Токсины

В сорока пяти квадратных метрах лазарета Занке кажется, что он сходит с ума. Первый день он не помнит вовсе. Как и бесславный финал сражения с Джаббером, как и то, что его вытаскивали из гигантской мусорной твари, которая стремилась пересечь Границу вместе с ними в брюхе — всё это рассказала Рию, едва он успел очнуться. Едкие слова Джаббера, его лающий смех и хищный оскал, боль от порезов и адский огонь, которым пылало отравленное тело, помнятся Занке куда лучше. Даже когда лечение подействовало, и он перестал вариться в полузабытьи целыми днями, ночью он неизменно соскальзывал в беспомощность и тьму. Столь губительное воздействие трёх видов ядов, один из которых — неизвестно какая дрянь, выработанная желудком мусорной твари, было довольно объяснимым. Занке повезло, что он вообще выжил. И всё же, с одним конкретным побочным эффектом он справлялся хуже всего. В самые тёмные, самые тяжёлые часы, когда он мог только скулить в подушку от боли, ему мерещился Энжин. Чернота, полная страха, то и дело заполнялась его образом: Занке чудился сбивчивый шёпот, уговаривающий ничего не бояться, жар тела, прижимающего к кровати, жёсткая и всё равно успокаивающая хватка. От его запаха, его силы, самого его присутствия становилось легче. Галлюцинирующее сознание Занки избрало лучший способ, чтобы уберечься от ночных кошмаров. Рядом с Энжином он всегда чувствовал себя в безопасности. Пускай дурацкая влюблённость Занки ставила его в неловкое положение, она не делала это положение шатким. Даже если он скажет Энжину о своих чувствах прямо, то не утратит его лояльность. Энжин не станет его презирать, но и ничего не даст взамен, кроме добродушного подтрунивания и огромной ладони на макушке, заставляющей ощутить себя совсем ребёнком. Занка знает наверняка, хотя и не проверял. — Люблю тебя, — хрипел Занка, вжимаясь лбом в чужое плечо, ощущая, как растягивается ткань футболки под вцепившимися в неё пальцами. Судороги накрывали его вновь и вновь, и между вспышками боли существовало только чужое тело, твёрдое и надёжное. — Люблю. Не уходи. Не… — Останься, — хныкал Занка, боясь остаться один на один с Джаббером. Прохлада ладони на его горящем лице почти исцеляла, заставляя держать веки закрытыми и давая возможность соскользнуть в тревожный сон. Под губами угадывались ритм пульса и жёсткость натруженных в бою рук, на языке — соль. — Никогда не бросай меня, Энжин. — Лучше брось, от меня никакого толку, — в сердцах признавался Занка и, вопреки собственным словам, наваливался сверху, желая пригвоздить тело Энжина к месту. Если бы Энжин только хотел — он легко столкнул бы его на пол, слабого и дрожащего, встал с кровати и ушёл. К счастью, Занка его себе придумал, так что этот Энжин ничего такого не сделал. Настоящий, наверное, тоже не сделал бы — Занка не был в этом уверен, но, кажется, Энжин правда им дорожил. Пусть и не воспринимал его чувства всерьёз. — …Сегодня выглядишь лучше. Скоро к тебе хлынут и другие посетители, кроме нас с Рию. Кажется, Рудо уже совсем измучился в неведении… — …Надеюсь, твоя сестрица никогда не узнает, что ты уже три дня здесь как прикованный. Она свернёт мне шею, и будет права. И не надо твердить о ваших испорченных отношениях — поверь, это не тот случай… — …Завтра отправимся к доктору Алисе, она наконец-то приготовила сыворотку, которая должна помочь с очисткой от токсинов. Уверен, после неё тебе полегчает. «Я люблю тебя», — это всё, что проносится у Занки в голове, пока Энжин рядом. Днём он по крайне мере способен сопротивляться желанию сказать это вслух, хотя широкая улыбка Энжина и ямочки на щеках, его искрящиеся глаза, острые ключицы в слишком широком вырезе футболки и виднеющийся узор татуировки — делают эту задачу почти невыполнимой. — Я… — открывает рот Занка и тут же сжимает зубы. Энжин весь обращается во внимание, вскидывает свои и без того вздёрнутые, резкие брови, и в солнечном сплетении туго затягивается узел. Может, стоило почти умереть, чтобы получить столько его заботы? Опасная, совершенно идиотская мысль. Допусти он поражение вновь, может стать совсем бесполезным и всё потерять. — Ты — что? — Хочу пить, — почти не лжёт Занка. — Можешь достать тот чай, что любит Тум? — Для тебя — всё, что угодно, — мурлыкает Энжин в ответ на его каприз и легко вскакивает с места. Занка не хватает его за руку, не открывает рот, не просит остаться лишь огромным усилием воли. Энжин награждает его, оставляя свою куртку на соседней кровати и тем самым обещая вскоре вернуться. — Это больно. Больно и глупо, я б-больше не могу, — признаётся Занка, едва сдерживая рыдания и сам не зная, о чём говорит. О своëм недомогании, которое длится дольше осторожных прогнозов Аиши, или о том, как мучительно никогда не получать то, что по-настоящему хочешь. Силу или любовь. Исцеление… Губы Энжина прижимаются к его лбу. Занка чувствует их движение, но не разбирает слов. В ушах шумит, а в груди колотится сердце. Ощущения настолько реалистичные, что Занке становится ещё обиднее оттого, что это всё лишь придумка — он судорожно вздыхает раз, другой, и заходится в плаче. Энжин сцеловывает слёзы одну за другой, придерживая его лицо ладонями, словно обнимая, и Занка лишь жмурится, зная, что не сможет представить, какое у него в этот момент лицо. Лучше не смотреть. Не давать себе повод просыпаться. Может быть, ему хочется остаться в этой палате навсегда. *** В сорока пяти квадратных метрах лазарета Занке кажется, что он уже точно сошёл с ума. Он понимает это спустя сутки после того, как Энжин покинул штаб, чтобы забрать лекарства: день тянулся медленно до тошноты, а ночь показалась почти бесконечной. В ней были только Джаббер и обрывки воспоминаний со времён обучения в академии, но не было Энжина, а потому — утешения. Утро застало его одиноким и жалким на холодных от пота простынях, и это совсем не похоже на время, когда удавалось себя обмануть. Должно быть, его подсознание слишком рационально: если Энжин не в штабе — значит, и в лазарете появиться не может. Словно значение имело только лишь расстояние, а не здравый смысл. Здравый смысл давно уже Занку покинул. Сегодняшнее утро отличается от прежних так сильно, что он невольно подмечает каждое отличие: слишком холодно, слишком рано, в воздухе совсем нет запаха табака, и только если зарыться носом в подушку — ещё можно что-то учуять. Занка встаёт с кровати, чтобы умыться, и долго смотрит в зеркало на помятого, никчёмного себя. Ему не нравится то, что он видит. Ещё меньше ему нравится то, что он видел днями ранее, когда был счастлив после очередного бредового сна и не мог согнать улыбку с лица. — Пора с этим заканчивать. Возьми себя в руки, идиот. Настоящий Энжин не станет всё время просиживать штаны в штабе, а даже если и стал бы — в конце концов ему надоело бы тратить время на визиты к дураку, который так слаб, что застрял на месте. От собственных больных фантазий, в которых Энжин каждую ночь тайком пробирался в лазарет, никакого проку. Занка должен стать сильнее вопреки тому, что давно уже достиг своего естественного предела. Он должен выбраться из этой палаты, ведь физически уже почти пришёл в норму. Занка подходит к своей кровати и принимается за уборку: откидывает скомканное одеяло, стаскивает мятую влажную простынь и расстилает новую, меняет наволочку на прохудившейся подушке. Позволить, чтобы за ним ухаживали как за настоящим больным, он больше не может. От стыда горят щёки. Занка слишком здесь задержался. По словам Аиши, яды из организма уже вывелись почти полностью, раны вот-вот затянутся, и лишь по ночам Занка бредил присутствием Энжина. С этим можно справиться. Это нужно преодолеть. Так не может продолжаться вечно, думает он, взяв в руки Посох. С той же точностью, с которой Занка знает свой дзинки, его вес, длину, текстуру и настроение, Занка знает, что проявил слабость. Даже если бы всё оказалось правдой, внимания Энжина нельзя было добиваться, показывая свои неприглядные стороны. — Как же, правдой, — хмыкает Занка, постукивая по древесине. Дзинки отзывается так легко и ясно, словно скучал по хозяину. В конце концов Занка решает, что сегодня спросит Энжина прямо. План глуп и прост: убедиться в своём сумасшествии, отбросить сомнения и наконец-то покинуть палату. *** Конечно, Занка не спрашивает. Слишком много всего происходит: цветы от Рудо, извинения от Ремлин, которая слишком уж близко к сердцу приняла историю с талисманом, словно только на него Занке и стоило надеяться. Смешно. В конце концов разговор с Рудо, его жалость и неловкость выводят Занку из себя. Слишком уж меткое попадание, учитывая то, чем он занимался последние дни: сплошь самообманом и малодушием. Когда шумные гости наконец-то покидают лазарет и остаётся только Энжин, Занка уже не помнит, зачем хотел знать ответ. Было ли всё плодом его воображения или же нет, вовсе не имеет значения. Ему нравится то, что он имеет сейчас: корзинка с искусственными цветами, целый пакет подарков от ребят, решимость двигаться дальше и уверенность Энжина в том, что Занка станет сильнее. Улыбка Энжина усталая и мягкая, когда он заговаривает о Рудо всерьёз. Занка не может отвести взгляд от всё равно появляющихся ямочек на его щеках, от того, как уютно Энжин выглядит в домашнем. Занке кажется, что он знает, какая на ощупь его кофта. Он не делает ничего, чтобы в этом убедиться. — Как бы то ни было, вандалы пока не смогли от нас избавиться, — вздыхает Энжин, заваливаясь на соседнюю кровать. Он делает это так непринуждённо, что на мгновение Занка зависает. Разговор серьёзный, но ему приходится отвести взгляд, чтобы найтись с ответом. Угроза в виде вандалов или противоречивая мотивация Рудо, или даже столь беспечно растянувшийся на кровати Энжин, не могут изменить его цель: он станет сильнее, вот и всё. И тогда он сможет защитить себя и Уборщиков, и Рудо тоже, пока тот не отыщет собственный путь… Тишина после монолога Занки затягивается, и лишь тогда он решается вновь посмотреть на Энжина. Тот спит. Совершенно беззаботно, не удосужившись даже сбросить шлёпанцы и согнув одну ногу в колене, закинув руки за голову и открыв рот — он спит, ничуть не тревожась чужим присутствием. Занку всегда удивляло это его абсолютное доверие к товарищам, но отключаться вот так, посреди важного разговора! — Дурак, — ворчит Занка, поднимаясь с постели. Во сне у Энжина совершенно глупое лицо с приоткрытым ртом и жутковато распахнутыми веками. Изо рта тянется тонкая ниточка слюны, и, вопреки здравому смыслу, Занке хочется стереть её пальцами. Вместо этого он набрасывает своё одеяло Энжину на ноги и садится на край его кровати, не зная, что будет делать, если его поймают за наблюдением. Занка понимает, что нужно бежать как можно скорее — слишком сильно хочется лечь рядом и прижаться к чужому телу, сравнить ощущения с теми, что рисовало его одурманенное токсинами подсознание. Узнать, так ли крепко сжимают его руки, так ли громко бьëтся сердце, так ли царапается щетина на подбородке… — Эй, Занка, — слышит вдруг он тихое. Его ловят за руку, не в метафорическом смысле — Энжин стискивает его запястье, не позволяя отдёрнуть, и глупо улыбается. Занка и не заметил, как перешёл от наблюдения к действиям. В сонном взгляде Энжина почти нет осмысленности, только искры смеха и любопытство. — Я… — Ш-ш-ш, — Энжин выдыхает прямо в его ладонь, к которой притирается, как кот. Щетина едва проступает, но колется и оказывается на ощупь именно такой, какой помнит Занка. — Кажется, я слишком привык рядом с тобой засыпать. На этот раз он закрывает веки, прежде чем провалиться в сон, и хватка на запястье быстро ослабевает. Тем не менее, Занка долго не отнимает руку, запоминая, как мерное дыхание щекочет его ладонь и как хорошо смотрится лицо Энжина в обрамлении пальцев Занки. Лишь решив, что он запечатлел в своей памяти всё до мельчайших деталей, Занка убирает руку и бесшумно встаёт на ноги. На ладони остаëтся ниточка слюны, и Занка с сожалением отирает её о край рукава. Оставаться здесь, рядом со спящим и таким близким Энжином, невозможно — у Занки горят щёки, частит сердце и путаются мысли. Это очень неловко, когда рядом кто-то доверчиво засыпает, и очень опасно, когда это делает тот, в кого ты по уши влюблён. Особенно после того, как сказал… Осознание, что именно означают слова Энжина, стучит и воет в голове не хуже мусорного шторма. Занка давно уже в самом его эпицентре и знает, что не сможет сбежать. Не сможет и не захочет, а будет наслаждаться всем, что Энжин ему позволит. Что Энжин позволит себе. Но из палаты, в стенах которой почти сошёл с ума, Занка бежит без оглядки. В конце концов, он должен побыть хорошим наставником и поговорить с Рудо — и вовсе не потому, что так хотел Энжин. Не только поэтому.