Токийский джем

26 декабря 2004 года, 13:15, Сидней

      На всех новостных каналах планеты — первые кадры природной катастрофы. Размытые пляжи, разрушенные дома, пена, смятые лодки, крики. Индонезия. Шри-Ланка. Таиланд. Мир гудел, не осознавая масштаба. Ему понадобились сутки, чтобы осознать. Джисону — мгновение.

***

      Минхо вернулся в их сиднейскую квартиру раньше, чем планировал. По городу шли тревожные сообщения о подводном землетрясении где-то у берегов индонезийского острова Суматры, о возможном цунами на севере Австралии. Для него, древнего вампира, это была лишь очередная геологическая случайность, и всё же что-то необъяснимое гнало его домой, к Джисону.       Небо было ясным, но воздух вибрировал от чуждой, низкочастотной дрожи — не физической, а словно сама ткань реальности была натянута до предела. Это был тревожный знак. Что-то шло не так с самой планетой.       Лифт дёрнулся и на секунду замер в шахте, прежде чем с натужным гулом продолжить подъем. Яркий свет внутри мигнул, на мгновение погрузив кабину в полумрак. Именно тогда Минхо заметил первую одинокую чёрную пушинку, медленно кружившуюся в воздухе, словно пепел от невидимой сигареты. Он нахмурился, и тяжесть сжала ему горло. Вторая, третья... К тому времени, как двери с скрежетом разъехались, его встретила уже целая метель странного, траурного снегопада.       Но главным был не вид, а ощущение. Воздух стал густым, тяжёлым, и в нём висел еле уловимый запах озона и выжженной магии. Минхо почувствовал затылком неприятную дрожь. Он сложил два и два: тревожные новости о цунами и этот, знакомый до боли признак вышедшей из-под контроля демонической силы. С Джисоном случилось что-то ужасное.       Для демона, чья сущность была неразрывно связана с энергиями, такое событие как цунами было сродни оголённому проводу под напряжением. Любой мощный всплеск стихийной мощи мог стать для демона как источником силы, так и источником невыносимой боли — всё зависело от того, как энергия проходила через него. Обычно Джисон мог направить такой поток, пропустить через себя, обратить в силу. Но только если в этот момент его собственная сущность не ослаблена или ранена, иначе энергия ударяла прямо в эту рану, не насыщая, а разрывая её изнутри.       Потянув на себя перекошенную входную дверь, Минхо замер на пороге, не веря своим глазам.       Внутри пахло озоном, горем и... энергией – разряженной, как после мега удара молнии. Чёрные пушинки медленно кружились, оседая на опрокинутый шкаф для обуви, на разбитый декор, на фотографии в рамах, валяющиеся на полу. Гостиную было не узнать. Диван лежал на боку, книжные полки рухнули, завалив пол грудами разорванных томов. Телевизор вдавился экраном в стену, а по самой стене зияли глубокие трещины. Стёкла в балконной двери отсутствовали полностью, и ветер трепал портьеры.       — Джисон? — голос Минхо прозвучал глухо в гробовой тишине, нарушаемой лишь далёким воем сирен скорой помощи с улицы.       Ответа не было. Минхо, перешагивая через обломки их прежней жизни, прошёл дальше, отодвигая рухнувшую этажерку с некогда дорогими безделушками.       Он нашёл его в дальнем углу спальной комнаты, между кроватью и стеной. Комната выглядела так, будто через неё пронёсся смерч — зеркала треснули паутиной, потолок и стены были все испещрены разломами и трещинами, а светильники рассыпались мелкой крошкой по полу. Здесь запах озона стоял особенно едкий, обжигающий горло. Значит, всё началось именно здесь…       Джисон сидел, подтянув колени к груди, и плакал. Но это не был яростный рёв демона. Это были тихие, надрывные, по-детски беспомощные всхлипы. По его лицу текли чёрные смоляные слезы, оставляя на щеках розовые дорожки. Всё его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, а руки судорожно скользили по груди и шее, словно пытаясь нащупать или удержать что-то ускользающее. Сквозь его кожу на запястьях и шее проступили тонкие, извивающиеся нити сиреневого свечения, пульсирующие в такт прерывистому дыханию.       — Джисонни, что случилось? — Минхо опустился перед ним на колени, осторожно касаясь его плеча. — Это из-за землетрясения? Цунами?       Джисон лишь дрожал, сжимаясь в комок ещё сильнее.       — Больно... — выдавил он, и его голос сорвался на высокую, жалобную ноту. — Мне так больно…       Минхо медленно, чтобы не испугать, провёл ладонью по его спине, ощущая, как под тонкой тканью рубашки ходили ходуном напряжённые мускулы.       — Всё рвётся… — его шёпот был полон ужаса и недоумения. — Везде… пустота… Его нет… Ничего нет…       Он схватился за голову, пальцы впились в волосы, и сиреневое свечение под кожей вспыхнуло ярче, заливая его лицо тревожным мерцанием. Слёзы потекли быстрее, смешиваясь с дрожью, которая, казалось, вот-вот разорвёт его изнутри.       — Всё не так… Всё не так должно было быть… — он повторял это снова и снова, как заклинание, как молитву, как проклятие, в котором не мог найти смысла.       И в следующее мгновение его демоническая сущность, не в силах справиться с потрясением, взбунтовалась.       Воздух вокруг завизжал, заставляя вибрировать остатки стёкол в оконных рамах. Мебель вокруг начала тлеть, испуская едкий дым.       А потом наступил хаос.       — ВСЁ НЕ ТАК!! — звук, который вырывался из его горла, был не человеческим. Это был рёв разрываемой плоти, гул обрушивающихся миров — голос демона, которого рвало изнутри невыносимой болью.       Минхо, не раздумывая, накрыл его собой, принимая на себя удар этой слепой, разрушительной энергии. Холодная вампирская плоть зашипела, соприкоснувшись с вышедшей из-под контроля демонической силой.       — Я здесь. Я с тобой, — отчеканил он, прижимая к себе бьющееся в конвульсиях тело.       Но Джисон уже не слышал. Он был лишь болью, что кричала сквозь него, лишь пустотой, что разрывала его на части. И Минхо мог только держать его, зная, что никакая сила в мире не может исцелить рану, нанесённую самой природой.       Минхо не пытался его утешить словами. Какие могут быть слова? Он держал его, пока Джисон выл, рыдал и царапал его так, что даже вампирская кожа не успевала регенерировать.       Пол под ногами затрясся, и вибрация, низкая и угрожающая, поползла по всему дому, выходя на улицу. Где-то вдарила автомобильная сигнализация. Это было похоже на слабое, но яростное землетрясение, эпицентром которого стало разбитое сердце демона.       Реальность растворилась в гуле.       Агония пришла следом. Тело Джисона сотрясали спазмы, из горла вырывались звуки, которых Минхо не слышал за все их четыреста лет. Чёрные слёзы текли по его лицу ручьями, оставляя на ковре разъедающие пятна. Он плакал. Плакал так, как могут плакать только демоны, для которых горе — это не эмоция, а физический закон, перемалывающий душу.       Эта пытка длилась часами. Солнце за окном успело сместиться, отбрасывая длинные вечерние тени на разрушенную комнату, а конвульсии всё не отпускали Джисона. Минхо не двигался, превратившись в каменный изваяние, в живые носилки, в единственную константу в рушащемся мире своего демона. Он чувствовал каждую судорогу, отзывающуюся в собственном теле, каждый надрывный всхлип, эхом отдававшийся в бессердечной груди. Он не мог плакать, не мог разделить эту боль телесно, и от этого его собственное горе становилось лишь острее — тихим, леденящим ужасом беспомощности, которое медленно заполняло его изнутри, как подкрадывающийся мороз. Он мог только держать. И ждать. Ждать, пока эта буря не выдохнется, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

***

      Когда первая волна агонии стихла, острый вампирский слух Минхо, против его же воли, начал ловить обрывки извне. Приглушённые голоса на улице, взволнованные, перекрывающие друг друга. Непрерывный поток новостей из телевизора у соседей сверху, доносящийся сквозь бетонные перекрытия. Отдельные слова, складывающиеся в чудовищную мозаику: «Землетрясение магнитудой 9 баллов… Цунами... Индия, Таиланд... Остров Пхи-пхи скрылся под водой, сильно пострадал остров Пхукет... десятки тысяч, если не сотни тысяч, погибших...»       Феликс уехал туда, на Пхукет, на рождественский ретрит. Уехал, чтобы встретить Новый год и «начать новую, яркую жизнь», как радостно сообщал в своем последнем звонке.       Эта информация вонзилась в Минхо с новой, осознанной силой. Он зажмурился, крепче прижимая к себе Джисона, словно мог защитить его от этих знаний, будто силой объятий мог склеить обратно ту часть их общей души, что двадцать шестого декабря откололась и обратилась в прах. Но было уже поздно. Причина раны Джисона стала ясна, и от этого в их разрушенном доме стало ещё тише и страшнее.       Дни слились в один сплошной кошмар. Джисон не поднимался с пола. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, которую принёс Минхо, и его тело временами снова била дрожь, вырывая тихие, надрывные всхлипы. Он не ел. Не пил. Казалось, сама его сущность отказывалась от всего, что напоминало о жизни.       Спустя двое суток случилось нечто новое. Внезапно, посреди ночи, Джисон с силой вцепился в руки Минхо. Его глаза, распухшие от слёз, были полны животным, первобытным страхом.       — Не уходи, — просипел он чужим, треснувшим голосом, его пальцы впились клещами в запястье вампира. — Пожалуйста, никуда не уходи.       Его страх был понятен: если исчез Феликс, его солнечный близнец, то может исчезнуть всё. И Джисон боялся, что Минхо тоже отнимет какая-то нелепая, бессмысленная случайность или очередная глобальная катастрофа.       Минхо не сопротивлялся. Он лишь развернулся и обнял его крепче.       — Я никуда не денусь, — только и повторял он, тихо, почти шёпотом, поглаживая по спине, чувствуя, как дрожит всё тело Джисона. — Я здесь. Я рядом, слышишь?       С этого момента Джисон стал его тенью. Если Минхо шёл на кухню за водой, Джисон брёл за ним, не отпуская его руку – просто касался пальцами рукава, как ребёнок, боявшийся остаться один. Если Минхо садился в кресло, Джисон тут же пристраивался на полу, прижимаясь к его ногам. Он был разбит, беспомощен и цеплялся за Минхо как утопающий.       Минхо понимал. Он приносил ему воду и пытался влить хотя бы глоток. Гладил его по спине, когда того снова начинало трясти. Молча сидел рядом, когда Джисон, наконец, проваливался в беспокойный, прерывистый сон.       Иногда он пытался спросить:       — Что мне сделать? Как я могу помочь тебе, мой ангел? Скажи хоть что-нибудь, я всё для тебя сделаю.       Но в ответ — только беззвучное движение губ, обломок дыхания и взгляд, полный такой пустоты, что сердце сжималось до боли. И снова — рыдания, до хрипоты, до синевы под глазами, до дрожи в пальцах, которыми невозможно управлять.       Помощи не было. Нигде и ни от кого.       Всё, что Минхо мог, — это быть рядом. Любить. Дышать за двоих. Жить, пока второй не сможет снова.

***

      Агония, как и всё в этом мире, не может длиться вечно. Рано или поздно она выгорает, оставляя после себя холодный, безжизненный пепел. Это случилось девятнадцатого января.       Джисон поднялся с кровати. Движения его были медленными, механическими. Он прошёл в гардеробную, сменил пропахшие потом и горем одежды на простые чёрные штаны и тонкую чёрную водолазку. На нём не было лица. Только маска из безупречно гладкой кожи и пустые, бездонные глаза.       Он вышел в гостиную. Минхо, сидевший на диване, почувствовал, как воздух в комнате сгустился и стал тяжёлым. По телевизору, который Минхо включил больше для фона, показывали сводки новостей. Диктор с каменным лицом рассказывала о последствиях цунами, о тысячах погибших, о том, что волна, хоть и ослабевшая, докатилась и до западного побережья Австралии.       — Выключи, — тихо сказал Джисон, глядя на залитую солнцем долину. Минхо нажал на кнопку пульта. Тишина стала абсолютной, давящей.       Он смотрел на спину Джисона, на эту новую, незнакомую фигуру, от которой веяло подавляющим всё и вся могуществом. Минхо впервые за долгие века почувствовал к нему не боль, не сострадание, а опаску. Этот Джисон был похож на бомбу, у которой украли таймер.       — Мы уезжаем в Токио, — голос Джисона прозвучал ровно, бесцветно, без права на обсуждение.       Минхо замер. Их дом в Сиднее... он был их крепостью. Местом, которое Минхо с такой любовью и тщательностью обустраивал как их последнее пристанище на десятилетия вперёд. Каждую деталь, каждую систему безопасности…       — Но... — он начал осторожно, желая найти слова, которые вернули бы Джисона к реальности, заставили бы его передумать, оглянуться.       Он не успел договорить.       Воздух задрожал, как от близкого разряда молнии.       — МЫ УЕЗЖАЕМ В ТОКИО! — голос Джисона грянул, как удар грома, сотрясая стены и заставляя звенеть стёкла в окнах. Это был не крик. Это был рёв самой силы, приказ, высекающий искры из реальности. Демоническая аура, которую он никогда прежде не обрушивал на Минхо, ударила тяжёлой, оглушающей волной.       Минхо отшатнулся. Физически, его придавило к спинке дивана. Не болью, а чистым, неразбавленным давлением абсолютной власти. За более чем четыреста лет их отношений Джисон никогда — НИКОГДА — не применял на нём свою силу.       Он смотрел на демона, стоящего в центре комнаты, и видел не возлюбленного, а древнее, безжалостное существо, чью волю оспаривать было смертельно.       Секунда. Две. Джисон, не шелохнувшись, продолжал стоять у окна и, его силуэт чёрным пятном резал ослепительно-яркий австралийский день.       Минхо медленно поднялся. Слова застряли в горле комом. Он не сказал ничего. Просто развернулся и вышел из гостиной, оставив Джисона одного в гнетущей тишине. Дверь в спальню тихо закрылась.       Джисон стоял у окна, не видя ни сияющего океана, ни белоснежного песка Бонди. Он видел лишь поляну в токийском парке, которую Феликс когда-то описал ему по своим видениям. Обещание, данное под звёздами и шум океана, стало теперь не утешением, а приказом, который он отдал самому себе. И единственным компасом в мире, который в одно мгновение лишился всех красок, стал чёрный цвет траура и холодная, безжалостная решимость найти то, что было ему обещано. Даже если для этого пришлось бы разломать их идеальную крепость на части и применить силу к тому, кого он любил больше собственной жизни.       Обещание, — пронеслось в его сознании, и это было уже не воспоминание, а мантра. Ты сказал — Токио. Значит, я буду там ждать. Сколько потребуется.       Он не видел будущего. Он не верил в реинкарнации. Но он верил в единственную нить, связывающую его с тем, что осталось от души Феликса. И теперь он готов был сжечь всё остальное — их дом, их покой, даже хрупкое доверие в глазах Минхо — лишь бы не отпустить и её.       За стеной послышались приглушённые звуки — Минхо начал собирать вещи. Медленно. Молча. Без обычной ему изящной грации. Просто механически выполняя приказ.       Время агонии кончилось. Началось время ожидания.