Kings of Destruction

Глава Седьмая Джереми Коттедж был склепом. Холодный, темный, пахнущий сырой древесиной и изоляцией. Я купил его ради тишины, и сейчас эта тишина была, блять, оглушающей. Я сидел, ссутулившись, в единственном приличном кресле — изношенном кожаном, которое стонало под моим весом, — уставившись на экран ноутбука, светящийся на шатком кухонном столе. Я покинул безупречный район Кингов, как только отправил фотографию, исчезнув обратно на остров, как призрак. Никто не знал, что я здесь. Ни мой отец, ни мои люди. Только Киллиан. И Киллиан выглядел так же недовольным своим присутствием, как и я своим. Он сидел на деревянном кухонном стуле, который был в одном неверном движении от того, чтобы развалиться на дрова, его выражение лица было достаточно плоским, чтобы быть высеченным из камня. "Я до сих пор не понимаю, зачем ты купил дом с привидениями и даже не обставил его нормально," — пробормотал он, морщась, смещая вес. "У меня жопа затекает. Ты взял этот стул из музея средневековых пыток?" Я его проигнорировал. Мое внимание было сосредоточено на экране. Заголовок за заголовком обновлялся на финансовых и сплетнических сайтах, которые я открыл. 'Volkov Holdings Оправданы: Источники Отзывают Предыдущие Заявления.' 'Регуляторный Арест на Счетах Волковых Снят: Сослались на "Административную Ошибку."' 'Видные Бизнесмены Хвалят "Непоколебимую Целостность" Семьи Волковых.' Это происходило в реальном времени. Скоординированное, безупречное, почти хирургическое аннулирование всего дерьма. Ложь стиралась так быстро, будто ее никогда и не было. Те самые люди, которые вчера точили ножи, теперь спотыкались, чтобы поцеловать кольцо. Это должно было ощущаться как победа. Ощущалось просто... холодно. Лэндон делал это. Он действительно, блять, делал это. Я дал ему сорок восемь часов. Ему не понадобится и двадцати четырех. "Он все-таки могущественен," — сказал я, слова прозвучали тихо, больше для себя, чем для Киллиана. Это не было комплиментом. Это была оценка угрозы. Это не какой-то богатый мальчик, играющий со своим трастовым фондом. Это была сеть. Это было влияние. Это был уровень контроля над миром шепота и бумаг, который был, по-своему, так же смертоносен, как заряженное оружие. Он мог сжечь тебя дотла словом и восстановить другим, не покидая своей гребаной художественной студии. Это делало его еще большей угрозой. Киллиан перестал притворяться, что пытается устроиться поудобнее. Он проследил за моим взглядом до экрана, наблюдая, как очередная статья меняется с обвинения на извинение. "Признаю," — сказал он своим обычным монотонным голосом, но я слышал в нем невольное уважение. "Я не думал, что у этого красавчика это есть. Или столько одолжений, чтобы их просить. Это не просто устранение ущерба. Это мастер-класс по манипуляции." Он наклонился вперед, стул протестующе скрипнул. "Он не просто исправляет это. Он заставляет их любить тебя за это. Для этого нужен особый извращенный гений." Я хмыкнул, мои глаза все еще были прикованы к экрану. "Значит, у него была сила остановить это до того, как оно началось. Он предпочел этого не делать." "Ему было скучно," — заявил Киллиан, как будто это была самая очевидная вещь в мире. "Ты был новой, блестящей игрушкой. Он не ожидал, что ты нажмешь на кнопку паники и подожжешь всю игровую комнату." Он был прав. Для Лэндона это была игра. Извращенная, с высокими ставками игра, где он двигал людьми и корпорациями, как шахматными фигурами. И я только что показал ему, что не играю в шахматы. Я переворачиваю доску и ломаю игроку пальцы. "Он почти устранил всю эту херню меньше чем за день," — сказал Киллиан, озвучивая мою собственную мысль. "Какой твой следующий ход? Ты ведь не можешь просто убить его сейчас. Он делает в точности то, что ты ему сказал." В этом и была проблема. Он делал. С ужасающей эффективностью. Послушание было идеальным. И это было самое раздражающее, высокомерное, что он мог сделать. Это доказывало, что он мог остановить это в любой момент. Это доказывало, что все это было для него просто игрой. И это доказывало, что его сила была настоящей, огромной и опасной. Мой следующий ход? Я, наконец, оторвал взгляд от экрана, встретив выжидающий взгляд Киллиана. Холодное спокойствие снова опускалось на меня, то самое, которое приходит перед бурей. "Мы ждем, пока он закончит," — сказал я, мой голос был тихим и абсолютно серьезным. "А потом посмотрим, как он думает, что это закончится." Телефон, завибрировавший на столе, был как выстрел в тихом коттедже. Экран загорелся одним словом: ОТЕЦ. Глаза Киллиана метнулись с телефона на меня, его выражение лица было нечитаемым, но его молчание было достаточно красноречиво. Он знал, как и я, что этот звонок не был совпадением. Новости распространялись быстро. Сеть моего отца двигалась еще быстрее. Я ответил на третий гудок, включив громкую связь. У меня не было секретов от Киллиана. Не в этом. "Джереми." Голос моего отца был тихим, знакомым рокотом, но в нем была другая текстура. Что-то почти... одобряющее. "Отец." "Арест с лондонских счетов снят. Партнеры снова звонят. Извиняются." Он сделал паузу, и я услышал слабый звон льда в стакане на его конце. "Опровержения... исчерпывающие. С этим справились. Эффективно." Это было самое близкое к похвале, что я мог получить. Адриан Волков не разбрасывался комплиментами; он имел дело с результатами. "Справились," — подтвердил я, мой голос был ровным. Еще одна пауза, на этот раз дольше. Расчетливая. "Ответ был... нехарактерно быстрым. Методы, точными. Это не пахнет работой Николая. Или Киллиана." Он оставил вопрос висеть в воздухе между нами, немой запрос на ответ. Я не колебался. Я не лгу своему отцу. "Это не был он." "Тогда кто?" "Лэндон Кинг." Тишина на другом конце линии была абсолютной. Я мог представить его в его кабинете, со стаканом на полпути к губам, его острый ум пересчитывал все, что он, по его мнению, знал. "Художник," — наконец сказал он, слово было приправлено новым, темным любопытством. "Объясни." "Он начал огонь. Я заставил его потушить." Правда, простая и жестокая. "Ты заставил его," — повторил мой отец, и я уловил слабейший след чего-то, что звучало как мрачное веселье. "Как?" Я посмотрел на экран ноутбука, на заголовки, поющие нам дифирамбы. Я увидел призрак той фотографии, которую я послал, его родителей, смеющихся на их идеальной кухне. "Я напомнил ему, что у некоторых игр есть реальные последствия," — сказал я, мой голос опустился до более холодного регистра. "Я указал, что мир его семьи сделан из стекла. И что у меня есть очень большой молоток." Киллиан даже не моргнул. Мой отец молчал так долго, что я подумал, что звонок оборвался. "Я понимаю," — сказал он, наконец. Эти два слова были тяжелы от понимания. Он знал, что именно я не сказал. Он знал язык угроз и рычагов лучше, чем кто-либо. "И он подчинился." "Он подчиняется." Еще одна задумчивая тишина. "Это... меняет доску. У Кингов есть влияние, но это другой уровень власти. Парень более связан, чем мы знали." "Да." "Он значительная угроза, Джереми." "Я знаю." Я почти слышал, как работает его разум, как сдвигаются стратегии. "Это твоя игра. Ты ее начал. Ты и доводи до конца. Но помни — загнанное в угол животное непредсказуемо. А связанное животное опасно. Не облажайся." Линия оборвалась. Никакого прощания. Просто окончательный приказ и предупреждение. Я положил телефон. В коттедже стало еще тише, чем раньше. Киллиан медленно выдохнул. "Ну. Он воспринял это лучше, чем я ожидал." Я ничего не сказал. Звонок моего отца только сделал все более реальным. Он тоже это увидел. Масштаб того, что Лэндон только что сделал. Силу, которую это представляло. Это не закончилось. Это только началось. И мой отец был прав. Я не мог облажаться. Художника нужно было посадить в его клетку. Навсегда. Тишина после звонка моего отца затянулась, густая и тяжелая. Киллиан не нарушал ее. Он просто наблюдал за мной, ожидая, в какую сторону я прыгну. Варианты проигрывались в моей голове, холодные и ясные. Я мог соблюсти букву своего обещания. Беспорядок убирается. Я мог отступить. Подождать. Позволить Лэндону поверить, что он меня удовлетворил. Это было бы умно, стратегически. Терпеливо. Но терпение было роскошью для людей, которые не имели дела с хаотичным гением, которому наскучило, и он решил сжечь империи ради забавы. Он воспринял бы отступление как слабость. Как приглашение. Следующий пиздец будет больше. Умнее. Он извлечет из этого урок. Я не мог позволить ему думать, что несколько телефонных звонков и отозванных заголовков купили ему чистый лист. Угроза работает только в том случае, если цель верит, что ты нажмешь на курок. Слов было недостаточно. Фотографии было недостаточно. Ему нужно было увидеть курок. Ему нужно было посмотреть ему в глаза. Мое решение окончательно встало на место. Я посмотрел через стол на Киллиана. "Глиндон знает, где находится его студия?" Вопрос повис в холодном воздухе. Никаких предисловий. Никаких оправданий. Киллиан не вздрогнул. Он не вздохнул. Он не пытался отговорить меня. Он просто удерживал мой взгляд, его собственные глаза были плоскими и понимающими. Он видел то же, что и я: теперь это было между мной и Лэндоном. Личная война. И пока это оставалось так, пока семьи и империи не были втянуты в перекрестный огонь, детали были неважны. Он пытался управлять ураганом. Теперь он просто уходил с дороги. "Да," — сказал он, его голос был лишен эмоций. "Она знает." Он встал, ужасный стул застонал с облегчением. Он не спросил о плане. Он не предложил совета. Он просто пошел к двери. Он остановился, держась за ручку, полуобернувшись. Его последний совет был не мольбой. Это была логистическая заметка. "Не убивай его пока," — сказал он тоном, словно комментировал погоду. "Это расстроит Глиндон. И уборка будет кошмаром." Затем он ушел, дверь коттеджа защелкнулась за ним, оставив меня в глубокой тишине. Не убивай его пока. Слова были не ограничением; они были разрешением на все, кроме этого. СМС не подойдет. Еще одна фотография не годится. Ему нужно было увидеть, что я могу быть призраком. Что я могу появиться где угодно, когда угодно. Что его убежище не безопасно. Ему нужно было понять, что я не просто рычу издалека. Я уже был с ним в комнате. Я встал, кожа моей куртки скрипнула в тишине. Мне не нужен был адрес. Киллиан пришлет его мне СМС, прежде чем я дойду до мотоцикла. Сегодня вечером Лэндон Кинг получит личный визит. Мотор мотоцикла заглох в четверти мили, тишина, последовавшая за ним, была тяжелее, чем рев. Я оставил машину среди деревьев, часть темноты, и двинулся пешком. Координаты Киллиана привели к еще одному дому посреди ебаного нигде. Леса. Тишина. Уединение. Ирония была почти забавной. Мы оба прятались от мира одинаково. Разница была в том, что мы делали в этой тишине. Моя тишина была для планирования. Его, вероятно, для интриг. Один свет горел в задней части дома — большое окно. Студия. Остальная часть места была темной. Спящей. Он думал, что здесь он в безопасности. Он ошибался. Каждое чувство обострилось. Лэндон был умен. В таком месте, изолированном, у него должны быть глаза. Камеры на деревьях. Датчики. Он любил свои иллюзии контроля. Поэтому я стал частью ночи. Тенью, движущейся через более глубокие тени. Мои ботинки не издавали звука на мокрой земле. Мои глаза следили за каждой веткой, каждым водостоком, каждым темным углом. Ища блеск линзы. Тусклый красный глаз скрытой камеры. Я шел в логово хищника. Но я был более крупным хищником. Вопрос был холодным узлом в моем животе. Зачем ты здесь? Он исправлял это. Проблема стиралась. Я мог бы развернуться. Уйти. Позволить ему думать, что его послушание сработало. Но этого было бы недостаточно. Он узнал, что может давить. Он почувствовал от этого кайф. Ему нужно было узнать последствие. Но что было последствием? Убить его? Мысль была здесь. Простая. Чистая. Мои руки знали, как это сделать. Это было бы постоянное решение. Причинить ему боль? Сломать его. Убедиться, что он помнил цену того, чтобы трахаться со мной, каждый раз, когда он делал вдох. Или просто напугать его. Позволить ему увидеть меня здесь, в его пространстве. Доказать, что его деньги и его имя не были защитой. Что я мог дотянуться до него где угодно. Я не знал. Ответ придет, когда я увижу его. Я добрался до линии деревьев. Окно студии было прямо здесь. Квадрат желтого света на траве. И вот он. Лэндон. Спиной к стеклу, сгорбившийся над столом. Его руки двигались, резко и неистово. Он разговаривал сам с собой, его плечи напряжены, все его тело сжато. Он не был спокойным кукловодом. Он не был скучающим художником. Он был в стрессе. Загнан в угол. Дикое животное в своем логове, чующее охотника, но еще не видящее его. Мои ноги двигались сами по себе. Пора узнать. Дверь была не заперта. Высокомерно или просто глупо. Я проскользнул внутрь, призрак в его машине. Воздух ударил первым. Холодный. Пахнущий мокрой глиной, скипидаром и чем-то еще. Чем-то металлическим. Как озон после грозы. Затем зрелище. Это место не было студией. Это было кладбище для ебаных кошмаров. Монстры. Это было единственное слово для них. Искаженные, полусформированные фигуры, вырывающиеся из теней, их лица застыли в немом крике. Конечности согнуты под неправильными углами. Вещи, которые выглядели почти человеческими, но не были, их поверхности грубые и злые, как будто их вырвали из земли, а не вылепили. Это было не искусство. Это была внутренность его головы, извергнутая на пол. Мои глаза сканировали комнату, воспринимая хаос, и остановились на нем. Лэндон стоял посреди открытого пространства, спиной ко мне. Его плечи вздымались, не от всхлипов, а от рваных, яростных вдохов. Он был покрыт тонкой серой пылью, его руки были испачканы глиной. И у его ног был источник разрушения. Статуя. Или то, что от нее осталось. Это был он. Сходство было, блять, жуткое — та же острая линия подбородка, высокомерный наклон головы, худощавое телосложение. Это был Лэндон, запечатленный в глине, идеальный и нетронутый. За исключением лица. Разбито. Уничтожено. Кратер из разбитой глины и скрученной проволоки там, где должны были быть его черты. Куски ее были разбросаны по полу, некоторые перемолоты в порошок под его ботинками. Он сделал это. Недавно. Насилие этого все еще висело в воздухе, густое, осязаемое. Моя первая мысль была холодной, клинической: У него срыв. Моя вторая мысль последовала, острая и уверенная: Из-за меня. Это не было представлением. Это не было для аудитории. Здесь не было никого, чтобы увидеть это. Это было реально. Это было давление, которое я применил, наконец, сломавшее этот идеальный, отполированный фасад. Послушная маленькая кукла порвала свои нити и обратилась против себя. Я выиграл. Победа должна была быть сладкой на вкус. Должна была ощущаться как справедливость. Но стоя там, наблюдая за ним после его собственного саморазрушения, окруженного монстрами, которых он создал... это не ощущалось как победа. Это ощущалось, как будто я пнул собаку и обнаружил, что она бешеная. Гнев, который привел меня сюда, холодная потребность в последствии, внезапно почувствовал себя... неуместным. Ненужным. Последствие уже было здесь. Оно было в разбитых кусках его собственного изображения на полу. Оно было в неистовой, потерянной-животной энергии, исходящей от него. В этот момент он не был кукловодом. Он был просто мальчиком, который поиграл с монстром и не оценил укус. Я не двигался. Я не говорил. Я просто смотрел. Охота закончилась. Я загнал свою добычу в угол. И обнаружил, что она уже истекает кровью. Я наблюдал за ним долгое время. Неистовая энергия. Саморазрушение. Победа уже была здесь, гниющая у моих ног. Он уже был сломлен. "Тебе следует запирать дверь," — наконец сказал я, мой голос был тихим и прорезал густую тишину. "Все, что угодно, может просто войти." Он не подпрыгнул. Он не вздрогнул. Но каждая мышца в его спине напряглась, зафиксировалась на месте. В течение нескольких ударов сердца он вообще не двигался, просто оставался там, лицом к обломкам своего собственного изображения. Затем, медленно, он повернулся. Улыбка растянулась по его лицу, острая, натренированная. Но она была вся неправильной. Это была трещина в фарфоре, отчаянная попытка склеить куски обратно. "Похоже, что что-то только что вошло," — сказал он, его голос стремился к его обычному ленивому протяжному, но приземлился на что-то ломкое. Что-то напряженное. Маска ломалась. Фасад трескался прямо передо мной. Я мог видеть это в слишком широко расставленных глазах, слабом треморе в испачканной глиной руке, которую он провел по волосам. Он пытался выступать, восстановить контроль над сценой, но занавес уже был разорван. Он проиграл. И он это знал. И впервые я увидел, что было под всем этим высокомерием и манипуляцией. Не Король. Не гений. Просто еще один ебаный монстр, как я. "Ты далеко от своего трона, Волков," — сказал Лэндон, улыбка не совсем доходя до его глаз. Он не повернулся полностью, просто наклонил голову, хищник, признающий другого на своей территории. "Ты заблудился? Дикая природа не добра к таким существам, как ты." "Я нашел свой путь прекрасно," — сказал я, мой голос был ровным. Я оставался в тенях, позволяя ему почувствовать вес моего присутствия, не видя меня полностью. "Дверь была открыта. Тебе следует быть осторожнее. Не все, что забредет в твое логово, безвредно." Он наконец повернулся, движение было медленным, обдуманным. Его глаза были яркими, но с лихорадочной интенсивностью, а не весельем. "Пожалуйста. Я знал, что ты придешь. Я просто не ожидал, что ты будешь скрываться в тенях. Я думал, ты предпочитаешь более прямой подход." "Я полон сюрпризов. Ты снова просчитался. Ты сдаешь, Кинг." "Разве?" Он пнул кусок разбитого автопортрета. "Мне кажется, я получил в точности ту реакцию, которую хотел. Ты здесь, не так ли? Протащился через весь путь до моего... как ты это назвал? Моего 'логова'? Мне льстит, что ты думаешь обо мне в таких животнических терминах. Это почти романтично." "Ты называешь это победой?" Я указал на разрушенную скульптуру у его ног. "Это не похоже на победу." Маска соскользнула на микросекунду. Вспышка чистой, неподдельной ярости в его глазах, прежде чем она была похоронена под волной ледяного презрения. "Это? Это отброшенный черновик. Идея, которая не сработала. Я не становлюсь сентиментальным по поводу неудачных проектов. Я разбиваю их и использую куски для чего-то лучшего." Он сделал шаг ближе, его голос понизился, теряя свой показной край и становясь чем-то гораздо более опасным. "Ты прервал меня, прежде чем я смог начать новый." Он лгал. Мы оба это знали. Но вызов был абсолютным. "Ты исправил свой беспорядок. Это была сделка." "Сделка," — повторил он, как будто пробуя слово на вкус и находя его горьким. "Была для меня, чтобы убрать скучные, утомительные последствия твоей чрезмерной реакции. Игра все еще наша. Или ты думал, что одного маленького СМС будет достаточно, чтобы заставить меня бросить?" Он загонял меня в угол словами, пытаясь перекрутить повествование обратно под свой контроль. Пытаясь сделать мое проявление силы похожим на незначительное прерывание. "Мне плевать на твои игры. Мне важны последствия." "Последствия," — вздохнул он, как будто я был тупым учеником. "Ты такой линейный, Джереми. Для тебя все это причина и следствие. У тебя нет никакого понимания... художественности. Красоты самого хода." Он оглядел разрушенную студию, странная, гордая улыбка на его лице. "Это просто еще один ход. Ты просто еще не видишь доску." Он разваливался передо мной, но он никогда, никогда не отступит. Он просто переопределит правила конфликта так, чтобы проигрыш был невозможен. Я сделал последний шаг из теней, в свет с ним. "Я вижу доску прекрасно. И я заканчиваю игру." Его улыбка вернулась, шире и острее, чем раньше. "Ты не можешь закончить игру, в которую я не закончил играть." Его улыбка была вызовом, полосой белого в тусклом свете. Глина на его щеке выглядела как шрам. Я должен был захотеть стереть это выражение с его лица кулаком. Я хотел. Желание было оголенным проводом под моей кожей. Но что-то еще, что-то нежелательное и скользкое, свернулось в моем животе. Это была интенсивность в его глазах. Не просто гнев, а лихорадочно-яркая фиксация. Он был в беспорядке, стоя в обломках своего собственного творения, и он выглядел более живым, чем кто-либо, кого я когда-либо видел. Это наблюдение меня выбесило. "Игра закончена, когда я так скажу," — сказал я, мой голос был ниже, грубее, чем я намеревался. "Ты больше не устанавливаешь правила." "Кто сказал, что я следовал правилам?" Он сделал шаг ближе, вторгаясь в пространство, которое я только что отвоевал. Запах глины и чего-то уникально его — дорогого мыла и холодного ночного воздуха — ударил меня. "Правила для людей, которые не могут изобрести лучшие. Ты хочешь играть по-своему? Хорошо. Но не притворяйся ни на секунду, что ты контролируешь мой." Его глаза были не просто синими. В неровном свете они были цвета ледника — бледные, острые и способные порезать тебя, не меняя выражения. Мысль была такой внезапной, такой неуместной, что она меня сбила с толку. Замешательство подпитало мой гнев, сделав его горячее, более изменчивым. "Ты думаешь, что твои маленькие игры разума значат что-то против того, что я могу с тобой сделать?" "Я думаю," — сказал он, его голос понизился до дразнящего шепота, — "что ты здесь. Посреди ночи. В моем пространстве. Вместо того чтобы просто покончить с этим." Он наклонился, всего на долю, его взгляд опустился на мой рот, прежде чем резко вернуться к моим глазам. Намеренная, рассчитанная провокация. "Ты мог бы послать Николая сломать мне ноги. Ты мог бы сжечь это место дотла. Но ты пришел сам. Почему это, Джереми? Тебе нужно было увидеть меня?" Моя рука метнулась, сжимая переднюю часть его испорченной рубашки, скручивая ткань в моем кулаке. Я дернул его вперед, пока нас не разделили считанные дюймы. Я чувствовал исходящее от него тепло, видел быстрый пульс, бьющийся у основания его горла. Желание встряхнуть его, причинить ему боль, было барабанным боем в моей крови. Но ощущение его — худых мышц под моими костяшками, вызывающего наклона его подбородка — было не только о причинении боли. Это было что-то другое, чему у меня не было названия, и это бесило меня больше. Его дыхание прервалось, но его улыбка не дрогнула. Она расширилась. Он наслаждался этим. "Осторожнее, Волков," — выдохнул он, его слова были призраком прикосновения к моему лицу. "Я могу подумать, что ты заботишься." Я должен был ударить его. Я должен был бросить его в его жалкие скульптуры и уйти. Но я не двинулся. Я просто держал его там, в ловушке в тихом, заряженном пространстве между насилием и чем-то совершенно иным. Воздух ушел из комнаты. Все, что осталось, это мы вдвоем, и игра, которая только что стала бесконечно более опасной. "Это не о заботе," — прорычал я, слова ощущались как ложь, даже когда я их произносил. "Нет," — согласился он, его глаза сверкали ужасающим пониманием. "Это гораздо интереснее, не так ли?" Лэндон не пытался вырваться из моей хватки. Вместо этого он замер, его взгляд стал аналитическим, холодным, как будто он изучал увлекательный образец. "Ты прав," — сказал он, его голос сместился с дразнящего шепота на что-то ровное и расчетливое. Изменение было настолько резким, что это было потрясающе. "Это не о заботе. Это об управлении ресурсами." Он не двигался, но ему и не нужно было. Вторжение было полностью вербальным. "Ты потратил значительное количество ресурсов на меня, Джереми. Твое время. Твое внимание. Твою печально известную Волковскую ярость." Его глаза скользнули по моему лицу, читая меня, как чертеж. "Ты пролетел через океан. Ты стоишь в моей студии посреди ночи. Зачем? Чтобы угрожать мне? Ты уже сделал это. Очень эффективно, должен сказать." Он медленно, нарочито поднял свои собственные испачканные глиной руки, не чтобы оттолкнуть меня, а чтобы показать их, чтобы подчеркнуть свою следующую мысль. "Я, с другой стороны, провел свой вечер на телефоне. Несколько звонков. Несколько запрошенных одолжений. Я отменил за часы то, на что тебе понадобились дни, чтобы паниковать." Жестокая, острая улыбка коснулась его губ. "Так скажи мне, кто на самом деле тратит свои ресурсы впустую? Кукловод? Или кукла, которая не может перестать реагировать?" Вербальная ловушка захлопнулась вокруг меня. Он взял момент сырого, физического напряжения и перефразировал его в клинический анализ времени и усилий. Он заставил мое проявление силы выглядеть как эмоциональная, неэффективная истерика. Это был блестящий, раздражающий ход. И он застал меня полностью врасплох. Моя хватка на его рубашке ослабла, лишь слегка. Жар моего гнева погас, сменившись холодным, тревожным осознанием. Он был не просто избалованным сопляком с острым языком. Он был стратегом, и он только что продемонстрировал, что может манипулировать ситуацией, даже когда физически находился в моей власти. Он увидел сдвиг в моем выражении. Победа в его глазах была холоднее и искреннее любой ухмылки. "Игра не закончена, Джереми," — сказал он мягко, его голос был пропитан снисходительной жалостью. "Ты просто наконец понимаешь, против чего ты на самом деле играл. Теперь. Если ты не планируешь на самом деле сделать что-то полезное этим кулаком, я предлагаю тебе уйти. Мне нужно перестроить скульптуру. В отличие от некоторых людей, я знаю, как использовать свое время продуктивно." Он повернулся ко мне спиной. Просто так. Отвергая меня, как будто я был незначительным прерыванием. Абсолютное проявление власти. И это сработало. Я стоял там, кулак все еще сжат, окруженный монстрами, которых он создал, чувствуя впервые, что, возможно, я действительно недооценил врага. Гнев все еще был там, но теперь он был смешан с невольным, ужасающим уважением. Воздух трещал от тишины, которую он оставил после себя. Я все еще чувствовал призрак его рубашки в своем кулаке, жар его вызова на своей коже. Он думал, что выиграл обмен, повернувшись спиной. Отвергнув меня. Он ошибался. Я не двигался долгое время, просто наблюдал за ним. Он взял новый комок глины, его движения снова стали точными, уже отключая мир. Уже перестраиваясь. Высокомерие было захватывающим. И впервые гнев не свернулся в потребность в немедленном насилии. Он превратился во что-то совершенно другое. Медленное, тревожное осознание поселилось в моем животе, холодное и уверенное. Мне нравилось это. Хаос. Расчет. Чистая, блять, дерзость его. Он не был похож на других. Подхалимов, соперников, врагов, которые были все так предсказуемо скучны. Иметь с ними дело было обузой. Утомительной необходимостью. Лэндон не был ни одним из них. Он был головоломкой, сделанной из битого стекла и молнии. Непредсказуемый. Опасный. Завораживающий. Я был зачарован. Я хотел увидеть, что он сделает дальше. Я хотел увидеть, как далеко он зайдет. Как далеко я смогу толкнуть его, прежде чем он по-настоящему shattered, и какую красивую, ужасную вещь он построит из обломков. Ярость ушла. На ее месте было темное, захватывающее любопытство. Он, должно быть, почувствовал мой взгляд, потому что его плечи слегка напряглись, хотя он не обернулся. Я, наконец, двинулся, идя к двери без другого слова. Но я остановился на пороге, тьма леса ждала меня. Я не оглянулся. Я позволил словам повиснуть в пыльном глиной воздухе между нами, обещание и новый набор правил, все в одном. "Это остается между нами, Кинг," — сказал я, мой голос был тихим и окончательным. "Больше никаких семей. Никаких посторонних. Только ты и я." Я позволил тишине растянуться, позволяя весу предложения — вызова — осесть. "Следующий ход за тобой. Сделай его интересным." И затем я ушел, растворяясь обратно в тенях, из которых пришел.