еще увидимся

4.

До отправления: ???

Волны с яростью разбивались о металл. Ветер со свистом хлестал по воде, ударял по лицу и поднимал кучу мелких соленых брызг, едва не сдиравших кожу. Небо заволокло непроницаемой тучей, точно окно шторой, и мир, казалось, оглох. Остатки самолета — куски фюзеляжа, обломки крыльев и киля — беспомощно раскачивались посреди шторма, то погружаясь под воду, то вновь из нее выплывая. Сириус, опьяненный адреналином, лежал на уцелевшей части обшивки и с горящими от возбуждения глазами греб алюминиевой пластиной-веслом что есть сил. Он должен, должен успеть. Оставалось всего ничего. Они, судя по всему, разбились где-то посреди Индийского океана. Отсюда до австралийского берега, пфф, как известно, рукой подать. Главное пережить первые пару часов. Первые пару часов самые трудные. Дальше — легче. Дальше — штиль. Но чем больше прикладывалось усилий, тем медленнее, казалось, двигался “плот”. Мышцы тяжелели, отказывались шевелиться, и если и сокращались, то с таким трудом, словно преодолевали многотонное сопротивление. Еще немного. Совсем чуть-чуть. Каких-то 200 км к юго-востоку. Вода бурлила, кипела, подогреваемая гневом ветра, забивала глаза, глотку, легкие, и Сириус плевался и захлебывался, чувствуя жжение во рту и в носу, перекатывая на языке крупицы соли. “Я доплыву, обязательно доплыву”, — думал он, дерзко скалясь. — “Ты только дождись. Ты только не забывай про меня”. Не оставляй тут одного — барахтаться и тащиться на дно. “Не выбрасывай раньше времени за борт”. В конечном счете, это жестоко: грести вперед, и грести, и грести, лишь для того, чтобы океан отбросил тебя назад, точно щепку, и друг, к которому ты спешил, так и не дождался твоего возвращения. “Ну нет! Мы еще увидимся. Непременно увидимся”, — обманывал себя он. К Сириусу приближалась огромная — высотой метров десять-двенадцать — волна. Он задрал голову (пришлось изрядно выгнуть шею) и обреченно сглотнул. Вероятно, через пару минут он умрет. Удар такой силы человеку точно не выдержать. Тем обиднее прощаться с жизнью… Сириус слышал — слышал в стрекоте ветра и в утробном гуле воды — слышал, как Джеймс зовет его, как кричит и как вместе с криком посылает свое отчаяние. “Борись, борись, борись”, — с методичностью раскачиваемой воды. — “Я буду ждать, ждать, ждать”, — эхом сквозь буран непогоды.   Но Сириус больше не верил. Не верил, что спасется, как бы яростно ни греб обломком-веслом — преодолеть волны времени никому еще не удавалось — и уж тем более не верил, что голос друга и впрямь доносится до него — из них двоих тонул он один. Из них двоих Джеймс всегда лучше плавал.  “Прощай”, — вот что следовало кричать. — “Прощай, жизнь! Прощай, Джеймс! Мне за тобой не угнаться”. И Сириус крикнул, в тот последний момент, когда пасть волны неумолимо захлопывалась над ним, а темнота становилась темнее, крикнул, как если бы друг все-таки мог его слышать: — Я скучаю. Пиздецки скучаю, — без всякой надежды, покрепче вцепившись в обшивку, — И я люблю. Пиздецки люблю. Как еблан. На этот раз ветер ничего не ответил. Загробная жизнь встретила его приятным остужающим бризом, слабой фиолетовой подсветкой, впрочем, лихорадочно мигавшей, крайне удобным ортопедическим матрасом и протяжным звуковым сигналом, подозрительно напоминавшем будильник. Задыхаясь, Сириус распахнул глаза, инстинктивно поднялся, растирая ладонью грудь, и больно ударился обо что-то затылком.  — Ау бля-я-ять! — простонал он, с недоумением осматривая пространство вокруг. Это был уютный компактный гроб метр на два. В ногах — видимо, захороненный вместе с ним по древнесаксонским обычаям — покоился рюкзак. На крючке — тоже сюда для чего-то вмонтированном (“чудеса прогресса не иначе”) — висела кожанка. На подушке виднелся отпечаток его головы. Сириус стукнул по потолку. — Что за нахуй?! — взбесился он, — Как отсюда выбраться? —  заколошматил он по всему, до чего мог дотянуться. — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ БЛЯТЬ!!! — в итоге заорал он, а) спросонья испытав сильнейший приступ клаустрофобии и б) всерьез полагая, что на кладбище найдется хоть один несуеверный могильщик и достанет его из-под земли. Трепыхаясь как птица в клетке, обороняясь как загнанный в угол зверь, сопротивляясь судьбе с самоотверженностью жука, перевернувшегося на спину, его конечностям (без участия мозга) удалось-таки попасть по электронной панели, нажать на значок замка и автоматически раскрыть изнутри неподатливую крышку гроба. Яркий электрический свет ударил прямо глаза, и Сириус, ослепленный и дезориентированный, свалился со второго этажа капсульного отеля. В аэропорту Шанхая. Прямо на пол. Носом в плитку. Обеспокоенные сотрудники на ломаном, едва понятном из-за сильного китайского акцента английском, спросили про его самочувствие. Сириус молча поднял палец вверх, посмотрел на табло прилетов и вылетов (его рейс только что отложили еще на 4 часа), вздохнул и с расстановкой достойной метронома принялся биться лбом о кафель.

3 ноября. 15:02. До отправления 4 часа 18 минут

— Лучше б я на своем мотоцикле поехал, — ныл Сириус, с презрительным выражением наблюдая, как осторожно Бенджи выкручивает педаль газа. — Кто выдавал тебе права? Твоя бабка?  Машина, пукнув выхлопными газами, неторопливо тронулась. Точь-в-точь как престарелая миссис Фенвик. — Ха-ха-ха, — “посмеялся” Бенджи, растягивая в стороны губы. Исключительно ради приличия. По инерции тела. — Щас обоссусь с твоих панчей. Тут ограничение скорости, умник. Ехать быстрее я при всем желании не смогу. Сириус закатил глаза. Помолчал секунду, пытаясь смириться со своим положением, но проиграл и тоном, не знавшим компромиссов, предложил: — Я поведу. Бенджи издевательски покивал головой. А вместе с ним и Манэки-нэко, восседавший на водительской панели. — Во-о-от. Молодец, Сириус. Так держать. Уже смешнее. Еще немного практики и, уверен, цирковое училище с радостью тебя примет. — Я серьезно. Пересаживайся. Не-то такими темпами мы хуй куда доедем. Бенджи размеренно повернул направо. — Чего ты хочешь? Штрафа? Ареста? Лишения прав? Это легко устроить. Причем где угодно. Рекомендую места за пределами моего автомобиля. Сириус хмыкнул. — Вы такой остроумный, месье сарказм! Не хотите ли сходить на хер? Бенджи, не отводя глаз от дороги, выгнул бровь. — На ваш, осмелюсь предположить? Простите, не интересует. Уже был. Пока хватит. — Да тебя никто и не звал, ебантяй, — Сириус выдал шутливый подзатыльник. Затем, воспользовавшись замешательством, схватился за руль. Машина дернулась в сторону и чуть не врезалась в столб. Бенджи закричал: — Совсем больной? Убери руки! Но Сириус, хохоча, перелез к нему на колени, дотянулся длинной ногой до педали и надавил на газ поверх водительской туфли. Бенджи, как и полагается, пискнул от боли. Машина же, как и полагается, ускорилась. Да так резко, что чуть не впечаталась в багажник белого мерса перед ней.  — Смерти нашей хочешь?! — истерил черепаха-водитель. — Слезь!  — Сам ты слезь. Мы меняемся, — невозмутимо отвечал Сириус и продолжил карабкаться по Бенджи, как макака по пальме. — Сумасшедший ублюдок, — ругался Бенджи, пихаясь. Сириус, отпихиваясь, ржал. Машина вихляла от бордюра к бордюру в такт произведенным ударам. — Конченый идиот! — Зачем так грубо? Двигайся молча, Бендж! Старшим надо уступать! Он был старше всего-то на год. — Да съеби ты уже! — Бенджи крепко приложил Сириуса локтем. Сириус в отместку укусил его за плечо и ударил коленом в пах.  Раздался жалостливый волчий вой. В глазах оппонента, должно быть, потемнело. Однако, (чудом и почти вслепую) ему удалось припарковаться на обочине, включить аварийку и вывалиться из машины на тротуар. — Я понял. Ты меня ненавидишь, — плакал он, сжимая ноги. — Если хочешь меня убить, так и скажи. — Я хочу, чтобы ты вел быстрее! — отвечал Сириус, как можно удобнее устраиваясь за рулем. Ситуация наконец-то вернулась под его полный контроль. (Так он, по крайней мере, думал). — Запрыгивай, чего разлегся? Кряхтенье, вздох. Щелчок ремня безопасности. Рык заведенного мотора. Бенджи поднялся, отряхнулся и, как человек с запущенным стокгольмским синдромом, сел в пассажирское кресло. Хлопнула дверь. Заскрипели шины. Ограничение скорости осталось далеко позади. Ехать быстро, впрочем, предстояло недолго.

Два года назад…

Джеймс — так уж сложилось исторически — тоже не был любителем погонять. К концу поездок на мотоцикле он, как правило, вытирал со лба пот и оглядывал себя таким недоверчивым взглядом, словно не до конца понимал, каким образом сохранил все конечности на местах. Сириус же улыбался как дьявол. — Что, укачало? — с веселым прищуром спрашивал он. Джеймс, как правило, фыркал и нагонял браваду.  — Мог бы ехать и побыстрее. — Уверен? А по-моему ты и без того весь трясся. Еще и держался за меня так крепко, что я чуть легкие не выплюнул. Подобные обвинения Джеймс встречал насмешливой ухмылкой и загадочным взглядом. В минуты, подобные этой, Сириус почти верил, что другу тоже всего лишь хотелось посильнее прижаться к нему и обвить руками за торс. Они съехали из дома Поттеров буквально неделю назад и сейчас активно занимались обустройством своей новой берлоги — компактной квартиры в шумном, преимущественно студенческом районе. Питера и Ремуса с ними не было. Они, как простые (то есть, нищие) смертные, предпочли ютиться в общаге и не переплачивать за аренду. Что ж, их право. Не у всех есть дядюшкино наследство, которое жжет карман. Но те, у кого оно все-таки было, чуть ли не танцевали от восторга, предвкушая совместный быт и веселые вечера без занудного родительского контроля. Сириус с Джеймсом (в основном, придется признать, под дудку Джеймса) суетились с самой первой минуты — как только зашли в квартиру и обнаружили ее совершенно пустой: ни холодильника, на шкафа, ни матраса, ни (что задело Сохатого больше всего) телевизора, чтобы с баночкой пива в обнимку смотреть футбольные матчи. — А если бы сегодня проходил чемпионат мира? Ну как так можно-то, блять?! Пожалуй, неудивительно, что с тех пор суммы на их банковских счетах лишь уменьшались. Другу требовалось все и сразу, немедленно и сию же секунду: от симпатичного торшера без лампочки до детского пледа с танцорами-кошками. На вопрос “зачем?” он восторженно задвигал что-то вроде: — Вос-по-ми-на-ния, Бродяга. Я чувствую их в каждом предмете! — впервые изучал ассортимент барахолки друг. — Здесь люди! Здесь их представление о прекрасном, — вращая в руках на редкость страшную куклу. — Здесь чья-то жизнь… — осматривая пыльный гобелен с изображением пьяного баяниста. “Да уж. Жизнь.” (Гобелен они тоже купят). Но по-настоящему смысл его слов — во всей их жестокости — дойдет до Сириуса лишь через год, когда Джеймс соберет чемодан и в последний раз хлопнет дверью. Тогда он поймет, какие воспоминания хранятся в каждом предмете. Примерно тогда же он поймет зачем люди вообще избавляются от вещей и с глаз долой относят на барахолки. Но по эту сторону времени Сириус терпеливо притаскивает в дом всякий хлам и даже не предполагает, с какой яростью и с какими уродливыми слезами будет распихивать их все по пакетам и прятать в опустевшей комнате Джеймса. Того самого Джеймса, битый час торговавшегося с мужиком за потрепанный жизнью (и продавленный толстыми жопами) диван. Торг, причем, шел причудливым образом: Джеймс вместо того, чтобы сбавлять цену, наоборот, всячески ее завышал. И завышал до тех пор, пока жадность не одержала победу над принципом (или что там еще удерживало собственника от продажи), и диван, в результате утомительной сделки, не сменил (“наконец-то”) владельца. Теперь Джеймс и Сириус занимались тем, что пыхтя, кряхтя и рискуя заработать пупочную грыжу перли покупку на второй этаж. — Скорее! Хватай за другой конец, — командовал Джеймс.  — Сейчас. Погоди, — отвечал Сириус, помогая поднять диван и чувствуя как болезненно напрягаются жилы. “Черт”. Вся эта затея не нравилась ему с самого начала. — Лучше б… продолжали… спать… на… на надувных матрасах, — ворчал он, — Они… хотя бы… не весят… тонну.  Джеймс хихикнул. — Мне кажется там сокровище в подушки зашили. Прикинь, вспарываем обивку, а оттуда горсть золотых монет? — восторженно и практически без отдышки фантазировал друг. Раздражали (и восхищали) как его оптимизм алкаша, так и выносливость спортсмена. — Боюсь… в таких… местах… прячут… только… трупы, — цинично отвечал Сириус, и друг заржал, едва не споткнувшись о ступени. Наконец, (по ощущениям: спустя вечность) они водрузили диван в центре гостиной-столовой-кухни, или, по дипломатичному замечанию Ремуса, универсальной комнаты “три-в-одном”. Сириус в изнеможении на него приземлился. Причем, ровно в лунку продавленную чьим-то габаритным задом. Джеймс замер напротив. В его руках почему-то был нож. — Вспарываем? — спросил он. Сириус напрягся. — Кого? Меня? — Да нет, бля. Диван. Сириус расслабился. Посмеялся, закинул одну ногу поверх другой. Но Джеймс, вопреки ожиданиям, не уходил и выжидающе тряс острием. — Ну? Подвинешься? — А. Стоп. Ты серьезно? Рассчитываешь найти пиратский клад? — Давай просто попробуем, — с вменяемым видом предлагал безумные вещи друг. — Просто попытаемся. Посмотрим, что будет. Потом, в случае чего, обратно зашьем. Сириус, высоко вскинув брови, покачал головой. — Температуру давно мерил? Ты, кажется, перегрелся. Джеймс закатил глаза. Назидательно задрал нож, точь-в-точь как указательный палец. — Не проверим - всю жизнь жалеть будем, — сказал он. В интернете в конце таких фраз обычно пишут “Конфуций”. — Поверь, этот диван столько не продержится. — Тем более давай вскроем его прямо сейчас! Вскроем… Ну да… — Вскрывают почтовые посылки, Сохатый.  — Пфф! Сказал кто?  Эту карту крыть, как всегда, было нечем. Сириус со вздохом поднялся. Джеймс с хрустом вонзил в обивку нож. Диван — несчастный пациент без анестезии — пронзительно стонал и сопел. Органы — куски синтепуха — беспомощно белели, выпрыгивая из-под лезвия кухонного скальпеля. — Пиздец, — вдруг заключил хирург, добравшись до опухоли в середине матраса. — Глянь, — извлек он из анатомических глубин какой-то пакет и истерически расхохотался. Пакет был наполнен травой. — Как… Ч-чего?.. Да тут больше чем на полфунта, — (иными словами: дохуя) ошарашенно прокомментировал Сириус, взвешивая находку в ладони. —  Нас посадят, да? Джеймс пожал плечами. — Только если узнают, — беззаботно ответил он и выдал потрясающее: — Курнем? Подобные предложения обычно делят жизнь на “до” и “после”. Сириус ответил: — Да, почему бы и нет. Честно говоря, Сириус пробовал марихуану впервые. Он и сам не знал, как так вышло. Джеймс — футболисты в раздевалке перебирают разные способы расслабления — был чуть более опытным пользователем. Но только чуть.  Конечно, все полфунта они так и не выкурили и остатки (то есть практически не тронутый пакет) на первой же вечеринке отдали каким-то университетским ценителям, поклявшись раз и навсегда отныне и впредь придерживаться исключительно здорового образа жизни. Но в тот вечер эта возвышенная идея до них не снизошла. Отчасти (или же во многом) она была вдохновлена случившимися в ее отсутствие событиями. Они раскинулись на драном диване, передавая друг другу скрученный кое-как косячок, и наблюдали за расплывавшимся потолком. — А знаешь, что самое забавное? — спросил Джеймс. — Мм? — Сириус как раз делал новый затяг, стараясь не думать, что губы друга только что сжимали ту же бумажку. — Я знал, что в обивке наркота. Сириус уже ничему не удивлялся. Он лениво вскинул бровь, передавая косяк, и спросил: — Откуда? Джеймс самодовольно подмигнул. — Были какие-то намеки со стороны того мужика. Не заметил? Плюс, по нежеланию продавать. Он, видимо, ждал конкретного покупателя. — То-то так задирал цену. Чтобы ты больше заплатил. — Угу. Бля, — Джеймс, усмехаясь, потер переносицу, — надеюсь, нас не прирежут. — Да ладно, — отвечал Сириус. — Пускай для начала найдут. Их ноги были переплетены, лица близко-близко, так что кожу щекотало чужое дыхание. Сириус закинул руку Джеймсу за голову, и Джеймс устроился на ней, как на подушке. Его взъерошенные волосы кололи щеку. Напряжение волнами покидало тело, и Сириус не знал почему: то ли от пьянящей близости друга, то ли от наркотического действия травки. Причины, однако, представлялись неважными. Многое представлялось неважным: тревоги, стеснение, инстинкт самосохранения — в общем-то, практически всё.  И это развязывало руки. Так как никогда раньше. Сириус укусил Джеймса за ухо — просто потому что мог дотянуться — и Джеймс  рассмеялся. Сириус выдохнул дым в его приоткрытый рот — просто потому что взбрело вдруг в голову —  и друг, не переставая хохотать, закашлялся. Наконец, Сириус мягко (хотя руку жгло так, будто он касался костра) принялся очерчивать его плечо пальцами — просто потому что хотелось, чертовски хотелось быть ласковым — и любимый молча ему позволял. Джеймс выглядел расслабленно — его глаза чуть прикрыты — и по-домашнему — в растянутой футболке и спортивных штанах — и идеально, совершенно идеально, устроившись у Сириуса в объятиях: уткнувшись носом в шею, положив руку на грудь, а ногу перекинув через бедро. — Хочешь секрет? — шепнул друг. Его шепот царапнул и поднял мурашки. — Только слушай внимательно. Повторю лишь однажды. Сириус пожал плечами, изображая безразличие как и всегда. Но сердце — его одно не обманешь — пропустило удар, и Джеймс, если только он не идиот, не мог этого не заметить. Все его лицо изменилось: вытянулось и сделалось невероятно торжественным, как у иных на свадьбе или похоронах, и он выговорил, хотя язык на крутых виражах заплетался: — Из миллиар-рдов людей, вот прям из всех, что только есть на планете, миллиар-рдов семь-восемь, представил? Вот из них всех-всех-всех, — “всех-всех-всех” повторял он еще и еще и так пока не устал, — я в-всегда буду выбирать тебя. Вот прям. Же-ле-зо-бе-тон-но, — произнес он с особой старательностью, потряхивая тлеющим косяком. — Ты номер один, Бродяга. Вот прям. На са-а-амом верху, — он задрал руку в качестве иллюстрации. — Эверест не так высоко, как ты. Окей? — Окей, — прохрипел Сириус, вдруг потерявший голос, и глубоко затянулся. Затем потушил окурок о диван. — Хочешь встречный секрет? — Настроение было упадническим. Разумеется, Джеймс закивал. “Ну еще бы”. Сириус безрадостно улыбнулся. Казалось, марихуана ведет его на эшафот. У него не было ни сил, ни желания сопротивляться. Он вздохнул (с похожей преамбулой сдирают с раны пластырь) и сказал: — Я влюблен в тебя с тринадцати лет. Джеймс завис. Шестеренки в его затуманенной голове, видимо, вращались с предельной скоростью. Наконец, он отстранился (Сириус боялся пошевелиться) перевернулся на спину (кровь стыла в жилах), закрыл лицо руками (немели кончики пальцев) и… прыснул со смеху, пуская в разные стороны слюни. — Бля-я-я-я — было его ответом. — Ты чего так пугаешь? — пихнул он Сириуса локтем в бок. — Я почти купился, Бродяга! — последовал вздох облегчения: преувеличенное протяжное “фу-у-ух” и смех, смех, смех, пока в уголках глаз не проступили слезы. Сириус жадно, неотрывно за ним наблюдал. Наблюдал, как тот извивается, головой все еще лежа на его руке, и как взбивает ногами воздух — до того сама идея быть влюбленным в него представлялась ему уморительной — и думал о первом поцелуе, о музыке, о лете в доме Поттеров… о том, как всё его чувство (огромное, таким оно когда-то казалось) помещается в одном коротком смешке — недоверчивом, презрительном: “Ха!” — Я не шучу, — со всей серьезностью сказал он. — Я люблю тебя. Джеймс снова замер. Вытер слезы и посмотрел на него, выгнув бровь. — Я тоже, Бродяга. Полюбил как только увидел, — сказал он, приложив к сердцу руку, и вновь захохотал, словно под действием веселящего газа. — Как только ты харкнул Снейпу на обувь, за то что тот назвал меня тупым качко-. Сириус заткнул его поцелуем. Раз уж рана (“один хер”) гниет, то он выдавит весь гной до конца. Губы Джеймса были растянуты в улыбке и оставались мучительно неподвижны. Сириус покрывал их настойчивыми, отчаянными поцелуями, не находившими никакого ответа: ни сопротивления, ни поощрения, ничего. С таким же успехом извращенцы (Пигмалион) целуют статуи. Сдавшись, Сириус отстранился. Джеймс поправил очки. — Любишь, значит? — спросил он и прозвучал подозрительно трезво. Близость его тела вместо приятной в миг сделалась обременительной. Говорить не хотелось. Да и что тут скажешь? — Я обкурился, — единственный разумный ответ. — Я тоже, — с облегчением поддакнул друг. Время шло. Потолок продолжал расплываться. С утра Джеймс первым делом объявит (и, по мнению Сириуса, слишком уж радостно), что “не помнит ни черта”.  — Прикинь? С момента как затащили диван, башка как в тумане, Бродяга! И, хотя между ними ничего не изменится, Сириус поймет, что это наглая ложь. И, поняв, тоже сделает вид, что: — И у меня. И у меня все как в тумане, Сохатый.

3 ноября. 17:11. До отправления 2 часа 9 минут

— Стоп-стоп-стоп, — Сириус ударил по рулю и стал ближе к истерике, — что значит “впереди еще одна пробка на десять баллов”?! — А я думал, английский - твой родной язык, — отвечал Бенджи, с мрачным видом рассматривая протяженную ярко-красную линию на навигаторе. — Это значит, что дела наши плохи. Мы тут, походу, застряли до самого аэропорта. Девять с половиной миль. Пятнадцать километров. Десять баллов! (и ради этого они два часа ехали в обход). “Ебучая М25.” Пробка в ней кармически неизбежна. Сириус прижал к губам кулак. Кулак затрясся от злобы. Колоссальная выдержка уходила на то, чтобы не стукнуть им по окну.  За окном в соседнем ряду со скучающим выражением лица лежала на руле дама. Заметив Сириуса, она подняла глаза к потолку, мол, “ну и пиздец, да?”, а затем подмигнула.  Сириус фыркнул и с пренебрежением отвернулся. Справа раздался обиженный сигнальный гудок. Сириус, стиснув зубы, надавил на свой с удвоенной силой. Назло ему ответили еще пару машин. Сириус застонал. — Да не парься ты так. Не опоздаем, — неубедительно убеждал Бенджи (в первую очередь себя), насилу отдирая от гудка пальцы Блэка. Зря, однако, он подал признаки жизни. Сириуса, и без того сдерживавшегося чересчур долго, разорвало.  — Ты же ЗНАЛ, — заорал он, — ЗНАЛ, так же хорошо как и я, что по Лондону на машине хуй доберешься! И поэтому все всё время опаздывают! И поэтому выезжают заранее на сто часов! Знал или нет?! — Знал… — Тогда какого черта ты меня похитил?! — Ну… формально, это не было похищением. — Даже не начинай! — Окей… окей, сорян. Со-рян. Признаю. Я облажался! — Бенджи поднял руки вверх. — Но не все потеряно. Самолет еще не улетел. Времени в запасе дохуеллиард, — “это он так 2 часа обозвал?” — Так что все в ажуре. В шоколаде, я бы сказал. — Как же у меня раскалывается от тебя голова… Сириус закрыл глаза. Откинулся на спинку кресла. Задумался о высоком — облаках, двенадцати часах полета и гостеприимных объятиях Канберры, которых ему не видать, — и почти что поймал ту самую медитативную волну, позволявшую разуму отключаться и свободно перемещаться вне тела, пока Сириус творит хуетень, как новая мысль пронзила  точно игла. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на ничего не подозревавшего Бенджи, выстукивавшего по бардачку ритм, и спросил: — А пешком отсюда сколько? до аэропорта? — Час-полтора, наверное, — ответил Бенджи, зевнув. — А что? Сириус, стоило сей обнадеживающей информации достичь синапсов головного мозга, за одну секунду сделал три вещи сразу: выхватил с заднего сиденья рюкзак, пафосно хлопнул дверью и не попрощавшись, то есть по-английски, начал пеший маршрут вдоль набитой битком эстакады. Чемодан остался в багажнике. Зря он вообще его собирал. Да еще и на две недели заранее. — ЕБАНУЛСЯ? — кричал Бенджи вслед. — Так быстрее, — отвечал Сириус, лавируя между машин. Удивленные водители (плюс Бенджи) провожали его недоуменными взглядами. Сириус, однако, не смущался и не обращал на них никакого внимания, полностью слившись с ролью сумасшедшего странника. Тело шествовало само по себе и совершенно не знало дороги. Поход с самого начала отдавал обреченностью. Свободный разум все еще путешествовал отдельно и параллельно размышлял о возможности урвать билет на следующий рейс. Он чувствовал себя пилигримом в пустыне. С небольшими отличиями — вместо каравана верблюдов перед глазами тянулись длинные цепочки машин, а вместо египетских пирамид он мечтал увидеть другое чудо света — гребаный пятый терминал. Желательно 5А. Желательно с главного входа.  Не так уж и много ему было надо. Протискиваясь между автомобилями, Сириус старался никак себя не оценивать (ни в коем случае не принимать от водителей милостыню!) и уж точно не отсчитывать время, которого все равно не остановить. Он был уверен, что не успеет. И все равно срывался на бег. Он знал, что Джеймс сейчас сладко спит (“на их часах 1:11”). И все равно ждал от него сообщения. Он не сомневался в том, что ведет себя как идиот. И все равно, все равно, наперекор знакам, Бенджи, М25 и километровой пробке, готов был идти до Австралии пешком. Если понадобится. Если придется.

3 ноября. 17:27. До отправления 1 час 53 минуты

Чем непроходимее становился путь, тем сильнее овладевала Сириусом злая решимость. Он перепрыгивал через капоты, к чрезмерному негодованию водителей, и задерживал и без того чахлое движение, перебираясь на другую сторону дороги, и класть, класть на все хотел — один черт ничто из сегодняшнего дня (кроме, конечно, сего маршрута до “Мекки”) не имело особого смысла.

3 ноября. 18:02. До отправления 1 час 18 минут

Решимость потихоньку сменялась паникой. В воображении Сириуса самолет уж пролетал над берегами Марселя, Тосканы и Генуи… 

3 ноября. 18:33. До отправления 47 минут

Наконец-то в поле зрения забрезжил аэропорт. Со спринтерской скоростью Сириус взбирался по эскалаторам…

До отправления 45 минут

…лифтам…

До отправления 30 минут

  …толкался в очередях на контроле…

До отправления 20 минут

И наконец на пути к третьему выходу увидел красные буквы горевшие на табло: Посадка на рейс QF-98 заканчивается через 5 минут. “Блять”… Как же ему не везло… До чего же испорчена была его карма…

До отправления: ???

Бутылка кока-колы — с невинной наценкой процентов в триста — застряла в автомате. Аккурат между стеклом и пружиной. Идеально по горизонтали. Вопреки известным со времен Ньютона законам гравитации. Сириус громко протяжно застонал и пнул автомат ногой. Тот даже не шелохнулся. Тогда Сириус принялся яростно стучать по нему кулаком. Кока-кола силе притяжения не поддавалась. Зато (или “увы” — тут как посмотреть) поддался автомат. Только по воле провидения Сириус успел увернуться, прежде чем тот поцеловал пол. Драматично. Стеклом вниз. Раздался треск. Полетели осколки. С цепей сорвались стражники ада (они же злые сотрудники). В аду (он же аэропорт) зазвучал ломаный (хотя, вероятнее, матерный) англокитайский. Так, вместо кока-колы за пять долларов (грабеж!) Сириус получил штраф на десять тысяч юаней. В Шанхае все жестко. “И чудовищно дорого.” Однако, Сириус решил не смущаться и не терять свободу воли. По прошествию приличествующих 5 минут, пока зарождался план и пока его скучающий взгляд блуждал по прериям аэропорта, он отправился попытать счастья с автоматом для кофе. Тот, благо, оказался сговорчивее и послушно выдал двойной эспрессо. Правда, в числе доступных для добавления сиропов почему-то не числилась успокоительная порция виски. “Странно…” На трезвую голову пребывание (или, как сказал бы Сириус, заточение) здесь не вывезешь. Его непременно нужно чем-то запить. Он обратился за помощью в ближайший ресторан. За миллилитр виски с него содрали стоимость полной бутылки. Поглощая крепкий кофе без сиропов, сахара и с пикантной ноткой в виде капли дорогостоящего алкоголя (бонус: бумажный стаканчик с глупой собакой, высунувшей язык) Сириус неторопливо, вальяжно расхаживал по своим новым владениям — залу ожидания — и осматривал будущих пассажиров того или иного воздушного судна так, как, должно быть, феодалы осматривали своих вассалов — с неистребимым фамильным высокомерием. Ему было скучно до чертиков. Скучно настолько, что дергался глаз. (Хотя, возможно, реальной причиной служила ударная доза кофеина). Телефон молчал. Интернет не грузил. Книг вне универа (да и в самом универе, раз уж на то пошло) Сириус не читал. Короче, положение его было безвыходным: из развлечений только игры больного разума. “Позвони. Пожалуйста, позвони”, — повторял он как мантру. — “Тут скучно. И мне тебя не хватает”. Позвони. Позвони. Позвони. Пройдя зал ожидания от начала и до конца — от пятьдесят восьмого гейта до девяностого и полностью выпив кофе — его рассеянный взгляд зацепился за массажное кресло.  “О!” Сириус немедленно на него сел. Оно мягко прогнулось под ним, адаптируясь под форму тела. А еще оно заскулило — и скулило все громче и громче по мере того, как текли секунды — “Не занимайте кресло без оплаты! Спасибо, пора внести оплату за массаж! Не занимайте кресло без оплаты! Спасибо, пора внести оплату за массаж! НЕ ЗАНИМАЙТЕ КРЕСЛО БЕЗ ОПЛАТЫ! СПАСИБО, ПОРА ВНЕСТИ ОПЛАТУ ЗА МАССАЖ! НЕ ЗАНИМАЙТЕ КРЕСЛО БЕЗ ОПЛАТЫ! СПАСИБО, ПОРА ВНЕСТИ ОПЛАТУ ЗА МАССАЖ! НЕ ЗАНИМАЙТЕ КРЕСЛО БЕЗ ОПЛАТЫ! СПАСИБО, ПОРА ВНЕСТИ ОПЛАТУ ЗА МАССАЖ!”  Последнее проорало так громко, что прошлось даже Сириусу по мозгам. Оплачивать он естественно не собирался. Нет. Что он, лох какой-то? И так уже должен десять тысяч юаней аэропорту. Банковская карта благоразумно осталась лежать в кошельке. Сириус придумал кое-что получше. Он надел наушники, включил режим шумоподавления и выкрутил громкость на полную. Спустя секунду в ушах приступила к разрушению стен Майли Сайрус. We kissed, I fell under your spell A love no one could deny “Сука, как же похоже на мою жизнь!” — утирал Сириус воображаемую слезу. Люди, сидевшие рядом, его сантиментов не разделяли и косо (то есть, со злобой и ненавистью в глазах) на него поглядывали. Don't you ever say I just walked away I will always want you — обращался Сириус к призраку Джеймса. Кресло же просто орало, не обращаясь ни к кому в отдельности. Соседи жестами намекали либо встать и пересесть на бесплатную жесткую скамью, как каторжанину на нары, либо же оплатить массаж. Сириус мастерски их игнорил. I can't live a lie, running for my life I will always want you “Слышишь, Сохатый?” Какой-то наиболее смелый попутчик потыкал Сириуса в плечо, указал на кресло, наушники и произнес, наверное, что-то вроде: “вы очень мешаете, будьте добры поднять зад и съебать”. Но, к сожалению для всех, кто был поблизости, жопы Сириуса не было в аэропорту. Его жопа парила на волнах воображения. Или, если выражаться попроще, давно обнимала голышом стальной шар. I CAME IN LIKE A WRECKING BALL I NEVER HIT SO HARD IN LOVE — заорал Сириус, расчувствовавшись и ударив в грудь кулаком. Обращавшийся к нему мужичок вздрогнул от неожиданности и по инерции отшатнулся назад. Кресло — эмпатичное механическое создание (возможно, тоже пережившее за свою жизнь не один трагичный разрыв) — подпевало на свой манер: НЕ ЗАНИМАЙТЕ КРЕСЛО БЕЗ ОПЛАТЫ! СПАСИБО, ПОРА ВНЕСТИ ОПЛАТУ ЗА МАССАЖ! ALL I WANTED WAS TO BREAK YOUR WALLS НЕ ЗАНИМАЙТЕ КРЕСЛО БЕЗ ОПЛАТЫ! ALL YOU EVER DID WAS WRECK ME СПАСИБО, ПОРА ВНЕСТИ ОПЛАТУ ЗА МАССАЖ! YEAH, YOU, YOU WRECK ME!!! — кричал Сириус Джеймсу в лицо. Вымышленный Джеймс плакал и молил о прощении. Вымышленный Сириус раз за разом разбивал его слезливое изображение то шаром, то молотком. Изображение, впрочем, немедленно собиралось обратно. — Вы сдурели, господин? — побеспокоился о его самочувствии все тот же неизвестный. Сириус отмахнулся от него, продолжая петь вместе с креслом. — Может, вызвать психкарету? — предложила идейная женщина с чихуахуа в сумке. Сириус успел подумать, что психкарета не помешала бы ее пучеглазой собаке. Питомица была перепугана настолько, что крохотное тельце тряслось, а горло лаяло без остановки. Даже ее проняла Майли Сайрус. Сириус чувствовал — скоро ему подпоет весь аэропорт. Нужно только чуть-чуть поднажать. Его способом поднажать стали прыжки (светового сканера или диско-шара на дне рюкзака не завалялось) — он встал на сиденье массажного кресла, развел руки в стороны, как Христос в момент распятья, и запрыгал по ряду кресел, каждое из которых успевало издать легкий писк. WRE_E_E_E_ECK ME-Е-Е-Е! Когда последнее кресло было преодолено, трек закончился и оставалось лишь феерично спрыгнуть на пол, его встретили все те же тюремщики (они же сотрудники) и (уже знакомый) матерный англокитайский. Сириус был уверен, если его рейс отложат еще на десять часов, он и сам на нем заговорит. Причем не хуже носителей. Сотрудники были уверены, что если бы в аэропорту существовали обезьянники, то Сириуса непременно бы туда посадили. Возможно, первым за всю историю перелетов. И, увы, не только за порчу имущества. Далеко, далеко не только из-за нее…

3 ноября. 19:19. До отправления 60 секунд.

Время, мягко говоря, поджимало. Начинался обратный отсчет. Оставшиеся пару (“четыре, три два, один”) секунд жестоко били по нервам и пульсом стучали в висках. “Посадка на рейс QF-98 завершена” — безжизненным голосом объявила  женщина. Так, наверное, говорят боги: с той же степенью безучастности и такой же долей неестественности, переводя на все языки мира одновременно — от английского до креольско-гваделупского — “посадка завершена, посадка завершена”. — Сожалею, сэр, но посадка завершена, — вторила богам представительница авиакомпании. Сириус слушал ее, таращась как полоумный. — Я спрашиваю не про это, — общался он с ней как с умственно отсталой. — Я спрашиваю: улетел ли самолет?  — Еще нет, сэр, но… Вы куда ломанулись! Туда нельзя! Сириус резким движением и широким прыжком миновал пропускной пункт и со всех ног спускался по лестнице. Девушка мчалась за ним, но форма — узкая юбка и каблуки — явно мешала и сковывала движения. Сириус мысленно поблагодарил мир за сексизм. — Стойте! Нельзя! По правилам авиакомпании… — задыхалась она, пытаясь поспеть. К прискорбию шанхайских сотрудников, Сириус об этих правилах так ничего и не узнал. Сожалел он об упущенной возможности не слишком сильно. Они с Джеймсом правил никогда особо не соблюдали. Почему-то все время оказывалось, что куда выгоднее их нарушать. Например, как сейчас. По крайней мере, Сириус на это надеялся. Очень и очень надеялся, что спешит на рейс, а не за решетку. Шансы 50/50.   Он выбежал на взлетно-посадочную полосу и наудачу кинулся вслед за подъезжавшим к какому-то самолету автобусу. Представительница сломала каблук и безнадежно отстала. Ошарашенный водитель со всей дури нажал на гудок. (Словно перепугался, что Сириус бросится ему под колеса). Мужики, устанавливавшие трап, растерянно переглянулись и решили ничего не предпринимать, а не спеша, спокойно и из первых рядов досмотреть разыгрываемый спектакль. Что ж, театралов видно издалека. Кто знает, может, они признали в Сириусе выдающийся актерский талант и попросту не смогли препятствовать исполнению его главной роли — роли сумасшедшего пассажира, который на все опоздал. Даже на начало первого акта. Удивительно, но никто его не задерживал. Никто не препятствовал его подъему на трап. Стюардессы приветствовали его как и всех остальных — безукоризненные улыбки не дрогнули даже под бешеным, налившимся кровью взглядом. Двадцать седьмое место, числившееся в билете, никем не было занято. Короче, пьеса разворачивалась как нельзя лучше — если, конечно, таков был сценарий. Тревожило другое: в каждой пьесе, как известно и тем, кто за жизнь не прочел ни одной, должна быть кульминация. Поворотный момент. Сигнал для зрителя, что пора вскрикнуть “ого!”, а для мужиков-театралов, что пора отодвигать трап. Так где же он? В чем подвох? В какой момент по программе начинается эпичная драка с пилотами и стюардессами? Может, Сириуса вышвырнут на этапе проверки ремней? Или пока будут раздавать бесплатную воду? Может, вытолкнут, как только он закроет глаза и уснет — схватят на шиворот и выбросят с многокилометровой высоты за борт? Он представил, как будет лететь — падать вниз, в смертельные объятия сил притяжения, — как расшибется в лепешку и как Джеймс — инопланетянин-Джеймс, застрявший на другом полушарии, — не сможет приехать на его похороны (в тот день у него будет сложнейший, важнейший экзамен по экономике) и не возложит на могилку ни одной засохшей гвоздички. Покойник-Сириус рвал и метал. Он восстал бы из мертвых из жажды мести. Но все протекало (пролетало вместе с двенадцатью часами на пассажирском сиденье) подозрительно хорошо. Из всех конечностей отваливалась и желала мстить только шея.  Но хорошего, как известно, по чуть-чуть. Вся его удача ушла на то, чтобы успеть на рейс из Лондона. Как нельзя очевиднее это стало во время пересадки в Шанхае.

4 ноября. 14:16. До отправления 1 час 24 минуты

Первый тревожный звоночек прозвенел стоило Сириусу отыскать в аэропорту свободное сиденье. “Внимание пассажирам, вылетающим рейсом QF-98”, — звенел звонок, но в ушах Сириуса он гремел как похоронный колокол. — “Посадка на ваш рейс задерживается на 2 часа. Приносим извинения за доставленные неудобства”.

4 ноября. 14:17. До отправления 1 час 23 минуты 3 часа 23 минуты

На 2 часа… что ж, окей. Боги авиаперелетов им судьи. Сириус немедленно написал об этой несправедливости Джеймсу. Джеймс ответил лаконичное: jampot: суки Сириус поставил на сообщение “+”. 2 часа… пфф, напугали. 2 часа — ерунда. И не с таким справлялись. 2 часа — это одинокие ночи на съемной квартире. Сущий пустяк. Пережиток трагичного прошлого. Но прошлое ведь никогда не отпускает полностью, так? Оно преследует всюду — шаг в шаг — точно тень. Оно врезается в память — слово в слово и чувство в чувство — и остается с тобой навсегда, точно шрам. Жесткий стул, тяжелый рюкзак, унылый вид на взлетную полосу и красная строчка на табло перелетов. Продавленный диван, старый телек, пустая комната и стойкое чувство, что тебя избегают. Любой другой сосед радовался бы на его месте. Ура, да здравствует личная жизнь Джеймса Поттера — хата в твоем полном распоряжении — приглашай кого хочешь. Приглашать, увы, никого не хотелось. Вот она — обратная сторона свободы. Жуткое, опустошающее чувство. Не знаешь ни чем заняться, ни куда себя деть, пока друг — радостный и довольный до соплей — наспех бормочет в трубку: — Алло, да, хай. Сегодня я пас. Мы с Лили идем в…  — Парк. Кино. Ресторан. — …лазертаг, — и со всех ног бежит на свидание. Сириус закатывает глаза, отвечает, имитируя раздражение: — Да-да иди-иди, че я нянька тебе что ли? — а сам предвкушает очередной безликий вечер наедине с тупым реалити-шоу. Эмоции объяснить сложно. Отчего ему грустно? Что он оплакивает, наблюдая, как Пит и Мишель проходят испытание со змеями? Почему его мысль рассеивается, уплывает и, несмотря на все усилия, возвращается к лазертагу? Ну и что, что они с Джеймсом ни разу там не были? Если подумать, они много чего так и не сделают — не поплавают в море с акулами, не устроят лошадиные скачки, не вступят в брак, не заведут собаку, не усыновят ребенка и не купят дом на Багамах. (Да и не то чтобы Сириус всего этого хотел. Честно. Ну нахер. Больно надо!) Он и без того знал (не дурак) — лазертаг лишь начало. Тот незримый, но ощутимый, как удар в поддых, поворот, что ведет от лучших друзей к бывшим знакомым. С него никак не свернуть. Он у любого пролегает в маршруте. Вот оно — взросление. Все настолько нормально, что даже не из-за чего толком поплакать. Да, вы больше не заперты в одном школьном классе, не связаны ничем, кроме (в лучшем случае) ностальгии, и у каждого из вас теперь есть собственные заботы, и все-таки: что это было? Между вами все эти годы? И как легко она — эта связь, что ощущалась как пуповина —  порвется? Почувствуете вы хоть что-то? Хотя бы легкое кровотечение? Или не изменится ничего и все и дальше пойдет так как было? Сириус утешался мыслью, что Джеймс вернется к нему, припрется поздно ночью или рано под утро — цветущий как роза и с огромным засосом на шее — и в хаотичном, спотыкающемся рассказе вывалит все: и что она сказала, и как она выглядела, и как дышала, смотрела, ходила, моргала.  — Словно… словно мы теперь самые близкие люди, знаешь? Словно она видит меня насквозь, со всеми недостатками, и все равно принимает. Как есть. Просто так, — в сотый раз повторяет влюбленный осел, и Сириуса в сто первый подмывает сказать: “Это все гормоны, придурок”. Но игра в дипломатию доводит его до притворно-восторженного: — Я очень счастлив за вас, — и слова оседают на языке словно пепел. Поток речи продолжается нестись как штормовая волна: — Завтра мы пойдем туда, послезавтра сюда, а через неделю планируем… — и Сириус, чтобы его не снесло, молча кивает и изредка вставляет ни к чему не обязывающее: — Прикольно. Нет, правда. Прикольно. Кто мог бы подумать? Совместная жизнь оказалась такой же одинокой, как и жизнь по отдельности.

4 ноября. 16:39. До отправления 1 час 1 минута

Пейзаж за панорамным окном не менялся. Машины с открытыми кузовами развозили оборудование и разграничители, автобусы доставляли до самолетов пассажиров, а мужчины и женщины в ярких рабочих жилетах сновали туда-сюда по площадке. Скукотища. Сейчас боги авиаперелетов его встряхнут: “Внимание пассажирам, вылетающим рейсом QF-98”, — сердце Сириуса ушло в пятки, — “Посадка на ваш рейс задерживается на 4 часа. Приносим извинения за доставленные неудобства”.

4 ноября. 16:40. До отправления 1 час 5 часов

Теперь однозначно веселее. Теперь весело так, что пиздец. На новость Джеймс ответил: jampot: СУКИ В КВАДРАТЕ jampot: пусть несут тебе бесплатную хавку jampot: или я их разъебу Сириус не был уверен, что рис и дешевая колбаса поднимут ему настроение. DoglySirius: мб позвонишь? DoglySirius: а то я тут ебнусь jampot: позвоню jampot: как только так сразу друг jampot: сейчас полный завал jampot: я еще даже не дома jampot: плюс торт надо успеть забрать jampot: какой тебе на др заказали :) DoglySirius: ну лан… DoglySirius: развлекайся пока я тут чахну... jampot: взащхвавзазаз jampot: не боись jampot: я если понадобится войной на них пойду jampot: тебя вызволять jampot: так что крепись бродяг jampot: и не такое брали! jampot: китайскую стену ради тебя проломлю!!! Н-да… вот уж любитель пустых обещаний. Он и сам не замечает, как бездумно и в каких огромных количествах их раздает. А Сириус верит, и верит, и верит ему раз за разом и все равно улыбается как придурок. А что поделать? Обманываться слишком легко. Нелегко потом убеждаться, что есть обещания, которые попросту невозможно сдержать. — Я буду звонить каждый день! Писать каждый час! Соскучиться не успеешь! — клялся Джеймс, сжимая Сириуса в прощальном объятии. — Ты от меня еще устанешь! Будешь просить отвалить! “Никогда не устану. Ни за что не попрошу”, — думал Сириус, стискивая друга покрепче. — “Я всегда, всегда буду скучать по тебе”, — пытался через касание сказать он, но Джеймс, как обычно, не понял. “Прощай”, — вот что он думал. — Еще увидимся, — вот что он сказал, натягивая улыбку на лицо. Друг с энтузиазмом кивнул, похлопал по плечу, сопроводив загадочным пожеланием “не хворать”, и ушел. Прошел пропускной пункт вместе с Лили и скрылся в глубинах пятого терминала. Все. Конец. Их больше не было в Англии. Не было и кровотечения — на одежде не проступило ни одной красной капли. Англия жила как жила. Пуповины никогда не существовало. Какое-то время — первые месяца три — они действительно ежедневно созванивались. Конечно, часовые пояса изрядно усложняли задачу. Конечно, трудности их не пугали. Сириус звонил каждый вечер — часов в девять-десять — и Джеймс отвечал в семь утра. Один готовился ко сну. Другой только-только собирался на учебу. График с самого начала выглядел хлипко. Они оба об этом знали. — Это жесть. — Это ИДЕАЛЬНО, Бродяга. Повезло, что друг жаворонок. Не повезло, что с утра у людей много дел. Завтрак. Пробежка. Душ. Доброе утро с Лили. И звонок. Короткий звонок какому-то одинокому лоху из Англии. К чему здесь звонок? Он явно лишний. И сколько у них есть в запасе? Полчаса? Пять минут? Или: DoglySirius: сегодня никак? jampot: сорян бродяг jampot: ничего не успеваю ВАЩЕ jampot: вечером (у тебя получается будет где-то обед) пришлю гс jampot: ахуеешь че было jampot: я лично в ахуе до сих пор Если вкратце: Джеймс во время пробежки увидел опоссума, доедавшего змею. Их первые разговоры были лихорадочными, сбивчивыми. Друг торопился вывалить все свои впечатления, передать каждую деталь: как отличается воздух, как океан влияет на климат, как вместо голубей на деревьях и фонарных столбах сидят какаду, как здесь тепло, когда Лондоне в этом месяце холодно, как он в панике запрыгнул на стол, когда в их дом впервые заползла сколопендра, и как у того проломились под его весом ножки, как странно сидеть без Сириуса на парах… — Как все-таки здорово, что мы решились переехать. Тут клево. …как он познакомился с Мартином, Льюисом, Люком и Мартой и еще с кем-то хер-пойми-кем, хер-пойми-когда и хер-пойми-где и какие они все крутые и как бы Сириус им (не) понравился и как скоро он пойдет с ними куда-то тусить… — В одно супер улетное место, жаль, ты ни разу там не был! …как очаровательна Лили в новом летнем платье, как смешно кривлялись макаки в  National Zoo & Aquarium, как сложно запланировать большой видеозвонок с Эвансами и Поттерами и как неприятен на вкус стейк из кенгуру. Да, они общались (правда, все реже и реже, потому что деладеладела), и каждый разговор отбрасывал их все дальше и дальше — дальше семнадцати тысяч километров (расстояние от Лондона до Канберры) — отбрасывал куда-то назад, к тем временам, когда они еще ни черта друг о друге не знали и по пальцам перечисляли любимые мультики или цвета. Пока жизнь друга бурлила, шипела, как лимонад, жизнь Сириуса упрямо топталась на месте.  — Вот бы ты был со мной, — добавил Джеймс как-то раз, когда давно следовало бы повесить трубку. Вот бы ты был со мной… Правда ли друг так считал? Или снова имел в виду что-то другое? Может, щадил его чувства? Милосердно подкидывал кость, которую Сириус месяцами мог бы глодать, вспоминая и вспоминая по кругу? Вот бы ты был со мной… — Я всегда тут, Сохатый! — изображая веселость, говорил он. — Всегда в сети, даже если на моих часах полночь. Было бы легче, если бы он солгал. — И я всегда тут, — отвечал Джеймс и, судя по звуку, возился со шнурками на кедах. — Надеюсь, ты знаешь об этом. — Знаю, — говорил Сириус. — Разумеется, знаю. Забей. — Просто… мне тут передали… — Джеймс явно не понимал как бы получше подступиться, — Короче, ты, говорят, не особо из дома выходишь? И… не отвечаешь никому? “Ой, блять”. Происки мамочки-Ремуса. — Выхожу. Каждый день выхожу, — нужно же как-то встречать у подъезда доставщика. — Окей. Хорошо. А то как-то странно звучало… — Не-не-не. Не бери в голову. Че я, затворник какой-то? Тебя наебали, Сохатый.   Джеймс хмыкнул. — Возможно, это я не так понял…  Но, поверь, я и сам бы хотел хоть денечек провести дома. Дома-дома. Как в старые-добрые… — Угу. Весело было… — протянул Сириус, вспоминая их типичный выходной в старшей школе: за игрой в приставку бок о бок. Нередко на целые сутки подряд. Прижиматься плечами, толкаться, наваливаться друг на друга во время побед — в его жизни не было и не будет чувства интимнее. Ни с кем больше Сириус не почувствует себя так, будто у них на двоих одно тело. Ничье присутствие больше не будет настолько простым.   — Ты не подумай, — по-своему истолковал его задумчивость друг. — Я тоже скучаю. Сильнее, чем тебе кажется, — добавил он как-то странно. Словно хотел сказать больше, но предпочел смолчать. Чего же он не сказал? О чем умолчал? Словами стали гудки. Бип-бип. Звонок сброшен. jampot: сорян что так резко jampot: на учебу пора DoglySirius: окей DoglySirius: без проблем Сириус, конечно, не сталкер (и как вы могли такое подумать?!), но до начала учебы у друга в запасе был минимум час.

4 ноября. 19:58. До отправления 42 минуты

Ура. (Скрестим пальчики). Скоро идти на посадку. Но скоро — понятие растяжимое, — а боги неумолимы. С небес вновь зазвучала молитва: “Внимание пассажирам…” И многострадальный рейс QF-98 вновь переносят… суммарно на десять часов.

4 ноября. 19:59. До отправления 41 минута 4 часа 41 минута

jampot: я убью себя DoglySirius: я тоже jampot: бля такое чувство будто я мы никогда не увидимся jampot: словно сама судьба против DoglySirius: … Да плевать на судьбу! DoglySirius: ты хочешь увидеться? jampot: разумеется jampot: че за вопросы DoglySirius: тогда жди DoglySirius: прилечу “Назло всем прилечу!”

4 ноября. 20:02. До отправления 3 часа 38 минут

Время плелось. Растягивалось как резина. Казалось, через уши вот-вот должны вытечь мозги. Аэропорт постепенно — впрочем, с каждым часом все отчетливее и отчетливее — начинал представляться Сириусу последним пристанищем. Возможно, он отсюда уже никогда не уйдет. Закроет глаза и проспит к черту вылет.  И, наверное, если и полетит, то обратно домой. Внезапно случилось чудо. Оно всегда случается, когда уже и не ждешь. Телефон в заднем кармане джинс завибрировал. Сириус достал его, ни на что не рассчитывая. На экране светился его контакт. Опять вселенская шутка? — Алло, — он очень надеялся, что голос не дрогнул. — Здарова. — Приветики, Бродяжка, — по-блатному, с хрипотцой пропел Джеймс в трубку. — Ну че там слышно в малине? Как житуха? Шконка не давит? Долго еще куковать? — Но быстро отбросил фасад: — Фуф, заебался. Наконец-таки дома. — “Интересно, где шатался… В Австралии сейчас 22:02.” — Не представляю, как ты еще жив, столько в аэропорту торчать. Сириусу улыбнулся. — У меня, кент, все ништяк, — подыграл он. Джеймс рассмеялся. — Скучаешь, да? — Пиздецки. Тут совсем делать нехуй. — Окей, понял. Можешь расслабить булки. Пришел твой спаситель. Буду всю ночь развлекать. До самого вылета. Пока эти суки не соизволят наконец в самолет посадить. Сириус хмыкнул. — И чем развлечешь? — Хм… Дай подумать… Могу зачитать анекдоты. Сочинял тут на днях для стендапа. Подумываю выступить в следующее воскресенье. Вдруг у меня скрытый талант? — Сириус закусил щеку. Он и не знал, что друг пробуется в комики. — Могу поныть про курсач. Уже чувствую, как у меня из-за него назревает психологическая травма. — Что ж. Про это он хотя бы слышал. Какое-то занудство, связанное с “машинным зрением” и анализом антибиотиков. И как его занесло вообще? — Еще могу… могу станцевать на камеру. Я тут недавно и совершенно случайно, клянусь, выучил пару движений бачаты. Лили потащила меня на какой-то парный пробный урок. — Ну разумеется. Они теперь еще и танцы танцуют. — И знаешь что? Мне сказали, я очень круто виляю бедрами. Прям ну-у-у о-о-очень круто. Теперь ежедневно использую этот навык для соблазнения Эванс. Хотя она советует попробовать чары на научруке. Но я не уверен, что сработает. Это тебе не старушка Минни все-таки! Там такой серьезный дядька сидит, ты бы видел! Меня всякий раз в пот бросает, когда приходится ему что-то сдавать. — Вам нужно что-то сдавать?! — изобразил удивление Сириус. — У-у-у, сразу видно кого-то сто лет не видели в унике. Удачи тебе все закрыть. Зима близко и все такое. — Пфф! Научи меня вилять бедрами и я сдам автоматом. — О, даже не сомневаюсь! Я бы первым поставил тебе “отлично”! Сириус посмеялся, но смешно, если честно, не было. — Считаешь меня соблазнительным? — Конечно! Ты себя в зеркало видел? Тебе достаточно посмотреть, чтоб все легли у твоих ног. Н-да. Если бы… — Ты удивишься, Сохатый. Ложатся далеко не все. — Стат погрешность, — отмахнулся Джеймс. — Не принимай на свой счет. — Ммм, окей. — Я серьезно. Забей. Ты еще найдешь и покоришь своего человека. Главное, не сдавайся. — лились мотивационные речи. — Иди напролом. Не бойся показать то, что чувствуешь. Как я с Лили. И кто знает, что будет? Вдруг произойдет волшебство? Вау. Ничего себе друг задвинул. Странно, что не слышно аплодисментов. После такого Сириус не знал, что и делать: то ли ржать, то ли плакать навзрыд. Он предпочел оставаться спокойным. Насколько возможно. Дергались только глаз и рука (видимо, порывались похлопать). И в горле першило. Но он справится. Ерунда. В конечном счете, не всем же становится волшебниками?  — Значит, решено? Лили - та самая? — спросил он, ища глазами курилку. Сигарета требовалась незамедлительно. Без нее был высок риск задохнуться. — Окончательно и бесповоротно, — радовался влюбленный олень. — С каждым днем убеждаюсь все больше и больше. Я… даже… просто… так не бывает! Такой любви. — Сириус яростно рылся в карманах. — Это, наверное, на всю жизнь. — Сириус зажал сигарету во рту. — Пока смерть не разлучит, ха-ха-ха. — Щелкнула зажигалка. — Я… я очень, очень надеюсь, ты тоже когда-нибудь встретишь такую любовь. — Сириус закурил. Дым. Успокоительный дым. “Ох, бля-я-я-ть”. Какой же абсурд… Сириус усмехнулся. — И как понять, что это она? Моя любовь? — спросил он, выгнув бровь. — Поверь мне, ты не ошибешься. Сразу поймешь, — заверил друг и пустился в мечтательность: — Она вдохновит быть лучше. Она поведет так далеко, куда ты и не мечтал дойти. И она будет рядом несмотря ни на что. Особенно в твой самый трудный момент. — О как, — затягиваясь, кивал Сириус. — Интересно. — Его глаза налились красным, как у серийных убийц. Хорошо, Джеймс не видел.  — А что если я уже… нашел такую любовь? Друг замолчал. Потом осторожно спросил: — Да? И кто же счастливчик? — Бенджи Фенвик, — Сириус и сам не верил, что это говорит. Из динамиков раздался оглушительный смех. — А-ХА-ХА-ХА! Серьезно? Он?! Или ты так шутишь? Сириус хмыкнул. “Ну пиздец”. Как же порой Джеймса хочется стукнуть. — Да. Шучу. Ты меня раскусил. — Вот-вот, — хохотал Джеймс. — А я и думаю: какой, нахуй, Фенвик? Он хоть гитару держать научился? — Научился, — без настроения отвечал Сириус. — О. Прогресс. Слушай, — серьезнее, словно опомнившись, заговорил друг, — если он тебе правда нравится и все такое, то… ну, прости. Я чет перегнул. Я ж не против! Лишь бы ты был счастлив. Ты счастлив? — Я счастлив. — Точно? Звучишь как на похоронах. Говнюк тебя чем-то обидел?! Только намекни и я ему рожу начищу! Сириус усмехнулся. “Себе начисть”. Для разнообразия. — Не надо, Сохатый. У нас с ним все супер. Я просто устал. — Что ж… Тогда я рад за вас, — голос у него, правда, был отчего-то нерадостный, — Ты заслуживаешь хорошего человека рядом, Бродяга. — Угу. Лан. Давай. Тут посадку вроде как объявили. Хотелось побыстрее сбросить. Никогда еще после разговора с Джеймсом, Сириус не чувствовал себя так одиноко. Никогда еще, стоя в очереди на рейс, он не был так зол на мир и не казался себе настолько несчастным.

Больше года назад…

Сириус сидел на коробках в опустевшей комнате Джеймса. Из окна по полу мягко стелился рассветный луч. Всю неделю он помогал другу собраться. Рассортировать шмотки, часть отправить в дом Поттеров, часть оставить тут, часть распихать по чемоданам, часть переправить посылками на новый австралийский адрес. Питер и Ремус тоже хотели бы присоединиться, но каким-то внутренним чутьем (или посредством взгляда, который на них бросил Сириус) поняли, что лучше оставить эти хлопоты им двоим. Сейчас, когда все было готово, когда Лили и Джеймс уже улетели, Сириус не был уверен, что испытывал благодарность. Может, в их компании он бы чувствовал злость вместо грусти. Со злостью привычней справляться. Злость легче сделать проблемой всех остальных. Будь они здесь, он признался бы им, что квартира без его спальни выглядит странно — как выпотрошенный труп с дырой вместо сердца. Как если бы от друга ничего не осталось (даже запаха разложения). Как если бы его никогда здесь и не было и Сириус выдумал себе Джеймса Поттера в одинокий, ничем не примечательный день. Если бы он вел дневник, то написал бы одно слово: “херово”. Херово, что Джеймса тут нет. Херово, что изобретатели не придумали телепортов. Херово, что Сириус до сих пор слышит слова, которые друг сказал ему на прощание. Такое отчаяние сложно спрятать. Джеймс, наверное, почувствовал это, когда сел рядом — на тот самый (теперь зашитый) диван.  — Ты чего? — тряс он Сириуса за плечо. — Я же туда не с концами! Всего-то на пару семестров. Короткий момент честности между ними. — Мы оба знаем, что это не так. У них с Лили есть все шансы там задержаться. Выиграть стипендию во второй раз. Доучиться до получения диплома. Остаться работать, и жить, и счастливо хохотать, катаясь на серфе. Джеймс скривился. — Я лично, Бродяга, не знаю ни черта. Просто ни черта. Что там случится и как все обернется. Чистый лист… Думаешь, мне не страшно? Думаешь, мне не тяжело… оставить… — вздох. — Да че рассуждать, все это стремно, но, прошу, не притворяйся, будто знаешь, что будет. Этого не знает никто. “Это известно и дураку!” Но он ничего не сказал, и они помолчали, задумчиво глядя прямо перед собой. Тишина гудела от недосказанности. Казалось, стоит прислушаться и ты расслышишь слова: кто и о чем именно думает и почему не знает, что стоит сказать. — И когда мы теперь снова встретимся? — прохрипел Сириус. Джеймс усмехнулся. — Понятия не имею, дружище. Надеюсь, что как можно скорее. Одно знаю точно: я к тебе еще прилечу. — Или я к тебе. Повезло, что у них есть деньги. Билет в один конец так-то стоит почти тысячу долларов.  — Или ты. Конечно, — поддержал Джеймс. — Я всегда буду ждать. — Я тоже, — “зная, что ты не придешь.” — буду ждать. — Хорошо. — Хорошо. Оставалось лишь попрощаться. Неужели. Не верилось. В поле зрения Канберра. Самолет шел на посадку… — Когда ты прилетишь, — в красках расписывал Джеймс, замечтавшись, — то я сразу замечу, как ты войдешь. — Они сидели на диване в своей квартире, обнявшись за плечи. — Пойму по шагам. По мельчайшему дуновению ветра. И тут же подбегу. Возможно, спотыкаясь. Возможно, расталкивая бабок и дедок. Обниму тебя крепко-крепко, пока ты не начнешь биться в конвульсиях, и только потом отпущу. Я закричу на весь аэропорт. И, зная себя, какую-нибудь хуету. Тебе будет за меня стыдно, но по итогу ты поддержишь и тоже что-нибудь крикнешь. А потом мы поедем ко мне в новый дом, где я всё-всё-всё-всё-всё тебе покажу. — Прям всё-всё-всё? — Всё-всё-всё. “Когда я прилечу”. Джеймс бежал к нему как в замедленной съемке — едва переставляя ноги, с широчайшей улыбкой на все лицо, выкрикивая протяжное: — БРО-О-О! ДЯ-Я-Я! ГА-А-А! В руках у него были цветы. “Идиот”. Сейчас же ведь самое время пародировать мелодрамы. Сириус с глухим звуком сбросил на пол рюкзак, расставил в приглашающем жесте руки, и Джеймс запрыгнул ему на шею. — Привет! Охренеть! А-А-А-А! МЫ СНОВА ВМЕСТЕ! Руки сомкнулись в объятии кольцом. — Привет, — шепнул Сириус, зарываясь носом в торчащие волосы. Сердце сдавливало от нежной тоски. Хотелось покрывать его лицо мягкими поцелуями, но он не мог и коротко сказал: — Я скучал. Джеймс смеялся, смеялся. — Я тоже! Ох, Бродяга, я тоже! Как я люблю тебя! Как я рад! Рассветный луч алел в пустой комнате. Косо падал на распахнутый шкаф. “Когда я прилечу”, — думал Сириус, — “Мне будет сложно отпустить тебя снова. Мне будет сложно вернуться назад”. Назад. Он вдруг представил, как время меняет свой ход и ось разворачивается в другую сторону: Джеймс стискивает его руку в фирменном рукопожатии, толкает прощальную речь, ложится спать, встает — все в обратном порядке — и день отъезда отдаляется, отдаляется, пока дата не перестает быть известной, пока не забывается само намерение куда-то лететь, и Джеймс снова тут, с ним, на их съемной квартире вскрывает пять пачек чипсов и три бутылки колы за раз в уверенности, что приготовил ужин, снова разбрасывает по дому носки и доказывает, что это был Сириус, снова встает в шесть утра на пробежку и ходит по  дому как слон, снова смотрит с Сириусом реалити про выживание в диких джунглях и снова яростно болеет за тех, кому “выживать” труднее всего.  “Да. Будет сложно. Но я знаю, я справлюсь, Сохатый”, — думал он, стискивая друга в объятиях, —  “Обещаю, раз уж так надо, я разберу чемодан. И, раз уж так надо”, — это обещать было труднее всего, — “я тебя отпущу”. “Еще увидимся, друг”. — Прощай.