Щелчок

Утро понедельника начало расползаться как плохая простыня: то тянется холодным углом, то липнет к коленям. У Шарля каждый год было так — тело, словно помня календарь лучше головы, срывалось в режим «день рождения»: лёгкая ватная слабость, еле заметная дурнота в животе, будто трос натянут в диафрагме и его медленно, упрямо подтягивают; глаза делались влажными по любому пустяку, как по команде. Это приходило строго шестнадцатого октября и уходило семнадцатого — без объяснений, как прилив. В этом году он почему-то был уверен, что всё будет иначе. Что будет Макс — и этого одного достаточно, чтобы привычный внутренний непорядок отступил, как дикая кошка от вытянутой ладони. Макса не было. От этой конкретной, совсем не беспричинной пустоты тёплая влажность под веками стала едкой; он гасил её частым, злым миганием. «Ничего. Всё решится», — повторил себе, как молитву. Он ещё верил. План был простой, как утренний маршрут. В девять — «доброе утро» от Макса. Он ответит. Потом — «с днём рождения» — потому что это же Макс: даже если они никогда больше не пересекутся, тот всё равно будет настойчиво строчить «доброе утро» и появляться в календаре раз в год с коротким «поздравляю». И, как только сегодня Макс поздравит, Шарль тут же напомнит — «если хочешь, приглашение в силе», — и очень постарается не вкладывать в эту фразу слишком много голоса. А дальше… дальше он почему-то не сомневался: Макс добрый, порядочный — кто же откажет прийти хотя бы на полчаса, просто быть рядом в такой день. Да, в какой-то мере нечестно с его стороны — давить «днём рождения», если Макс не хочет. Но терпеть больше он не мог. В девять телефон молчал. «Мог проспать», — как бы ободряюще сказал себе Шарль, сделал глоток воды, которая тут же стала во рту безвкусной. В десять — всё ещё тишина. «Застрял, спортзал, дела», — он автоматически оправдывал, будто кто-то требовал отчёта. В одиннадцать — всё точно так же: экран плоский, как доска. В 11:59 у него уже дрожали пальцы над чёрным прямоугольником: «где ты, чёрт возьми?» Макс, который в любых обстоятельствах поднимается в девять как штык; Макс, который на протяжении месяцев ни разу не пропустил утро; почему именно сегодня — нет? В его день рождения — нет? Когда стрелки щёлкнули двенадцать, внутри что-то тихо надломилось — не громко, не театрально; как ломается тонкая палочка мороженого. «Сегодня доброе утро не наступило», — констатировал он чужим голосом. Он ещё пару минут просидел на краю кровати — еще в пижаме, с телефоном в ладони, как с холодным кирпичиком. Тишина в квартире была резкой, как свежие ножницы. И именно в эту тишину ровно, деликатно прозвонили в дверь. Он взлетел в коридор, сердце ударило о грудную клетку так, что на секунду стало чуть тошно. Не глядя в глазок, распахнул — дыхание уже набирало знакомый слог: — Ма… — Привет, милый, мы решили к тебе пораньше заскочить поздравить ещё дома, — сказала Паскаль. За её плечом — Эрве с подарочным пакетом в руках. Лицо у Шарля переключилось мгновенно — как у человека, которого застали в темноте с включённым фонариком. Радость смяла спрятавшееся разочарование; смущение не успело найти себе место. — Солнце, что случилось? — Паскаль, вместо «с днём рождения», легко поторопила его вглубь квартиры и закрыла за ними дверь.  Он опустил взгляд, почесал затылок, натянул улыбку — настолько яркую, насколько хватило мышц: — Всё в порядке. Простите. Вы же знаете, как у меня бывает в день рождения. — Он попытался хохотнуть; звука почти не вышло. Они не поверили — разумеется. Но давить не стали. Паскаль первая шагнула ближе — обняла: запах её духов был тёплым и домашним, и от него сразу захотелось закрыть глаза. Эрве тоже обнял — по-мужски коротко, но крепко, как ставят невидимую подпорку под плечи. Он чувствовал, как дрожит уголками рот от той улыбки, которую приходилось держать, как тяжёлую крышку. Стоит ослабить — и всё сойдёт с лица. — Ну же, — мягко покачала головой Паскаль, отстраняясь на ладонь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Мамино сердце не обманешь. Я тебя вот тут носила, — она положила ладонь на диафрагму, чуть ниже сердца. — Я чувствую, когда у тебя не так. Шарль усмехнулся — не радостно, не остро, а как вздрагивают плечи от защитной реакции. Вскинул взгляд к потолку — старый трюк, чтобы не дать слезе оторваться. Кивнул неопределённо: «да всё нормально». — Шарли, — позвала Паскаль ещё мягче, пододвигаясь так близко, что её ладонь успела лечь ему на щёку. Тёплая, сухая. Он машинально опустил глаза в её глаза — и не выдержал. Слёзы пошли сразу и горячо, как если бы кто-то наконец открутил кран. Горло свело, губы задрожали по-детски, будто ему снова пять и он в кровь разбил коленку, гоняя за Жюлем по двору. Паскаль подтянула его ближе — те самые объятия, в которых можно дышать не своим дыханием. Он хватался за её плечи аккуратно, но отчаянно — как хватаются за плечи только своей матери. Она держала, пока не отпустило — не до конца, но настолько, чтобы можно было сесть. Повела к дивану, села рядом, не убирая руки. Эрве, не произнося ни одного лишнего слова, опустился в кресло напротив, чуть наклонившись вперёд — он всегда уступал в таких разговорах Паскаль: мать чувствует тоньше. — Я вижу, это не «день рождения», — сказала она уже будничнее, гладя большим пальцем косточку у него на кисти. — Поговори со мной, милый. Он судорожно вдохнул, посмотрел на их сцепленные руки — её тёплые поверх его холодных, влажных. Слова долго не находили голоса, потом всё-таки вытолкнули себя: — Макс… Он сам не знал, какой реакции ждёт. Родители знали про его юношескую влюблённость, про парня, с которым всё так и осталось в районе «не случилось», а дальше в жизни у него были только девушки. И всё же — «Макс» сейчас означало что-то совсем другое, и он не был уверен, как это прозвучит для них обоих. — Что с ним? — Паскаль мягко вскинула брови. — Он тебя обидел? — Её голосу было трудно поверить в такую версию; по Шарлевым рассказам, Макс носился с ним как курица-наседка с цыплёнком. — Нет, — сразу мотнул головой Шарль. — Нет. Я сам… я сам испортил. — Он вытянул одну руку из-под её ладони и потёр глаза тыльной стороной — жест почти детский. — Я… кажется, влюбился… — он провалился в паузу, будто искал опору, и наконец сказал ровно: — Не кажется. Я в него влюбился. Очень точно. Эрве молчал — не выглядел разочарованным, скорее растерянным, как человек, которого неожиданно повернули лицом к новому ландшафту. Он посмотрел на Паскаль умоляюще: «скажи нужные слова». — Хорошо, — кивнула она сыну, будто они обсуждали погоду, но с вниманием к деталям. — Значит, влюбился. Почему плачешь? Когда я влюбилась в твоего папу, у меня улыбка не сходила с лица. — Она большим пальцем погладила уголок его рта — как будто показывала, где именно нужно напрячь, чтобы улыбнуться. Шарль дернул плечом, рвано вдохнул воздух, который никак не хотел набираться до конца. — Мы… не общаемся почти неделю, — выдохнул он. — Последний раз… — он запнулся, покраснел как мальчишка. — Последний раз мы виделись, когда пили у Дэна. Он тоже гонщик, хороший друг Макса. И… ну… как-то само получилось… — он сбился, ладонь невольно сжалась. — Мы поцеловались. А потом он вызвал мне такси. И всё. Он попробовал улыбнуться — вышло криво. — Он писал мне каждый день «доброе утро». И на этом всё. Я даже… — он сглотнул. — Я даже извинялся. Подумал, что если… ну… если извинюсь, может, мы сможем хотя бы снова быть друзьями. И он… он тоже извинился. И всё. Он вдохнул глубже — напрасно: горло снова собиралось в тугой ком. — И сегодня… мам, он писал мне каждый божий день с восемнадцатого июля. Каждый день. В девять. «Доброе утро». — Голос сорвался на шёпот. — Сегодня не написал. Губы предательски дрогнули, и слёзы покатились с новой силой — быстро и густо, как если бы кто-то перевернул ладонью чашу. Паскаль чуть наклонила голову, всматриваясь в сына так, как умеют только матери: — Может, он проспал? Со всеми бывает. У него же интервью на интервью, ты и сам знаешь. Уверена, он напишет тебе сегодня и всё объяснит. Шарль в очередной раз мотнул головой. Сухо, упрямо. — Он бы встал. Даже пусть на пять минут — написал бы и лёг обратно, — слова шли быстрее, чем дыхание. — Он… он всегда так делал. Он сам смутно верил в версию «злой умысел». Даже если бы они поссорились… Макс просто был не такой. Мог быть непробиваемым, тугодумом, читать намёки как прямые указания и принимать сарказм за чистую монету — и тогда приходилось объяснять, чтобы ненароком не обидеть. Но если бы однажды решил, что Шарль ему в жизни больше не нужен, он бы сказал. Не в лоб — мягко, аккуратно, со всей своей дурацкой добротой и заботой. Но сказал бы. А не исчез бы именно шестнадцатого октября, когда вот уже месяцы каждое утро было как метроном. От этого понимания становилось только хуже: если не по своей воле, то… почему? Он отчаянно пытался придумать безобидный сценарий, при котором у Макса с самого утра и до этого часа не было доступа к телефону. Выходило, мягко говоря, хреново. В памяти всплыло, как месяц назад телефон у Макса разбился на одной из пьянок у Дэна — по правде говоря, это Дэн его разбил, Шарль это понимал, но Макс стойко прикрывал друга, а утром проснулся с экраном в крошево и всё равно ухитрился отправить с него несуразицу вроде «(&?!)₽4 3!()». А потом, когда стало ясно, что он даже не видит толком своего же сообщения, набрал с телефона Дэна: «доброе утро. твой Макс». И следом — «это Макс* извини, автокоррекция» — видимо, алкоголь с утра ещё не успел выветриться. Даже тогда — написал. Шарль совершенно не мог представить, что должно было случиться, чтобы Макс не написал. Не мог написать всё утро. Сердце сжималось от тревоги, которую он гнал, как мошкару с лица, но та возвращалась. «Что если…» — мысль поднималась, как заноза, и он её вдавливал вниз. «Что если с ним что-то?» Он уже успел прошерстить новости, голодно листая заголовки с именем «Макс Ферстаппен», — тишина. Но ведь не обо всём пишут сразу. Он мог уйти ночью в море, отвязаться, и его унесло — без связи, без топлива, чёрт знает где. Он мог поехать по серпантину, не удержать машину и слететь — пока просто никто не заметил. Даже до банального мог поскользнуться в ванной, удариться… О таком не выкатывают срочные ленты. Только спустя неделю, может больше, когда хватятся…. — Мам, он всегда писал, — голос сел, дрогнул. — Он не перестал бы без причины. Я… что если что-то случилось? Плохое. Что если… — Тсс, — Паскаль приложила палец к губам, призывая оборвать цепочку страшилок. — Ты себя накручиваешь. Сейчас только час дня. Рано для паники. — А когда «пора»? — он резко вскочил, как будто в полу зазвенела сигнализация. — Когда пора для паники? Когда будет поздно? Если с ним что-то случилось, а я тут… не паникую, а день рождения праздную!.. Эрве поднялся в одно движение, перехватил сына за локоть, остановил этот круг перед диваном — ровно, без грубости: — Напиши ему сам, — сказал тем тоном, которому нельзя возражать и в котором слышна одна только цель — сделать хоть что-то. Шарль кивнул, как загипнотизированный, схватил телефон. Большие пальцы сами набрали «доброе утро» — смешно, учитывая, что за окном уже торчал полдень. Полсекунды он смотрел на это «утро», будто на заклинание, и нажал «отправить». Сообщение ушло — и тут же вернулось серым. Не доставлено. Он моргнул — раз, другой. Повторил — то же самое. В горле будто рассыпали соль. Пальцы сжались на корпусе так, что скрипнула пластмасса. — Не выходит, — едва слышно. — Сообщения не доходят. — Есть номер его друга? — тут же, почти по-военному, предложил Эрве. — Есть, — Шарль кивнул и, не раздумывая, схватил телефон. Конечно был. У него уже весь пелотон в записной книжке был, от первых тестов до последних новичков. Пальцы сами застучали по экрану: «Привет. Макс у тебя?» Ответ от Дэна прилетел быстро, без традиционных подколов — будто тот по букве прочёл напряжение между строк, хотя буквы вообще лишены тональности. «Привет. Нет. В чём дело?» «Ты знаешь, где он?» «Нет. И ты, судя по всему, тоже». «Откуда мне знать, где он? Думаю, ты в курсе, что мы сейчас не особо общаемся». «В курсе. Подожди минутку». Шарль вскинул брови, уставился в экран, как будто там должна была появиться подсказка. «Подожди минутку?» Дэн редко просил «ждать». Обычно у него все ответы были на языке. Минуты растянулись. И вдруг всплыло: «Шарль, если Макс сидит рядом и нашёптывает тебе, как весело меня подколоть — лучше говори сейчас. Потому что это перестаёт быть смешным даже по моим меркам». — Что за… — он не выдержал. Родители обменялись взглядами, когда он, не объясняя, ткнул «вызов». — Блять, — выпалил в трубку вместо «привет». — Нет его рядом. Давно уже нет. Объясни мне, что за нахуй происходит. Голос Дэна на том конце был совсем не смешливый: — Он срочно уехал вчера вечером в Цюрих… — пауза, в которой слышно, как человек выбирает слова. — По делам. Уже должен был вернуться. И должен был быть у тебя. — Что значит «у меня»? — у него сорвалось удивлённо и злым эхом. — С какой стати… — Шарль, не валяй дурака, — сдался Дэн. — Или ты правда думал, что он не приедет поздравить тебя? Хватит, блять. Вы два идиота, у меня сил на вас нет. Он, кажется, говорил лишнее — но у Шарля в этот момент весь мир сузился до трёх фактов: «Цюрих», «вчера вечером», «должен был вернуться». Значит, ночью он рванул в Швейцарию. Сейчас уже должен быть в Монако. И телефона нет в сети. — Ты… ты давно с ним говорил? — спросил он уже тише. Голос облизал губы и сел, как будто его заставили бежать без разминки. — Он рано утром скинул фото с… — Дэн, похоже, снова пожалел, что начал подробности. — Фото из Цюриха. Стоял у заправки, хлестал свой «Ред Булл». — Во сколько? — Часов в пять. Подожди… — на линии зашуршало — явно открывался ноутбук судя по звуку заставки. — Пару лет назад он с Ландо и Карлосом пьяные на такси в какое-то соседнее село укатили. Мы после этого всем пелотоном геолокации друг с другом шарим, если куда-то срываемся. Может, смогу посмотреть… Клавиши застучали в динамике. Шарль барабанил пальцами по бедру, как по камере в ожидании удачного момента. Родители сидели тихо, ловя смысл из обрывков: «геолокация», «сайт», «проверяю». — Зашёл… сейчас, — протянул Дэн. — В 6:12. Пригород Милана. Последний пинг. Может, телефон сел? Он пытался держаться бодро, но в голосе у него тоже проступали тонкие трещины. «Сел» — версия добрая. На пару минут. Пока не воткнул зарядку в машине. Забыл зарядку? Дэн знал: Макс не забывал. У него минимум по одной зарядке в каждой машине. — Я позвоню другу в Милан, попрошу… — Дэн продолжал, но Шарль уже не слышал. Шум в ушах стоял, как от взлетающего самолёта. Он с самого начала чувствовал эту тревогу, с самого первого нет «утра». Знал: что-то не так. «Всегда писал. Всегда», — крутилась в голове ровная строка, как бегущая по табло. Рука с телефоном бессильно опустилась, палец сам смахнул «сброс». Потом. Послушает потом. Он судорожно перебирал хоть какие-то разумные объяснения — пальцами в пустом воздухе, будто мог нащупать. Не получалось. Хуже всего было то, что если… если случилась авария или что-то подобное, страшное — они не знали где. «Пригород Милана». Блядь. Где искать? На трассе? В придорожной клинике? В какой? В груди снова поднялась волна — горячая, дурная. Захотелось зажмуриться — и открыть глаза уже в другой реальности, где Макс никуда не уезжал. Где «последний пинг» не торчит иглой в шесть утра где-то в Италии. На кой чёрт он вообще в ночи тащился в этот чёртов Цюрих? Какие такие «дела»? Какое-то фото с… И Дэн не уточнил с кем.  Если ездил туда-обратно — не спал. На заправке — «Ред Булл». Может, уснул в машине? Телефон сел, он не услышал, не проснулся? Хотелось верить. Но если бы решил лечь спать — поставил бы будильник, продумал бы всё. А если уснул, пока ехал… Он тряхнул головой, прижал ладони к лицу, надавил пальцами на глаза, пытаясь загнать слёзы обратно. Получилось — ровно на секунду. Паскаль сдвинулась ближе, почти под него, как ставят подушку там, где человек может упасть. — Мы не знаем, где он, — выдохнул он глухо, будто из-под воды. — Дэн сказал: уехал ночью, уже должен был вернуться. Телефон последний раз работал под Миланом… в шесть утра. И всё. — Воздуха не хватило, он захрипел. — Мам, если с ним что-то случилось… если я его больше не увижу… Тело затрясло, как от резкого холода. Слова, сказанные вслух, сами себя сделали реальнее, чем хотелось. Паскаль прижала его к себе, ладонью прикрыла затылок, другой — обхватила плечи, словно собирая его из рассыпавшихся деталей. Эрве встал и молча положил руку сыну на лопатку — опору, которую не нужно проговаривать. — Дыши со мной, — шепнула Паскаль, медленно считая: вдох — на четыре, выдох — на шесть. — Сейчас мы просто дышим. А дальше будем действовать. Он ловил её ритм, как ловят голос диспетчера в турбулентности. Ровный вдох. Длинный выдох. За окном лениво скользили октябрьские облака, стрелка на настенных часах делала слишком громкие «тик». В ладони по-прежнему был тяжёлый телефон — чёрный прямоугольник, который не отвечал. В голове — один пульсирующий гвоздь: «шесть двенадцать, Милан». — Он не исчезнет, — сказала Паскаль уже не как утешение, а как задача. — Мы найдём, где он. Сейчас Дэн позвонит в Милан, ты… ты пока просто... Дыши. Он кивнул — резко, дважды — и прижал лоб к её плечу. В груди ещё пыталась разрастись паника — липкая, дурная, — но сквозь неё нащупывалась тонкая, упрямая линия: «делать». И пока эта линия держалась, он цеплялся за неё, как за леер в шторм.