теплый, упирается в пульсирующую дырочку и с мягким, но неумолимым нажимом начинает входить внутрь.       Ощущение обжигающее и потрясающее сознание. Медленно, миллиметр за миллиметром, длинный палец Чонгука проникает в него, растягивая, заполняя. Чимин задерживает дыхание, чувствуя каждую мелкую деталь: как в начале зажимается Пак, как стенки сопротивляются, а затем поддаются властному, но нежному напору. Внутри не так туго, как Чон себе представлял, поэтому он делает вывод, что кое-кто недавно играл с собой.       Блондин видит, как движется рука Чонгука, как вздуваются вены на его предплечье, как напрягаются бицепсы, и это зрелище возбуждает его еще сильнее, чем физическое ощущение.       — Боже, Чонгук… — выдыхает он, когда палец входит полностью, до самой ладони.       — Тихо, — приказывает альфа, но его глаза сияют одобрением. Он начинает двигать пальцем, делая медленные, осторожные движения, то вынимая их почти полностью, то погружая снова, тщательно разрабатывая нежные стеночки изнутри. Его пальцы нащупывают чувствительную точку внутри, и Чимин захлёбывается стоном, резко выгнувшись.       — Мой омега такой чувствительный, — с удовлетворением шепчет Чонгук, упираясь в простату снова и снова, заставляя Чимина биться в сладостных конвульсиях. — Ты так громко стонешь, малыш. Продолжай. Не надо стесняться показывать, как тебе приятно.       Он не останавливается, продолжая свои движения, растягивая и подготавливая омегу для себя. Затем, почувствовав, что мышцы стали податливее, он прижимает к двум пальцам третий. Новое, более интересное ощущение растяжения заставляет Чимина застонать громче. Ему так тесно, жгуче, но невыносимо приятно. Пальцы Чонгука двигаются внутри него синхронно, раздвигая его, и Чимин может только лежать и смотреть снизу вверх на его сосредоточенное лицо, на его руки, которые делали с ним такие невероятные вещи, и плавиться от желания.       — Еще. — тихо, с мольбой, шепчет он, уже не в силах терпеть сдерживать эмоции.       Чонгук лишь хрипло беззлобно смеётся в ответ, и его пальцы начинают двигаться быстрее, увереннее, готовя его к принятию большего.       Два пальца вбиваются в него с умелой, почти хирургической точностью, растягивая, готовя, доводя до исступления. Чимин начинает терять счет времени, существуя лишь в пространстве между нетерпением и наслаждением, которое безраздельно ему дарил Чонгук. Его собственные пальцы впиваются в простыни, а голова была запрокинута, обнажая горло.       Внезапно пальцы выскальзывают наружу, оставляя его растянутый анус пульсировать вокруг пустоты, остро чувствуя прохладу воздуха на влажной коже. Чимин издаёт жалобный, протестующий стон, на что Чонгук лишь по-доброму усмехается.       — Терпение, малыш, — его бархатный голос звучит как ласка и приказ одновременно. — не напрягайся, иначе мне тяжело будет войти.       Чонгук отстраняется, и Чимин, затуманенным взглядом, наблюдает, как его альфа тянется к прикроватной тумбочке. Чон вытирает влажные пальцы о покрывало и ими же ловко открывают ящик и извлекают оттуда квадратную серебристую упаковку.       Чон в два счета избавляется от штанов вместе с боксерами, и звук рвущейся фольги звучит неприлично громко. Чимин завороженно следит за каждым движением. Он видит, как Чонгук зубами вскрывает небольшой пакетик, как его ловкие пальцы, с проступающими венами на тыльной стороне ладоней, извлекают прозрачный презерватив. Он видит, как те самые пальцы, сильные и умелые, раскатывают его на свой внушительный, готовый к действию член одним движением, будто Чон делал это уже бесчисленное количество раз. Это выглядит со стороны невероятно эротично, и Чимин сглатывает, чувствуя, как по его спине пробегает новая дрожь.       Чонгук возвращается к нему, его тело заслоняет свет, и он снова оказывается между его раздвинутых ног. Он наклоняется, и одна его рука — такая прекрасная, с длинными пальцами и выступающими венами — ложится на горло Чимина.       Сначала это ощущается просто как прикосновение, лёгкая тяжесть, не доставляющая дискомфорта. Ладонь будто прощупывает его ускоряющийся пульс. Но Чимин не дурак, и сразу понимает, что этим все не закончится.       Затем давление начинает понемногу нарастать. Не болезненное, не перекрывающее дыхание полностью, но ощутимое, доминантное, заставляющее голову кружиться еще сильнее. Чимин закатывает глаза, парализованный этим чувством физического контроля над собой и абсолютного психологического подчинения. Его кинк на эти руки, на их силу, достигает своего апогея. Он обожает эту сторону Чона, обожает быть полностью в его власти.       — Вот так, — начинает Чонгук, склонившись над лицом блондина так, что он может почувствовать его дыхание на своей коже. — Не сопротивляешься, потому что нравится быть ведомым? Мне приятно, малыш. Так доверяешь мне… Сейчас ты весь мой. И твое удовольствие тоже принадлежит мне. Ты кончишь только тогда, когда я скажу. Понял?       Чимин может лишь слабо кивнуть, насколько это позволяет рука на его горле.       В этот момент он неожиданно чувствует давление совсем в другом месте. Тупое, настойчивое, куда более ощутимое по сравнению с пальцами. Кончик члена Чонгука, защищенный презервативом, упирается в его расслабленный, подготовленный вход. Чонгук смотрит ему прямо в глаза, его взгляд становится темным, гипнотизирующим, полным нежности и страсти. Рука на горле Чимина слегка ослабевает хватку, позволяя тому сделать судорожный вдох, и в этот же миг Чонгук мощно, но плавно входит в него.       Чимин срывается на крик. И это не крик боли, а крик полного, абсолютного удовлетворения, окатившего его с ног до головы. Наполненность ощущается так прекрасно, он знает, что на своём месте.       Он может почувствовать каждую неровность, каждый сантиметр этого божественного члена, как его сфинктер растягивается под немаленькую толщину, принимая альфу. Его щёки горят огнём, внутри тесно и невыносимо хорошо. Чонгук замирает, давая ему привыкнуть. Его собственное лицо искажено гримасой наслаждения и концентрации, а на лбу появились капли пота от напряжения. Рука на горле Чимина снова чуть сжимается, напоминая, кто сейчас владеет ситуацией.       — Боже… ты… — Чонгук с трудом выдыхает, его голос срывается. — Ты невероятен.       Затем он начинает двигаться. Медленно сначала, вымеренными, глубокими толчками, которые точно задевают самые чувствительные точки внутри Чимина. Каждое движение под идеальным углом, каждое касание и давление — целенаправленное, чтобы Пак находился в сознании. Но судя по сорванному голосу и закатанным глазам омега уже на грани.       Чимин обвивает ногами его спину, стараясь притянуть его ещё ближе, его тонкие, худые руки цепляются за мощные бицепсы Чонгука, скользят по мокрым от пота предплечьям, чувствуя, как под кожей играют мышцы и пульсирует кровь в венах.       — Да… Ах… — стонет Чимин, полностью отдаваясь моменту, сходя с ума от сверхстимуляции.       Но Чонгук помнит о своем обещании. Он чувствует, как тело омеги под ним начинает напрягаться, как учащается его дыхание, сигнализируя о приближающейся развязке. И он замедляется, почти до полной остановки.       — Нет-нет-нет, — ноет Чимин в отчаянии, его бедра судорожно дёргаются навстречу, пытаясь возобновить движение, а пятки бьют матрац. — Пожалуйста…       — Я же сказал, — голос Чонгука звучит твердо, хотя и с заметной хрипотцой. Его рука снова слегка сжимает горло Чимина, заставляя того замереть. — Только когда я разрешу. Расслабься. Дыши. Это будет твой лучший оргазм, я знаю, что делаю.       Он снова начинает двигаться, меняя ритм, угол, снова доводя Чимина до самого края и безжалостно останавливаясь, полностью контролируя его тело и его наслаждение. Он наклоняется и ловит его губы в поцелуе, грубом и влажном, заглушая его стоны, или шепчет ему на ухо похабные, ободряющие слова, от которых горят щеки.       — Ты хочешь кончить, малыш? — спрашивает он, чувствуя, как Чимин сжимает его внутри, а на его головке выделяется предэякулят. Его пальцы впиваются в омежьи бедра, оставляя на нежной коже следы.       — Да! Чонгук, пожалуйста! — кричит Чимин, его глаза уже полны слез от переизбытка чувств.       — Хорошо, — после недолгого молчания произносит Чон, и его голос для Пака звучит как величайшая милость. — Кончай.       Он делает последний, мощный, точно направленный толчок, и этого более чем достаточно.       Оргазм накрывает Чимина с сокрушительной силой, волной белого шума и чистого экстаза, вырывая из его горла немой, прерывистый крик. Его тело трясётся в конвульсиях, беспомощно сжимаясь вокруг Чонгука следующие несколько секунд.       Вид его разнеженного, теряющего последние силы, ощущение его пульсирующей дырочки становится последней каплей и для альфы. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на стон, Чонгук достигает своего пика, его собственное тело напрягается, совершая последний, мощный толчок, а пальцы резко пропадают с горла Чимина, чувствуя, как тот глотает воздух.       Он медленно, бережно выходит из него, снимает и выбрасывает презерватив, затем падает рядом с омегой, тяжело дыша. В комнате повисает тишина, нарушаемая только их учащенным дыханием и гулом в ушах.       Спустя несколько минут Чонгук поворачивается на бок и проводит рукой по мокрому от пота животу Чимина.       — Эй, — его голос снова становится мягким, заботливым. — Как ты себя чувствуешь? Я не переборщил?       Чимин мотает головой, что-то невнятно мычит в ответ, не открывая глаз. Все его тело ощущается как желе, и он не может пошевелить ни одной частью тела.       — Ладно, понял, — Чонгук легонько шлёпает его по бедру и садится на край кровати. — Вставай, пошли в душ. Ты весь липкий, и спать в таком виде нельзя.       — Не могу… — хрипит Чимин. — Хочу спать.       Чонгук смеётся в ответ, низко и тепло.       — Я тебя на руках донесу, если придется. Но душ тебе нужен. Давай, подъем, — он тянет его за руку, и Чимин, с неохотным стоном начинает подниматься, чувствуя, как заботливые пальцы Чонгука поддерживают его под локоть.       Он знает, что сделал правильный выбор, когда решил пойти к Чону и поговорить. А ещё знает, что больше ему не придётся скрывать свои чувства, ведь они взаимные.