Не важно

Вечер опустился на город бархатным одеялом, расшитым огнями фонарей. В просторной гостиной с панорамными окнами пахло корицей, дымящимся чаем и дорогим кедровым деревом. Здесь, в апартаментах Бреде , царила тихая, почти зыбкая идиллия, которую Кайл боялся потревожить одним неверным словом. Он сидел, поджав под себя ноги, в углу огромного дивана, такой маленький на фоне массивной мебели и еще более массивного мужчины напротив. Бреде отложил планшет с расценками новой закупки и смотрел на Кайла. Его голубые глаза, которые со стороны казались осколками арктического льда, сейчас были мягкими, почти теплыми. Он не улыбался — его лицо с резкими, словно высеченными скульптором чертами, редко меняло свое спокойное, немного суровое выражение. Но для Кайла он был открытой книгой. — Ты опять не доел в обед, — констатировал Бреде. Его голос, низкий и бархатный, не звучал как обвинение. Это было констатацией факта, окрашенной легкой заботой. Кайл покраснел и потянулся за чашкой чая, чтобы скрыть смущение.  — У меня консультации экзаменационные долго были. А потом Ида...  Он замолчал, не желая выносить сомнения лучшей подруги в это свое тихое, безопасное пространство. — А потом Ида что? — Бреде поднял одну бровь. Он знал о настроениях Иды. Знать — знал, но не воспринимал их как угрозу. Он понимал, что со стороны его фигура выглядела как минимум сомнительно. — Ничего, — отмахнулся Кайл, но его большие карие глаза выдали беспокойство. Бреде не стал настаивать. Он молча встал — его высокая, под метр девяносто три, фигура на мгновение заслонила свет от торшера, отбросив на Кайла огромную тень. Но Кайл не испугался. Он никогда не боялся Бреде. Того, что от него исходило — этой невербальной, но железной уверенности и тихой силы. Через несколько минут из кухни донесся аппетитный запах. Бреде вернулся с небольшой тарелкой, на которой дымилась порция пасты с трюфельным кремом.  — Ешь, — он поставил тарелку на низкий столик перед Кайлом. — Пока не остыло. И не спорь. Он сел рядом, и диван прогнулся под его весом. Кайл послушно взял вилку. Он и не думал спорить. Потому что это не было приказом. Это была забота, которую Бреде умел оказывать так ненавязчиво и точно, что отказываться было просто глупо. Он следил, потому что знал — Кайл, увлекшись, мог забыть поесть целый день. Он укутывал его по вечерам в свой огромный, пахнущий им же худак, потому что видел, как Кайл относится к своему внешнему виду, когда второпях забывает все подряд, и совсем не разборчив в погоде, а потом мерзнет и заунывно отголосками грядущей болезни чихает. Он наливал ему не больше пару бокалов вина на вечеринках, потому что знал, что Кайл не умеет пить и потом будет страдать от мигрени. И делал Бремнес это не с показной жертвенностью и не с повелительным тоном. Он просто... заботился. Как дышать. Естественно и необходимо. Кайл ел под его молчаливым наблюдением. Бреде снова взял планшет, но Кайл чувствовал на себе его внимание, словно физическое тепло. — Спасибо, — тихо сказал Кайл, когда тарелка опустела. — Это было очень вкусно. Бреде кивнул, отложил планшет и повернулся к нему.  — Иди сюда. Кайл подполз по дивану и уткнулся лицом в его плечо. Бреде обнял его одной рукой, и Кайл почти исчез в этих объятиях. Он был худеньким, хрупким на фоне рельефной мускулатуры Бреде, даже учитывая, что тот был тоже не сильно плотным в телосложении. Но Кайл мог свернуться, как котенок. Его кудрявые шоколадные локоны мягко терлись о ткань футболки мужчины. — Холодный? — Бреде коснулся тыльной стороной ладони его щеки, затем провел рукой по тонким, почти детским запястьям. — Немного, — признался Кайл. Бреде без слов снял с себя зипку, в которую он уже кутал Кайла десятки раз, и набросил ему на плечи. Ткань была тяжелой, невероятно теплой и пропитанной его запахом — кедра, свежего воздуха и диора. Так, говорила знакомая, мудаки пахнут и абьюзеры. Dior Savage. А Алессандро к духам не цеплялся. У самого сладкие, почти что и не мужские. — Ида сказала, что я не должен тебе доверять, — вдруг выдавил Кайл, уткнувшись носом в воротник футболки. — Она говорит... что ты быстро ко всем остываешь. Что у тебя репутация... Он ждал вспышки, оправданий, может даже насмешки. Но Бреде лишь глубоко вздохнул, его грудь под головой Кайла плавно поднялась и опустилась, а пальцы мягко массировали кожу головы, даже не остановившись. — Ида — твоя подруга. Она права, — произнес он спокойно. — У меня действительно такая себе репутация. И я не ангел. И прошлые отношения... они закончились так, как закончились. Я не буду оправдываться и говорить, что все было иначе. Он замолчал, подумав. — Но я не врал тебе. Никогда. Я не говорил, что я хороший. Я просто... — он искал слова, что было для него редкостью. — Я просто нашел тебя. И хочу заботиться о тебе. Потому что ты, — его рука легла на затылок Кайла, прижимая его еще ближе, — ты мое солнышко. И я не планирую это менять. Кайл закрыл глаза. Все сомнения, все разумные доводы Иды растаяли под теплом его руки и гулким стуком его сердца под ухом. Он не видел того плохого Бреде, о котором все говорили. Он видел только этого. Того, кто готовил ему пасту в десять вечера, потому что знал, что он голоден. Того, кто молча укрывал его, когда он засыпал, пытаясь посмотреть сериал вместе и нагло приватизировал чужую пену для бритья. Того, чья кажущаяся агрессия превращалась в нежность, стоило им остаться одним. — Я не боюсь, — прошептал Кайл ему в шею. — Я знаю, — ответил Бреде. — И поэтому ты здесь. <…> Вечер был тихим, уютным, одним из тех, что казались вырезанными из цельного кутка теплого времени. Кайл, скрутившись калачиком на диване, листал ленту социальных сетей на телефоне Бреде. Он замер, увидев какие-то реакции в чате. Бреде никогда от него не скрывал ничего в телефоне, поэтому решил посмотреть. Мало ли чем там восторгаются. И это были реакции на фото — себя, спящего в коконе из одеяла, с кудрями, растрепанными по подушке. Подпись гласила: «Мой личный источник хаоса и вдохновения. Отдыхает. Наконец-то». Комментарии пестрели. Кто-то умилялся, кто-то язвил: «Бремнес, ты чего это? Серьезно?», «Сколько этому продержаться? Месяц?». Кайл тяжело вздохнул и отложил телефон.  — Они думают, что ты меня используешь, как и все, — тихо сказал он в тишину комнаты. — Как аксессуар. Для пиара. Или просто... чтобы было. Бреде, правивший в это время финансовый отчет, поднял взгляд. Он не стал сразу отрицать, отмахиваться, лишь положил карандаш, задумался. — Знаешь, — начал он так же тихо и обстоятельно, — когда я только увидел тебя... Да. Такая мысль мелькнула. Миловидный, яркий, полный жизни, участник Евро. Подходящий образ для того, кто хочет казаться успешнее. Это был холодный, меркантильный расчет. На секунду. Он посмотрел прямо на Кайла, его голубые глаза были абсолютно прозрачными в своей честности.  — Но это было до того, как ты тогда ко мне подошел и попросил передать соленое печенье, потому что твои руки были заняты стаканом с холодным лимонадом. И ты такой... весь такой неловкий и настоящий. И расчет испарился. Мгновенно. Кайл слушал, затаив дыхание. — Поэтому я не стал играть в эти игры, — продолжил Бреде. — Не стал делать вид, что ты для меня неважен, дистанцироваться, «чтобы тебе же было лучше». Это была бы ложь. И вранье — оно всегда вскрывается и больно ранит. Я решил, что буду честен. Всегда. И в своих постах, и в своих комментариях, и в том, как я с тобой себя веду. Потому что ты этого заслуживаешь. Он помолчал, давая словам улечься. — Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Сложная штука. Но я точно знаю одно: что бы ни случилось, я хочу, чтобы у нас остались теплые и приятные воспоминания. Чтобы ты потом, вспоминая это время, улыбался. А не гадал, что было правдой, а что — игрой на публику. И в этот момент Кайл понял. Он понял, что эту его честность, эту прямоту, которая могла быть безжалостной, он порой просто ненавидел. Ненавидел, потому что она не оставляла места иллюзиям, не позволяла спрятаться за сладкое «может» или «когда-нибудь». Она была как яркий, слепящий свет, который выжигал все тени и показывал все как есть. «Не важно, как долго это продлится»... Эти слова отзывались в нем ледяной пустотой. Он совсем не хотел теплых воспоминаний. Он не хотел, чтобы это стало воспоминанием. Он хотел, чтобы это существовало и длилось. Кайл отвернулся, делая вид, что поправляет подушку, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слезы. Он ненавидел эту его честность. Потому что против нее он был бессилен. — Я понимаю, — прошептал он, чувствуя комок в горле. Бреде смотрел на его согнутую спину, на его пальцы, бессильно вцепившиеся в ткань дивана. Он все видел. И его собственное сердце сжалось от странной, пронзительной боли. Но он не стал ничего добавлять. Не стал смягчать сказанное. Потому что это и была его самая главная и самая тяжелая забота — быть с ним честным до конца. Никогда не занимался такой херней, но пришлось. Даже если эта правда резала по живому. Даже если она пугала. Он просто протянул руку и положил свою ладонь ему на затылок, а потом мягко перевернул и прижал к себе, с любовью подтянув к своей груди. Мягко чмокнул в нос. — Хей, давай слезы оставим все же для счастливых поводов, м?