Туман скроет полёт птицы

«Привет, тетрадочка. Меня зовут Сирин. Сестричка сказала записывать сюда все свои мысли... Говорит, что так я медленнее схожу с ума. Вот бред, да? И кто из нас ещё ненормальная? Подумаешь, говорю с животными. Они же мне отвечают! Да еще и более вежливо, чем люди, знаешь ли. С ними всегда приятнее... Ой, что-то я отклонилась от темы. Так вот! Начнем с моего рождения?» Под лунным светом, в темной ночи, посреди леса раздался громкий надрывистый плач. Не было слышно ни пробегающих вдалеке кабанов, ни воющих волков, ни мелких мышек, что прячутся в траве. Даже намекомые, кажется, прекратили жужжать, приветствуя в своих краях новую жизнь. На залитой луным сиянием поляне сидела женщина, не старше 20 лет на вид. И держала она в руках два маленьких плачущих свёртка. Близнецы, редкое явление и чудо. Некоторые считают, что двое детей могут родиться лишь только из невероятной магической силы матери. Но вот она, простая женщина, которую заставили выйти замуж за зажиточного владельца трактира, не обладала и толикой магии. Так как так получилось? Она сидела на холодной траве, всматриваясь в лица дочерей и глядя на уже приходящий туман. Они похожи. Не идеальное сходство, но различить их будет сложно неподготовленному взгляду. Внезапно со стороны леса прокричала птица. Да, вот оно. Таласса в честь туманной ночи и Сирин, в честь поющих загадочных птиц. Младшая с белоснежными волосами и старшая с черными, как смоль. Но у обоих слегка темные голубые глаза. И даже глядя на своих детей, мать ни разу не улыбнулась. Словно её лицо застыло мёртвой статуей, маской равнодушия и хладнокровия. Она взяла дочерей на руки и отправилась домой. Медленно, почти невыносимо долго. Ноги заледенели в ночи, но мать не дрожала. Только слабые руки, не привыкшие к труду, болели от веса детей. «Дада, тетрадочка, так все и было. Мама любила рассказывать, что птичка та кричала так громко, что так она и придумала мне имя. Намекая, что я такая же громкая и неугомонная... Смешно, да?» Девушки, что родились вместе, и вместе обязаны быть всегда. Так сказала судьба. Но все знают, что судьба очень зла. Чем больше они росли, тем больше была видна разница между ними. Таласса росла бледной, невыносимо слабой. Её белые волосы казались уродливой чертой чудовища. Не изящный блонд, а самый, что ни на есть белый. Сирин же наоборот, с каждым годом становилась все краше. Черные волосы заплетали в элегантные косы, девочку одевали в платья и учили "быть красивой". Словно кукла, с которыми играла Таласса. Безмолвная, терпеливая. Время шло и мать все больше отдалялась. Холодная, словно снежинка, которую хочется поймать и согреть, но тогда она растает и исчезнет. Таласса часто оставалась с ней, когда Сирин отец водил вместе с собой в его трактир, показывая, чем он владеет и чем возможно в будущем будет владеть она, как старшая из дочерей, если не родиться наследник. Малышка в ярко-алых платьях привлекала внимание гостей. Она танцевала и пела для них, а отца все устраивало. Сирин не понимала некоторых взглядов, падающих на неё. Они... Жуткие, странные. Почему тот мужчина из угла так смотрит на её ножки в чулочках? А почему тот человек засматривается на её...(неразборчивый текст, много раз перечеркнутый писавшим) Время шло. И когда девочкам исполнилось 8, родилась новая дочка. Милая, совсем маленькая. И назвали её Лариэль, в честь горной реки. Вскоре после рождения младшей, отец начал вести себя иначе... Трактир закрылся из-за ублюдка аристократа, затаившего злобу на заведение из-за каких то личных разборок... Денег начало не хватать и мужчина начал срываться на семье. На жене, детях... Только Сирин он не бил, приговаривая, что её лицо нужно хранить. Но... Почему? Ведь у Талассы точно такое же. Но вот она плачет, сидя возле печки, с синяками на руках и животе, пока мать держит её в объятиях, словно пытаясь защитить. Спустя четыре таких года, она не выдерживает и под покровом ночи сбегает вместе с Талассой, разлучая близнецов на долгие годы... «Ах, как грустно, да, тетрадочка? Так я и Лари остались с отцом. И... Лучше бы мать забрала нас тогда. Но я не могу винить её. Слабая женщина. И телом, и духом. Но сейчас я уверена: она просто не любила меня вовсе. Ей было плевать. Ведь я не Таласса, которую нужно защищать. Ну и пусть катится к черту!» Оставшись без денег, ранее зажиточный человек начал пытаться придумать, как заработать их. Быстро и много. Как если пить алкоголь лишь для эффекта, то подойдет дешевая и сильная водка, а не любимое ранее изысканное вино. Ответ отцу пришел сам. По городу вечерами бродило все больше проституток. Женщин, что продавали свое тело, чтобы сводить концы с концами. Он смотрел на их откровенные платья с огромным вырезом или короткие юбки, едва прикрывающие все, что должны прикрывать. И взгляд этот возвращался к дочери, осматривая её с ног до головы. Впервые он продал её в 12. «Я была совсем ещё маленькой, ничего не знала и не понимала. Но того мужчину я запомнила. Высокий, огромный... Со злыми зелеными глазами.» После первой ночи и сокрушительного успеха ребенка-проститутки, отец понял, что на этом то он и сколотит свое состояние. Основал бордель из старого здания трактира. Благо и кровати, и алкоголь уже были там, так что это оказалось ещё проще, чем он думал. И под личиной нового заведения, начал он продавать девушек, что стекались сюда ради денег. Уж лучше быть отодранной хотя бы в комнате на кровати, чем на улице в грязной луже? По крайней мере так они считали. Но главной "звездой" конечно же была Сирин. Каждый день по множеству клиентов, которых приходилось безмолвно "обслуживать". Она научилась разделять себя. Было тело, которое холодно и механически выполняло действия. Оно улыбалось натянутой улыбкой, говорило дежурные фразы, терпело прикосновения чужих, потных, грубых рук. Оно было инструментом, товаром. А где-то глубоко внутри, за толстой стеклянной стеной, пряталась настоящая Сирин. Маленькая девочка, которая, на самом деле любила сестер. Та, что хотела быть обычным ребенкам, а не работать на отца ради его гордыни и алчности. Та, что любила читать стихи, подаренные ей когда-то матерью книжки с выцветшими страницами. Та, что мечтала сбежать из этой жизни, стать другой. Возможно, она могла бы печь хлеб или растить овощи, а потом продавать их на базаре. Или откроет в себе талант счета и могла бы стать математиком. Предположения, догадки о лучшей жизни стекали хрустальными дорожками по щекам. Эта настоящая Сирин сжималась в комок, плакала беззвучными слезами и смотрела на происходящее с ужасом, будто наблюдая за кошмаром другого человека. Она не понимала, за что отец с ней так? Неужели из злости на мать и Талассу? Приходя домой, поздно ночью, в разорванном платье и со стекающей по ногам кровью, она встречала Лари, младшую сестру. И Боже, как же она была на неё похожа. Темные волосы, голубой взгляд... Хоть лицо и отличалось, но её могла постигнуть такая же судьба. Нет, она точно бы её постигла. Девочка обнимала старшую сестру, готовила ей поесть и всегда спала рядом, терпеливо успокаивая её ночью, когда та просыпалась от кошмаров и кричала. Лариэль делала все, чтобы помочь сестре. И Сирин поняла, что не может допустить, чтобы её тоже продали. Сделали просто шлюхой в борделе. И это стало целью. Тем единственным, за что могла ухватится Сирин. То, чего она могла желать и ради чего старалась. Смысл жизни. Хотя возможно это слишком громкие слова для проститутки. «Ах, ах, моя милая Лари. Такая... Лапушка! Жаль, что мы давно уже не виделись. Но судьба-злодейка она такая!» Шли годы. И Сирин росла. Росла и все больше осознавала: она не красавица, которой считали её в детстве. Нет. Самая... Обычная? Может это долгая жизнь проститутки высосала(как и она у мужчин это делала обычно) из неё жизнь? А может она и никогда не была особенной. Тогда почему в детстве все смотрели на неё, а как только выросла, то потеряли всякий интерес? У неё была одна мысль. И с каждым днем взгляд почти мертвых синих глаз становился все темнее. Будто "настоящая" Сирин все больше угасала и терялась, отдавая место бездушному телу. А количество клиентов все уменьшалось. И чем меньше денег она приносила, тем больше отец смотрел на юную красавицу Лари. Мурашки пробегали по спине тревожным морем. Она обещала, что не отдаст её... Но ничего не вышло. Слабая. Безвольная. Беззащитная. Ни на что не годная. Эти слова она повторяла себе каждый день. И вот день её совершенолетия. В бордель приходит мужчина. Со... Злыми зелеными глазами. Страх пробегает по телу параличом. Она помнит его. Она знает его. Он подходит к отцу. Просит о чем-то. На лице владельца бордели появляется улыбка. В тот момент Сирин показалось, что земля ушла из-под ног. В глазах потемнело, голова закружилась и потяжела. Не будь рядом стены, за которую она судорожно схватилась, то упала бы в обморок. Отец подошел. Все, как в тумане. Его голос где-то далеко, но обращен к ней. Кажется, там было слово... Она не успела расслышать и осознать, когда в живот прилетел увеситый удар коленом. Её скрутило пополам, и девушка упала на больные колени, так часто привыкшие быть на полу, что кажется уже покрылись коркой. Быстрый взгляд поднялся навверх. Но вместо чужого органа у своего лица она увидела только раздраженный взгляд отца. — Дрянная девка, раз уж перестала приносить прибыль, то уж уважь отца в последний раз. Ты больше не нужна моему публичному дому. Я отдаю тебя замуж. Мир, кажется, перевернулся. Нет, он просто упал с обрыва. Вот, что значил тот взгляд. На секунду она даже почувствовала облегчение... Но потом осознала. Раз её не будет, то бордели нужна новая "звезда". Перчинка, особенность этого места. Ребенок. Лариэль... Сирин отдадут замуж, и никто не сможет защитить сестру от отца. Отчаяние разверзлось пропастью перед ней. И сознание окончательно покинуло проститутку. «З-а-м-у-ж... Такое странное слово, правда? Я должна уйти за мужа, быть тихой, скромной, незаметной. Это ведь так скучно. Зачем быть чей-то женой, если можно веселиться и тратить жизнь на удовольствия? Ой, что-то меня понесло. Вернемся к истории.» Отчаяние — это не крик. Это тишина. Тишина, которая заполняет изнутри, тяжелая, как свинец, и холодная, как камни, устилающие дорогу к самому дну колодца. Именно это молчаливое отчаяние гнало Сирин этой ночью прочь от бордели и от дома. Бежать. Нужно бежать. Неважно куда. Ноги сами несли ее, спотыкаясь, вглубь самых грязных переулков, туда, где даже уличные факелы, казалось, брезговали светить. Ей нужно было спрятаться. Не от людей — от себя. От собственных мертвых глаз. От бесчуственной печали. От страха за сестру и собственную никудышную бесполезную жизнь. Ей нужно было... Забыться. Алкоголь расслабляет, но не дает покоя. А вот трава, или как там её называют барыги - марихуана, кажется, была куда лучшим вариантом. Дорогим, но вариантом. На том же месте, что и всегда, стоял мужчина в длинных одеждах. Она подошла, стараясь скрыть дрожь в ногах от боли в коленях и просто от страха. Пожалуйста, боги, смилуйтесь хоть сейчас. Натянутая улыбка. Короткий диалог. Он был ей "должен", так как однажды не заплатил за ночь, работа барыги не самая постоянная и стабильная, что тут сказать. Обещал отдать, как деньги появяться. И вот она стояла перед ним — взбалмошная, растрепанная проститутка в полном отчаянии, с горящими дикими глазами. Она выглядела, словно забитая в угол зверюшка, ведомая на убой. Он молча достал косячок травки и отдал ей. Сирин смотрела, как он удаляется. Не нужны были слова. Ни ей, ни ему. Долг отдан. Этого хватит. Ноги завели её в другой переулок. Руки действовали интуитивно, хотя она сама никогда не пробовала наркотик. Вдох. И едкий дым заполнил сначала рот, потом горло и легкие. Мерзкий запах дымящейся травы напоминал ужасные дни в борделе. Что может быть хуже пьяного потного мужика? Пьяный, потный и обдолбанный мужик. Ещё вдох. Ещё один. И... Ничего. Никакого эффекта. Он дал её какую-то не ту марихуану? Может, просто петрушку? Нет, все правильно. Просто в этом жестоком мире Бог запретил ей прятаться. И наградил сильной устойчивостью к этому наркотику. От обиды и отчаяния свело горло. «До сих пор считаю, что это абсолютно несправедливо, тетрадочка! Я заслуживаю хотя бы попробовать такое удовольствие. Но эээххх, как же печальна природа.» Она прислонилась к мокрой от грязи стене, закрыв лицо руками. Ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Мир сузился до темноты, вони разлагающегося мусора и всепоглощающего чувства, что она — такой же мусор, выброшенный на свалку жизни. Она перестала бороться. Она пытается просто забыться. Именно тогда она услышала его. Не шорох, а тихий, скрипучий голосок, доносящийся прямо из-под ее ног. — Прошу прощения, сударыня, вы не могли бы подвинуться? Вы перекрываете проход. Сирин вздрогнула и отпрянула, прижавшись к стене. Из-за разорванного мешка с мусором появилась она. Большая, тощая крыса. Ее шерсть была грязной и свалявшейся, но глаза… глаза блестели в темноте умным, почти интеллигентным светом. Она сидела на задних лапках, словно джентльмен, и смотрела на Сирин без страха, но с вежливым ожиданием. — Я... я сошла с ума, — прошептала Сирин, ощущая леденящий ужас, окутывающий её тело. Руки, холодные, как у мертвеца, коснулись лица. — О, нет-нет, нисколько, — возразила крыса, и ее усики деликатно подрагивали. — Это вполне нормальная реакция. Меня, признаться, тоже часто принимают за галлюцинацию. Очень неприятно, но что поделать. Позвольте представиться — Родрик Эо Горация. И что же, если не секрет, заставляет юную леди проливать столь прекрасные слезы в столь неподходящем месте? Неверяще смотря на него, Сирин вышла из оцепенения. Крыса. Крыса с ней разговаривает. Так вежливо... Даже аристократы не все так общаются, наверняка. И наверное некультурно молчать, когда от неё ждут ответа? И она начала рассказывать. О своей жизни. О сестре. О том, какого быть проституткой. Сирин рассказывала невпопад, плача и с трудом соединяя мысли в предложения. Но Родрик слушал внимательно, терпеливо, иногда кивая своей острой мордочкой. Он не перебивал, не осуждал, не пытался ее утешить пустыми словами. — Да-а, — протянул он наконец, почесывая за ухом когтистой лапкой. — Люди… они, простите за выражение, иногда бывают гораздо большими крысами, чем мы. Мы, знаете ли, грыземся за еду, за территорию. Это просто и понятно. А они… они грызут души. И делают это с таким азартом… Извините, я, кажется, становлюсь сентиментальным. Он вздохнул, и его худые бока трепетно вздулись. Сирин с трудом понимала, что он говорит. Этот говор был необычным, таким, какой она едва ли встречала в жизни. — Вы знаете, сударыня, у нас в колонии есть правило: если сородич попал в капкан, мы перегрызаем ему лапу, чтобы спасти жизнь. Жестоко? Да. Но честно. Ваши же сородичи предпочитают держать вас в капкане, наслаждаясь вашими мучениями, и при этом делают вид, что не замечают ни капкана, ни крови. Эти слова, произнесенные скрипучим голосом посреди вонючего переулка, прозвучали как самый страшный и самый правдивый приговор, который она когда-либо слышала. И тогда с Сирин случилось то, чего не случалось очень давно. Не натянутая улыбка для клиента, не истерика в ванной. Из ее глаз хлынули настоящие, чистые, горькие слезы. Она плакала не от страха или отчаяния. Она плакала от странного, невероятного понимания. Крыса... Крыса! Черт возьми, её поняла только крыса! Из всего этого ужасного мира на её стороне появился кто-то, кроме маленькой и беззащитной сестры. Такая же маленькая и беззащитная крыса. За всю свою недолгую и страшную взрослую жизнь она не слышала от человека столько понимания, сочувствия и простой, безусловной честности, сколько услышала сейчас от этого тощего, грязного существа. Он видел ее. Не тело, не товар, а боль. И признал ее право на эту боль. — Спасибо, — выдохнула она, слезы текли по ее лицу, смешиваясь с грязью и косметикой. — О, Боже, спасибо вам. — Не стоит благодарности, — Родрик снова принял свою джентльменскую позу. — Всего лишь констатация фактов. Но, если позволите дать совет? Иногда чтобы спасти жизнь, нужно перегрызть капкан. Как бы больно это ни было. Просто к размышлению. Он грациозно кивнул и, шурша хвостом по мусору, скрылся в темноте, оставив Сирин одну. Наедине со своим капканом. «Ах, мой милый маленький Родди. Прекрасный джентельмен, какого не сыскать на всем свете. Спасибо, судьба. Хоть иногда, совсем редко, почти никогда... Но ты поворачиваешься ко мне лицом.» Свадьба. Самый счастливый момент, в жизни женщины. Если она любит этого мужчину. Если выходит замуж по своему желанию. Если он не бьет её. Если не желает невозможного. Если судьба смилуется. Если все звезды сойдутся... То тогда да. Действительно самый счастливый момент. Но не для Сирин. Узкая маленькая комнатка с потемневшим и покрытыи пылью зеркалом. Длинное платье, пытающееся закрыть тело проститутки. Фата, кажущаяся Сирин самой удушливой вещью на свете. Можно ли на ней повеситься? Возможно, она проверит. Женщина рядом, старая подруга матери, поправляет шлейф её платья с угрюмой улыбкой. Она здесь, чтобы помочь? Нет, отец или будущий муженёк наверняко проинструктировал её. Она не спасительница Сирин. А её надзиратель. Чтобы птичка оставалась в клетке и не вылетела куда не положено. Она смотрела на тучную, суровую женщину с глазами-щелочками и цепкими руками. Она должна была следить, чтобы Сирин никуда не сбежала до самой свадьбы. Эта женщина, Марфа, стала тюремщиком в ее же доме. Она ворчала, доедала их скудную еду и постоянно твердила: «Смирись, девица, баба покориться должна. Твой жених — человек состоятельный, тебе повезло». Страх пробежался по затылку мурашками. Она вгляделась на себя в зеркало. Перед ней уже мертвая невеста. Светлая, неестественно бледная кожа, через которую просвечивают вены, синяки под глазами, тщетно замазанные огромным слоем косметики. Болезненная худоба, выпирающие кости. Глаза с яркими тенями, не дающие и капли блеска её синему взору. Она перестала ощущать себя живой ещё в тот момент в бордели. И вот настал вечер, когда Марфа, разогревая на плите скудный ужин, начала с усмешкой перечислять, какие наряды и драгоценности купит ей «жених», и как Сирин должна быть ему благодарна. Каждое слово било по больному. — ...и перестань хныкать, — бросила она через плечо. — Рожа у тебя, как у оплеванной. Мужчины такого не любят. Учись угождать. Что-то в Сирин громко и отчетливо щелкнуло. Словно лопнула последняя, самая тонкая нить, связывающая ее с реальностью. Губы сжались в тонкую линию. Она едва слышно прошептала: — Родрик... Перегрызть капкан. Рядом, на столе, лежала горячая сковородка. Её заливали кипятком и прикладывали к ткане, чтобы прогладить одежду. Она взяла его в руки. Их обожгло горячей ручкой. Но Сирин не отпустила. Когда она выйдет замуж, все закончится. Сестру заберут в проститутки, а она навечно останется рабыней какого-то извращенца. Её заставят... (записи очень импульсивно перечеркнуты, на листке видны капли крови) Нет, она не может этого позволить. Последний раз. Она пообещала себя побороться в последний раз. Нужно перегрызть капкан. — Шевелись. Нам скоро пора выхо...- Раздался глухой, кошмарно-влажный звук. Удар. Не сильный, не яростный. Точный. Как удар мясника по туше. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, которую нарушал только колотящеяся в груди сердце. И тогда Сирин увидела. Увидела темную струйку, растекающуюся по полу от головы женщины. Увидела сковородку в своей руке. Поняла. Шок ударил ее, как ток. Рука разжалась сама собой, сковорода с оглушительным грохотом упала на пол. Она отшатнулась, прижимая ладони ко рту, пытаясь заглушить рвущийся из горла крик, который не мог вырваться. «Я убила. Я убила человека». Совесть набросилась на нее не с упреком, а с когтями и клыками. Комната закружилась. Воздух стал густым и сладковатым от запаха крови, смешавшейся с запахом духов, подготовленных для неё на свадьбу. Ее вырвало в раковину, тело сотрясали спазмы, но внутри была лишь ледяная, кричащая пустота. Она смотрела на неподвижное тело и видела не тюремщика, а человека. Женщину. Чью-то дочь, жену. Чью-то жизнь, которую она только что оборвала. Потом пришел страх. Холодный, расчетливый. Скоро должен был вернуться отец. Ее жених мог нагрянуть с «гостями». Ее повесят. Или сошлют на каторгу. За убийство, за то, что она совершила. Глаза расширились от наплыва чувств, она услышала звук бьющегося стекла. Но внимание было не здесь. Оно было в разбитой голове женщины. Поэтому когда рука коснулась её плеча, она вздрогнула и отпрыгнула. И вот. Перед ней зеркало. То же лицо, те же черты лица и длинные темные волоса вороньего цвета. Но... Глаза. Синие глаза такие живые, какими они никогда не были. И одежда... другая. Погоди, какого черта? Сирин снова схватила свое импровизированное оружие. Перед ней было не зеркало. А живой человек. С той же внешностью, что и у неё. «Да-а, я не устану говорить, что судьба - сучка. Подкинула мне такой подарок. И зачем, главное? Вот же дурость, да, тетрадочка?» Сирин отшатнулась, ударившись спиной о шкаф. Ей показалось, что она сошла с ума окончательно, что совесть материализовалась и пришла смотреть ей в глаза. — Сестра, — прошептала незнакомка, и ее голос был поразительно похож на голос Сирин, лишь чуть мелодичнее, мягче. — Сирин, это я. Она сделала шаг вперед, и лунный свет из окна упал на ее волосы. Окрашенные углем или сажей, теперь почти такие же, как у неё. Такой же был и у Сирин. Воспоминание, давно похороненное в глубинах памяти, ударило с силой молнии. — Таласса? — имя вырвалось у Сирин хриплым, разбитым шепотом. Имя сестры-близнеца, украденной у неё много лет назад и навсегда ставшей призраком, болью семьи. Таласса кивнула, и по ее лицу покатились слезы. Ее глаза скользнули с лица сестры на неподвижное тело на полу, на окровавленную сковороду, на испачканное платье Сирин. В них не было осуждения. Только бесконечная горечь и стремительное, ясное понимание. — Я искала тебя всегда, — заговорила Таласса быстро, торопливо, ее слова летели, как камни. — Мама... Она мертва. Я выжила. Я пробиралась сюда месяцами. Я должна была тебя найти. Я видела, как вокруг дома стоят чужие люди. Я слышала, как один из них говорил о «невесте» и «сделке». Я подумала... я испугалась за тебя. Ее взгляд снова упал на тело Марфы, и она сглотнула. — Теперь я понимаю, почему. Ты не могла больше терпеть. — Я убила ее, — выдохнула Сирин, и это признание, прозвучавшее вслух, было одновременно и исповедью, и приговором самой себе. — Я... я не хотела... она... — Ты выживала, — перебила ее Таласса с неожиданной твердостью. — Как и я все эти годы. Просто способы были разные. Она резко сбросила с себя темный, ничем не примечательный плащ и простое платье. Одежды простого люда, к которым она привыкла. Таласса была уже не так худа, как раньше. Тело сформировалось, стало женственным, красивым. — Быстрее. Надевай мое платье. Сирин смотрела на нее, не понимая. — Что? Нет... Они тебя... — Они увидят невесту, — сказала Таласса, уже расстегивая окровавленное платье на Сирин. Ее движения были резкими, решительными. — Они увидят моё лицо. Твое лицо. Они не зададут вопросов. Они отведут меня к тому... к тому человеку. А ты... ты должна бежать. Прямо сейчас. Через крышу есть проход, я так пробралась и ты сможешь. — Я не могу позволить тебе это сделать! — закричала Сирин, отпрянув. — Это мой грех! Моя тюрьма! Ты только нашлась! Я не отдам тебя ему! — Ты не отдаешь! — голос Талассы зазвенел сталью. — Я выбираю сама! Впервые в жизни у меня есть выбор! Я выбираю спасти свою сестру. Это мой дар тебе. За все те годы, что нас разлучили. — Давай сбежим вместе, зачем тебе эта жертва? — Сирин... Они пошлют за тобой. За нарушение договора. И они найдут тебя, где бы мы не спрятались. Это невозможно. Она схватила Сирин за плечи, и ее пальцы были удивительно сильными. — Ты запятнала себя, чтобы выжить. Теперь моя очередь принять удар. Дай мне этот шанс. Дай мне возможность сделать что-то хорошее для нас обеих. Беги! Живи! Вырвись из этой жизни для нас обеих! Слезы текли по лицу Сирин. Она пыталась сопротивляться, но силы оставили ее. Дрожа, она позволила сестре стащить с себя окровавленное платье и надеть на себя ее — чистое, пахнущее дорогой и свободой. Таласса, в свою очередь, надела на себя одежду смерти и гордо, смело подняла подбородок. Они стояли друг напротив друга, как два отражения в кривом зеркале: одно — испачканное реальностью, другое — готовящееся принять на себя ее грязь. — Прости меня, — прошептала Сирин. — Мы выжили, сестра, — улыбнулась Таласса, и в ее улыбке была бездна печали и странного спокойствия. — И мы выживем. Теперь беги. Туман скроет полёт птицы. Она толкнула Сирин к крыше, черному ходу, ведущему в сад, а сама повернулась и пошла вглубь дома, к комнате отца, расправив плечи и приняв на себя роль, которую ей предстояло играть. Сирин выскользнула в ночь. Холодный воздух обжег легкие. Она бежала, не чувствуя под собой земли, оставляя позади дом, отца, труп на кухне и сестру, свою вторую половину, которую она только что обрела и потеряла вновь. На этот раз — по ее собственной воле. И наверное навсегда. Их встреча длилась менее пятнадцати минут. Она была наполнена ужасом, горем, кровью и самой жертвенной, самой страшной любовью на свете. Той любовью, о которой Сирин даже не знала. Она перегрызала капкан. Именно так, как говорил Родди. Ценой невыносимой боли, ценою чужой жизни и своего навсегда искалеченного покоя. Она выскользнула из сада, как тень, и бросилась бежать по темным переулкам, уже знакомым и чужим одновременно. Кровь на руках застывала липкими пятнами, а в ушах стоял тот самый, кошмарный, глухой звук. Она была загнанным зверем, с окровавленными руками и душой, у которой не было ни крова, ни направления. Мысль о том, что Таласса сейчас находится в лапах того человека, вызывала приступы паники. Но вернуться — значило погубить их обеих. А Лариэль... Возможно, свадьба старшей дочери немного задержит планы отца. Но нужно найти способ вытащить сестренку. Сирин свернула в особенно темный, узкий переулок, похожий на щель между двумя мирами, и наткнулась на кого-то мягкое. — Осторожнее, пташка, — прозвучал спокойный, бархатный голос. — Ночью опасно бродить одной. Сирин отпрянула, готовая броситься бежать. Перед ней стояла девушка. Высокая, утонченная, в темном платье, которое казалось соткано из самих теней. Ее волосы были цвета воронова крыла, как у Сирин, но заплетены в сложную игру из серебряных нитей и мелких блестящих кристаллов, напоминающих застывшие капли росы. Но больше всего поражали глаза — цвета старого золота, спокойные, всевидящие и пронзительно-умные. В них читалась бездна опыта, в которой тонули и ужас, и отчаяние. — Я... я не смотрела куда бегу, — прошептала Сирин, пытаясь скрыть дрожь в руках. Незнакомка внимательно посмотрела на нее. Ее взгляд скользнул по бледному, испуганному лицу, задержался на темных пятнах на руках, не уточняя, что это, и вернулся к глазам Сирин. Казалось, она прочитала всю ее историю за один миг. — Куда бежишь — не так важно, как от чего, — заметила она, и в уголках ее губ играла легкая, загадочная улыбка. — И по твоим глазам видно, что ты бежишь от чего-то очень большого. Сирин молчала, сжав кулаки. Эта женщина пугала. На вид не старше тридцати лет, но одежды, украшения в голове... Говор не аристократский, но... Вдруг что. Нужно быть осторожной. — Меня зовут Кэстэл, — представилась девушка, и ее голос звучал как обещание чего-то таинственного. — И, похоже, тебе нужен причал. Пусть и на краю света. — У меня нет денег, — автоматически ответила Сирин, привыкшая все оценивать в серебрянных звонких монетах. Кэстэл мягко рассмеялась, и звук был похож на перезвон хрустальных колокольчиков. Такой тонкий, звонкий и яркий. Не стестняющийся ничего. — О, милая, в Доме Греха есть иные ценности. Мы принимаем боль, отчаяние, ярость... и преданность. Истинную преданность. — Дом... Греха? — Сирин нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает холодок суеверного страха. Она не слышала раньше этого названия. Но оно ей не нравилось. — Наше скромное убежище, — кивнула Кэстэл. — Место, где не прячутся от правды человеческой природы. Мы не отрицаем грехи, мы принимаем их. Возводим в абсолют. Видим в них не слабость, а... источник силы. Удовольствие, боль, страсть, порок — все это лики великой силы, что движет миром. Лики великого Оскорбителя. Я — жрица Греха. Она произнесла это просто и естественно, как кто-то другой мог бы сказать «я пекарь» или «я швея». Но слова эти имели другое значение. Намного темнее, загадочнее. Религий было много, Сирин лично встречалась лишь недавно со жрецом Домашнего Очага, или как-то так он назвался. Для подтверждения свадьбы. Тот старый мужчина показался ей таким... Лицемерным. Неправильным. Лживым. Он видел, что у невесты текут слезы, он видел её отчаянный молящий взгляд. Но никому нет дела до неё. Или же...? — И... что вы делаете? — спросила Сирин с опаской, представляя себе нечто жуткое и кровавое. — Мы даем приют таким, как ты. Тем, кого отбросил обычный мир. Тем, у кого на душе есть пятна, которые не отстирать молитвой. Впрочем, это и не нужно. Ты падшая женщина, но я не вижу в этом проблемы. Секс - также обычен, как дыхание или ходьба. И коль ты брала за это деньги - твое право. Мы предлагаем крышу, еду, защиту. И понимание. Взамен мы просим лишь веру и готовность служить нашему Дому. Кэстэл сделала шаг вперед, и ее золотые глаза заглянули прямо в душу Сирин. В них она видела то, что увидела в Родрике. Тепло. Неясное тепло. Хотелось отдаться этим глазам, утонуть в этом златном взгляде. — Я вижу в тебе боль. Вижу тяжесть поступка. Вижу любовь, что толкает на жертвы. Все это — могущественные силы. Не беги от них. Прими их. И мы поможем тебе. Возможно, мы даже сможем помочь тем, кого ты оставила позади. У нашего Дома длинные руки и глубокие карманы. Последняя фраза достигла цели. Помощь тем, кого оставила позади. Таласса. Мысль о сестре, запертой в золотой клетке с тем человеком, была невыносима. Лариэль... Эта мысль была ещё более страшной. Если Дом Греха поможет ей, неужели она сможет найти приют для себя и для сестер? Перед Сирин стоял выбор между верной смертью на улице — и таинственным пристанищем, сулящим силу и спасение ценой ее души. Но разве ее душа еще не была продана, заложена и запятнана? Она посмотрела на свои дрожащие, испачканные руки. Вспомнила совет Родди. Чтобы выжить, иногда нужно перегрызть собственную лапу. Чтобы спасти сестру, возможно, придется заключить сделку с самой тьмой. Но тьма эта не казалась страшной. Если свет этого мира слепил её глаза, так может тень позволит раствориться и отдаться ночи? Она сделала глубокий вдох, в котором смешались страх, отчаяние и первая за долгое время искра слабой, призрачной надежды. — Хорошо, — тихо сказала она, встречая взгляд Кэстэл. — Я пойду с вами, жрица. И... Верность будет сопровождать меня. Кэстэл улыбнулась, и ее улыбка была одновременно и ласковой, и бездонной, как сама ночь. — Прекрасный выбор, пташка. Добро пожаловать домой. В место, где твои грехи станут твоей славой. И она повела Сирин вглубь теней, прочь от холодных переулков, к Дому, где правили грехи и обещали абсолютную свободу от мук совести. Сирин шла, понимая, что прыгает с края пропасти в неизвестную бездну. Но теперь у этой бездны было имя и лицо. И оно казалось единственным спасением. «Та-дам! Кэстэл такая душка, правда! Помню, как заплетала ей косы, и лизала ей кстати тоже. (Достаточно пошлое изображение голой девушки нарисовано черным углем) Думаю, ей понравилось. Я ведь хорошая девочка, как всегда и хотел отец.» Дом Греха был не просто зданием; это был живой организм, пульсирующий темной, сладкой энергией. Он существовал на стыке реальностей, в лабиринте переулков, куда случайный прохожий никогда не забрел бы. Изнутри он поражал воображение: бархатные драпировки цвета запекшейся крови, низкие сводчатые потолки, испещренные фресками, воспевающими Оскорбителя, и воздух, постоянно пропитанный густыми ароматами дорогих благовоний, вина, кожи и чего-то медленного, чувственного, запретного. Быт здесь был ритуалом, подчиненным одной цели — погружению в бездну. Первые недели Сирин провела в состоянии оцепенения. Ее поселили в маленькой, но комфортной(уж точно лучше её грязной коморки в борделе), где вместо иконы в изголовье висела изящная, откровенная статуэтка из черного камня. Ее кормили изысканной едой, поили вином, которое дурманило голову лучше любого наркотика. Ей прислуживали, но каждое действие слуг было частью урока. Легкое, случайное прикосновение, затянувшийся взгляд — все было призвано разжечь в ней огонь, который она так долго пыталась гасить. И всегда рядом была Кэстэл. Она была терпеливым, невероятно нежным садовником, который лелеял ядовитый цветок, проросший в душе Сирин. Настоящая алая роза с черными шипами. — Совесть — это шоры, которые надели на тебя, чтобы ты шла по нужной им дороге, — ее бархатный голос звучал убедительно, пока они сидели в полумраке курительной комнаты. — Ты чувствуешь вину? Прекрасно. Ощути ее вкус. Разжуй. Насладись ее горечью. Это доказательство того, что ты живая, что ты чувствуешь эмоции. Обычные люди боятся таких чувств. Мы же — принимаем их. Она методично разбирала каждый кошмар Сирин, каждое воспоминание, каждый поступок. И переворачивала их с ног на голову. Унижения от клиентов? — «Они были слабыми рабами своих желаний, а ты — сильной, ведь ты могла контролировать их, заставлять платить. Ты имела над ними власть». Убийство Марфы? — «Ты отстояла свою свободу. Ты проявила силу воли, которую у них отняли. Ты не жертва, ты — победительница». Любовь к отцу? — «Он использовал твою любовь, чтобы сломать тебя. Самая страшная слабость — это позволить себя использовать». Маленькая сестрица Лариэль? — «Да, ты безусловно любишь её, ведь она твоя семья. Но у неё своя жизнь. Собственная. И почему тебя она должна волновать?». И самое болезненное — Таласса. Мысль о сестре была корнем, цеплявшимся за остатки той, прежней Сирин. По ночам она просыпалась в холодном поту, представляя, что сейчас переживает ее близнец. Кэстэл выкорчевывала и этот корень с холодной, безжалостной логикой. — Она сделала свой выбор, Сирин, — говорила она, поправляя серебряную заколку в волосах девушки. — Она предпочла мученичество. Она увидела окровавленное платье, труп на полу и решила, что ее долг — занять твое место в золотой клетке. Это не жертва. Это глупость. Она стала игрушкой в той самой системе, которую ты презираешь. Она играет по их правилам. Ты же — выше правил. Она — дура, поверившая в сказку о долге. Ты — сильная, потому что выбрала свободу. Выбрала себя. Мозги Сирин промывались ежедневно, ежечасно. Ее заставляли участвовать в ритуалах — сначала как наблюдателя, потом как активную участницу. Ритуалы были разными: от изощренных пиршеств, где еда была лишь предлогом для иных удовольствий, до темных месс, где воспевалась абсолютная свобода от морали. И постепенно лед в душе Сирин начал таять. Но не в сторону света, а в сторону темной, бурлящей лавы. Она начала чувствовать. Сначала просто физическое наслаждение от вкусной еды, мягкой ткани, расслабляющего языка на её плоти. Потом — острый восторг от вседозволенности. Ей нравилось видеть желание в глазах тех, кто на нее смотрел. Нравилось чувствовать свою власть. Она училась быть жрицей. Училась вести ритуалы, подбирать слова, которые проникали прямо в душу, касаться так, чтобы вызывать дрожь. Она открыла в себе дар — манипулировать, соблазнять, вести других по пути, который ей указала Кэстэл. Через несколько месяцев Сирин была почти неузнаваема. В ее глазах, когда-то полных боли, теперь плескалось холодное, золотистое высокомерие. Она носила сложные, темные одежды, как у Кэстэл, и двигалась с грацией хищницы. Она научилась смеяться — высоко, звонко, мрачно и искренне наслаждаясь этим смехом. Она находила радость в грехах. В гневе. В похоти. В лени. В чревоугодии. В гогордыне. В алчности. Каждое из этих чувств было щитом против прошлой боли. Она почти перестала быть человеком. Она стала воплощением идеи Дома Греха — прекрасным, бездушным инструментом наслаждения и разрушения. Она стала жрицей. И когда ночью в ее сознании всплывало лицо сестры, она теперь лишь хмурилась. Слабость. Глупая, наивная слабость. Кэстэл была права. Таласса выбрала свой путь. А она — свой. И ее путь был мощнее, свободнее и гораздо, гораздо приятнее. «Они стали мне домой. Моим Домом Греха. И лик великого Оскорбителя остался в моей памяти так, как не осталось лицо собственной матери. Ой, простите, слишком угрюмо, да? Хмм. Вступайте в мою веру, у нас есть вкусная еда, секс и безделье!(перечеркнуто несколько раз, кажется, другим человеком)» Прошлое больше не жгло Сирин изнутри. Оно стало холодным, отполированным камнем в основании ее новой сущности. Как жрица Дома Греха, она не чувствовала угрызений совести — лишь скуку, прерываемую вспышками удовольствия от удовлетворения самых темных порывов. Кровь была просто жидкостью. Смерть — лишь окончанием скучной игры. И когда она узнала о смерти Лариэль, то почувствовала лишь отрешенное осознание. Она не смогла. Она не успела. Возможно, её убили в переулке, а может отец задушил или забил до смерти во вспышке гнева. Неважно. Факт останется фактом. Она не смогла её спасти. Это било по гордыне больнее привычных хлыстов. И после этой новости одна ниточка, тонкая и назойливая, все еще связывающая ее со старым миром, становилась все отчетливее на фоне мыслей. Любопытство. Не беспокойство, а холодный, отстраненный интерес к девушке, что по крови была её сестрой. Что сталось с той, кто добровольно надел ее ошейник? Она послала одного из слуг Дома — ловкого вора и шпиона, чьим грехом было любопытство к чужим тайнам. Он вернулся через неделю, и его доклад был сухим и безэмоциональным, как и все в Доме. «Жива. Заперта в покоях. Муж… развлекается. Он считает, что купил не просто жену, а вещь для снятия стресса. Часто бывают крики. Вчера выносили окровавленное белье». Сирин слушала, неподвижная, как ее мраморная статуэтка. И внутри нее не поднялась волна ярости или жалости. Вспыхнуло нечто иное — оскорбленное самолюбие. Ее копию. Ее лицо. Бьют? Унижают? Это был вызов. Пятно на ее, Сирин, новом, идеальном «я». Этого допустить было нельзя. Удовлетворение, которое она почувствовала, было глубоким и сладостным. Она прокрадывалась в особняк с легкостью тени, которую породила ночь. Не как спасительница, а как хищница, пришедшая забрать свое. Он спал, пьяный и довольный, в своей роскошной спальне. Она разбудила его, прижав лезвие к его горлу. В его глазах мелькнул ужас, потом узнавание — он увидел лицо жены, но с совершенно иным, ледяным и смертоносным выражением. — Это не за нее, — тихо прошептала Сирин, прежде чем провести лезвием. — Это за то, что ты посмел тронуть то, что принадлежит мне. Убийство было быстрым и тихим. Она ощутила знакомую дрожь — всплеск власти, контроля, абсолютного права распоряжаться жизнью. Это было… приятно. Когда она нашла Талассу в крохотной каморке, сжатую в комок боли и страха, ее каменная скорлупа дала трещину. Она не позволила себе ни крика, ни слез. Она просто склонилась над ней, и ее голос, когда она сказала «Вставай, мы уходим», прозвучал не повелительно, а… сдержанно-нежно. На мгновение ее пальцы, касаясь окровавленной руки сестры, не были пальцами жрицы — они дрогнули. И за эту дрожь она хотела бы задушить себя прямо там. Она быстро опомнилась, отведя руку. Но этот момент был. Она повела Талассу прочь, и ее жесты были твердыми, но не грубыми. Она не тащила ее как вещь, а вела как… как раненое животное, которое нужно унести с дороги. В Доме Греха она представила сестру Кэстэл с привычной холодностью: —Это Таласса. Я устранила проблему и забрала её. Она может быть полезной. Может быть верной. Но когда Кэстэл с любопытством, как коллекционер, осматривала сломанную девушку, Сирин непроизвольно сделала шаг вперед, словно заслоняя ее собой. Жрица уловила это движение и подняла вопрошающую бровь. Сирин тут же застыла, надев маску безразличия. Позже, тайком, она приносила сестре мазь для синяков и самую мягкую еду. Она не говорила ласковых слов, ее лицо оставалось строгим. Но в тишине их комнаты, когда она меняла повязки, ее движения были удивительно аккуратными. Она ненавидела эту свою слабость, этот пережиток прошлого, но не могла остановиться. Это была ее последняя, самая большая тайна. И когда Кэстэл дала им задание отправиться в странствие для вербовки новых адептов, Сирин почувствовала не только предвкушение охоты, но и странное облегчение. Она увозила сестру подальше от проницательных глаз Кэстэл. И возможно она сможет жить иначе, почувствовать свободу. Хотя Дом Греха и стал её сердцем, новообретённой душой, она могла быть ему полезной и она будет. Сирин, уже облаченная в дорожные одежды темных, практичных тонов, сделала паузу на пороге. В руках она сжимала небольшой сверток, тщательно завернутый в вощеную бумагу. — Я ненадолго, — бросила она Кэстэл, которая наблюдала за отъездом с своей загадочной улыбкой. — Есть одно незаконченное дело. Жрица кивнула, ничего не спрашивая. Ее золотые глаза, казалось, видели все тайны мира, включая и эту. Таласса уже уселась на повозке, расчесывая свои белые, отмытые огромным трудом волосы. Сирин вышла на улицу и быстро затерялась в утренней толпе, еще не проснувшейся до конца. Она шла знакомыми переулками, которые когда-то были для нее лабиринтом страха, а теперь казались просто грязными и неинтересными дорогами. Но одна тропа вела в место, которое она не могла просто так оставить в прошлом. Она свернула в тот самый узкий, вонючий переулок. Ничего не изменилось. Тот же мусор, те же потрескавшиеся стены, тот же запах сырости и грязи. Здесь время словно застыло. Она остановилась на том самом месте, где когда-то рыдала, прижавшись к холодному камню. Где ее отчаяние было таким густым, что его можно было потрогать. — Родди? — тихо позвала она, и ее голос, обычно теперь звучавший уверенно и холодно, дрогнул. — Это я. Сирин. Сначала была тишина. Лишь ветер гонял по земле обрывок бумаги. Сирин уже хотела повторить, почувствовав странный укол разочарования, как из-за потрескавшейся стены послышалось знакомое шуршание. Появился он. Все такой же тощий, с блестящими глазками-бусинками. Его усы повелительно подрагивали. — Сударыня Сирин! — проскрипел он, усаживаясь на задние лапки и оглядывая ее с ног до головы. — Какая трансформация! От затравленной пташки до… о-о-о… до величественной птицы с острыми когтями. Мои поздравления. Вы перегрызли капкан, я вижу. Он не спрашивал, как она это сделала. Он просто констатировал факт, и в этом была его неизменная проницательность. Сирин невольно улыбнулась. Этот скрипучий голос был единственным, что осталось от ее прошлой жизни, что не осуждало, не использовало, а просто… понимало. — Я уезжаю, Родди. Надолго. Возможно, навсегда, — сказала она, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Это был жест уважения. Ныне непривычного, но сейчас это казалось правильным. — Я пришла попрощаться. И… выполнить давний долг. Она развернула сверток. Внутри лежал аккуратный кусок дорогого выдержанного сыра, украденного с кухни её Храма. Он источал насыщенный, пряный аромат. — Я помню, вы цените хорошие… э-э-э… сорта, — она протянула ему угощение. Родрик на секунду замер, его нос задрожал, улавливая божественный для него аромат. В его глазах вспыхнул неподдельный восторг. — Марочный чеддер! Пятилетней выдержки, если я не ошибаюсь! — воскликнул он с почти благоговейным трепетом. — Сударыня, вы слишком щедры! Я думал, вам подобное чуждо. Он взял аккуратно кусочек в свои лапки, как величайшую драгоценность. Сирин обдумывала его слова со странным ощущениям горечи. — Я рад, что ваши пути привели вас к силе, — сказал он, уже поглощенный едой, но не забывая о учтивости. — Вы ведь нашли то, что искали? Сирин задумалась. Да, она нашла силу. Бесстрашие. Власть. Но заплатила за это душой. И единственным, кто помнил ее душу до всего этого, был этот говорящий грызун в грязном переулке. Не единственный зверь, что заговорил с ней. Она разговаривала и с кошками, и с собаками, что жили на улицах или были излюбленными питомцами жрецов в храме. И все они вели себя куда человечнее всех ей знакомых людей. Как можно обращаться к ним, как к животным, когда именно они - люди? — Я нашла то, что мне было нужно, чтобы выжить, — честно ответила она. — Спасибо тебе, странная говорящая крыса-аристократ. — Пф-ф, — смущенно фыркнул Родрик, отламывая еще кусочек сыра. — Я просто констатировал очевидное. Вы были сильнее, чем сами думали. Просто вам потребовалось время, чтобы это осознать. Куда путь держите? — В мир. Нести новую веру, — она не стала вдаваться в подробности. — А-а, миссионерство! — кивнул Родрик. — Ну что ж, желаю удачи. Мир полон сломленных существ, жаждущих услышать, что их пороки — это добродетель. Вы будете популярны. В его словах не было осуждения, лишь легкая, привычная ирония. Сирин выпрямилась. Прощаться было тяжелее, чем она думала. Этот переулок и его единственный обитатель были последней ниточкой, связывающей ее с той девушкой, которой она была когда-то. — Прощай, Родди. Береги себя. — И вы, сударыня Сирин, берегите себя, — ответил он, деловито заворачивая остатки сыра в клочок бумаги. — И помните: какие бы одежды вы ни носили и какие бы речи ни держали, внутри вы все та же пташка, что умеет ценить хороший сыр и честное слово. Всего наилучшего. «Надеюсь, что я однажды ещё встречу тебя». Они отправились в путь на рассвете. Две девушки с одинаковыми лицами. Одна — жрица в коже и, пожалуй, черезчур вульгарных вырезах, несущая слово освобождения через грех. Другая — ее тень, живое напоминание о цене обычной жизни. Сирин смотрела на дорогу вперед. Она видела в ней возможность обращать слабых в свою новую веру. Но также, в самой глубине души, она смутно надеялась, что в этом странствии, вдали от Дома, она сможет украдкой, по крупицам, вернуть хоть часть той сестры, которую когда-то потеряла. Не для того, чтобы спасти ее, а чтобы сделать её такой же свободной, как и она. И вера в Оскорбителя принесет им обеим страсть к жизни, такой одновременно отвратительной и прекрасной.