Любимец судьбы

Ротгеру Вальдесу везло всегда и во всём. Шла ли речь о детских проказах или о проказах недетских, об игре или о войне. Наверное, во всех Золотых землях в удачливости его мог превзойти только Рокэ Алва, Росио, но и то лишь потому, что ни одному марикьяре никогда не придет в голову поставить себя выше соберано хоть в чем-то. Хоть и был, был один год, когда Ротгеру удалось даже это. Тот самый год, когда последний из Раканов сверг и взял в плен Фердинанда Оллара, принудив тем самым к сдаче и Алву и сотворив казавшееся невозможным: за только что подтвердившим свою славу на полях Варасты и водах Померанцевого моря непобедимым полководцем закрылись ворота Багерлее. После чего кое-кто по ту сторону северной границы решил, что это прекрасная возможность пробраться в оставшийся без присмотра талигойский курятник и стащить оттуда парочку кур. Тем более что основная часть флота Талига еще не успела вернуться с юга, и приграничный Хексберг защищала только эскадра Вальдеса, а из-за переворота в столице ждать помощи с суши тоже не приходилось. И всё, казалось, шло к тому, чтобы кормить Ротгеру собой рыб или болтаться на веревке на ясене возле собственного дома. Но удача, удача его не оставила. А она одна стоит целого вражеского флота. Кто-то в Рассвете или в Закате кинул кости – и привычный для этого времени года ветер сменил направление, позволив Альмейде прибыть в Хексберг вовремя. А внезапно обрушившаяся после боя странная и страшная буря разметала в щепы то, что осталось от флота дриксов. Уйти смог один линеал, но и его море и ветер вскоре пригнали Ротгеру прямо в руки. Из командовавших же Западным дриксенским флотом офицеров выжили всего двое – попавшие в плен адмирал цур зее и ее адъютант. Адмирала Вальдес приковал к себе свадебным браслетом, а адъютанта отпустил. И что-то из этого определенно было ошибкой…

***

Эта мысль крутилась у Ротгера в голове, когда он с безмятежной и сияющей во все зубы улыбкой раскрыл карты, чтобы теперь и все присутствующие увидели, что он проиграл. Снова. В который уж раз за этот вечер. Точнее, ночь, да и та через пару-тройку часов сменится бледным зимним утром. Можно было остановиться, окончательно признать поражение и приказать слугам, наконец, подавать давно уже остывший ужин. Но не с его характером, не с его азартом и не с его, по выражению тетушки и Рамона, ослиным упрямством. Гости - за ночь из игроков постепенно превратившиеся в зрителей - и без того уже потрясены его проигрышем, да еще таким разгромным, чтобы подвергнуть их еще и такому испытанию. Чтобы Бешеный Вальдес смирился? Чтобы он поступил мудро и осмотрительно? Чтобы уступил хотя бы из вежливости, как хозяин дома, или из уважения к титулу своего противника? Нет, нет и нет! Хоть уже проиграно всё, что можно, и тем более всё, что нельзя. Деньги, доходы именья и жалованье за несколько лет, дом в Хексберг, лошади и карета, оружие, кольцо с изумрудом, украшенья жены, пояс, мундир, сапоги... Жаль или, наоборот, счастье, что нельзя поставить на кон «Астеру» или эти столичные хоромы, ведь они принадлежат Альмейде. Первый адмирал Талига нашел на свою голову какие-то особо срочные дела и решил отправить в столицу одного из вице-адмиралов, остановив выбор на Вальдесе и предоставив ему для временного проживания свой дом. И поездка, похоже, удалась. Удалась настолько, что ее запомнят на годы вперед. Не каждый день дриксенский кесарь, когда-то служивший у жены Ротгера адъютантом и вместе с ней разделивший поражение и плен, в пух и прах разносит победившего их вице-адмирала. По крайней мере, до тех пор, пока удача капризничает словно кэцхен, которой вместо жемчужного ожерелья принесли рябиновые бусы. Впрочем, поводов для сплетен хватило бы и без этого. Ведь Вальдес приехал не один, а его супруги уже было достаточно, чтобы надолго запомниться столичному свету.

***

Женщина, хорошо владеющая оружием – редкость. Женщина, разбирающаяся в тонкостях военного дела – редкость вдвойне. А женщина, способная повести за собой в бой – вообще штучный товар. Хотя - не иначе в честь Великого Излома – недавно таких нашлось целых две, причем окончились их приключения одинаково: поражением и пленом. И все же, если верить Луиджи, к Оде Кальдмеер, судьба изначально была благосклоннее, чем к ее южной товарке. В отличие от Зои Гастаки, Кальдмеер свой адмиральский пост заняла не самовольно, а сослуживцы и подчиненные ее уважали. Да и внешностью она пусть и не блистала, но и как-то особо сильно ею обделена не была. Во всяком случае, взгляды, которые на нее бросали избалованные придворные щеголи, были какими угодно, только не насмешливыми. Дамы же хоть и морщили носики, и дули губки, на словах осуждая маркизу Вальдес за то, что посмела явиться ко двору в своем бывшем мундире, на деле скорее досадовали, как хорошо тот подчеркивает ее фигуру. И грудь, и талию, и стройные длинные ноги, и сама темно-синяя ткань словно рамка для бледной, светлой картины. Мундир, разумеется, был прихотью Ротгера – Ода хоть и любила мужскую одежду, при талигойском дворе предпочла бы следовать этикету. Ведь здесь она в первую очередь не адмирал, даже бывший и пленный, а маркиза Вальдес. Ода всегда была такая правильная, что Ротгера это каждый раз умиляло. И он уговаривал, и подначивал, и умолял. Так хотелось ему сыграть шутку и здесь. Показать, что хоть и его, вольную морскую птицу, поймали в брачные силки, но его жена ему под стать. Что второй такой на свете нет. Перестарался. Мужчины смотрели на нее как на причудливый трофей, женщины - как на опасную соперницу. И это Вальдеса даже как-то… ошеломило. Он привык, что в Хексберге на Оду, как на женщину, всерьез смотрел только он сам. Все прочие видели в ней именно пленного адмирала цур зее, Ледяную, бесстрашного воина и благородного врага. Но так было только в первые дни. И прежде чем дело приняло дурной оборот, всё как-то само переменилось. Мужчины начали смотреть на нее не только с интересом, но и с уважением, с лиц женщин пропала завистливая враждебность. Ода перестала быть диковинкой и чужаком - они увидели в ней ту, кем она была на самом деле. Наверное, в этом не было ничего удивительного – ведь когда-то Кальдмеер смогла очаровать старика Готфрида, изрядную часть дриксенской знати и всех дриксенских моряков – от пропитанных можжевеловкой боцманов до безусых юнг. Что после такого для нее эти скучающие возле олларовских недорослей бездельники? Так, закуска на один зуб. Ведь не зря же и он сам «пленник своей пленницы», или еще какая-то пошлость в этом роде. Впрочем, поэт из Ротгера еще хуже, чем певец. Не стоит и пытаться. Но не стоит и отрицать очевидного – он попался, попался, как рыба на крючок, как подбитая мальчишеским камнем зазевавшаяся чайка. А главное - сам не заметил как. Как вечерние прогулки и беседы после ужина становились все длиннее и длиннее, разговоры все интереснее, споры все жарче, а мысль, что она уедет, вот-вот, уже совсем скоро, переговоры о выкупе почти завершены – нестерпимой. Ведь дома ее убьют. Если не казнят, то отравят или застрелят из-за угла. Ода потеряла целый флот, это промах, которого соперники в борьбе за власть не прощают даже равным, даже мужчинам и аристократам. На море она - боец, но в серьезных политических интригах без покровительства кесаря беспомощнее младенца. Наверное, причина его беспечности была в том, что Ода была так сильно разбита, потеряла так много, что Ротгер перестал воспринимать ее как серьезного противника. А недооценка врага – первый шаг к поражению. И все же он нашел способ ей «отомстить» - сделал своей женой. По обычаю марикьяре. Когда согласие захваченной во время войны или набега женщины или ее родни не требовалось. Как и каких-то обрядов. Достаточно просто во всеуслышанье об этом заявить. И никто не может отнять у марикьяре его жену. Ну, почти… Во всяком случае, в Ноймаре и в Хексберг таких тогда не было.

***

Скандал удался на славу. Эту штуку стоило выкинуть хотя бы ради того, чтобы посмотреть на лица Рамона и старого волка Рудольфа. А, ну и Фельсенбурга, конечно, тоже припекло знатно. Когда тот понял, что возвращается домой один, без своего обожаемого адмирала. Но на деле всерьез Ротгера беспокоило мнение только одного человека – Оды. Ух, как она была тогда на него зла! Он даже не знал, что она может быть такой. Такой… Ледяной. И не знал, что это может причинять такую боль. Устав от этой холодности и от бесплодных уговоров, Ротгер предложил Оде пари: если в течение полугода в Дриксен не произойдет ничего, что могло бы представлять для нее угрозу, он отпустит ее домой. Без всяких условий. Если его дурные предчувствия оправдаются – она останется с ним и станет его женой по-настоящему. Ведь само собой, все эти недели он и не думал подтверждать свои супружеские права. Ему - любимцу не только удачи, но и горных ведьм, и смертных женщин – и в голову не могло прийти брать кого-то силой. Ротгер и в брак этот решил поиграть, лишь твердо уверившись, что его чувства взаимны, пусть Ода с ее понятиями о долге никогда бы им не поддалась. Они рискнули и он, разумеется, выиграл. Еще до летнего излома из Дриксен пришли убийственные для Кальдмеер новости: кесарь Готфрид разбит ударом, регентом назначен принц Фридрих, ее заклятый враг. Он же, бесспорно, станет и следующим правителем. И забывать прошлое он не намерен – судя по тому, что на молодого Фельсенбурга уже было совершено несколько покушений, и в конечном итоге юноша бесследно исчез. Затаился, сбежал из страны или все-таки погиб? Вальдес подозревал первое или второе. Было в Руперте фок Фельсенбурге что-то… что-то похожее на него самого. Отчего даже ставшая между ними негласная ревность не сделала их врагами. Да и одна из кэцхен недаром за ним увязалась. Отчего, юнец, видимо, и сумел продержаться так долго. Но Леворукий с этим Фельсенбургом. Главное - теперь Ода принадлежала ему. Очередной удар судьбы она перенесла стоически, без слез, стенаний или попыток уклониться от выполнения своих условий соглашения. Хоть о них знали только они двое. Лишь попросила заключить церковный брак, словно боялась соблазна не выдержать и сбежать, или с присущей женщинам прагматичностью беспокоилась, что языческий и варварский брак марикьяре обречет ее на статус скорее наложницы, чем законной маркизы Вальдес. Как бы там ни было, брачный браслет, который Ротгер подарил ей еще весной, и который все эти месяцы без дела валялся в шкатулке, занял, наконец, свое место на ее руке, а она сама – место в его постели. Год Великого Излома бы страшен, но этим своим выигрышем, этой своей удачей Вальдес насытился всласть.

***

Его приятели, сослуживцы, слуги и бесконечная вереница гостей хоть и не без изумления от произошедшего, но со временем приняли Оду как хозяйку его дома. Тяжелее всего пришлось с Юлианой. Несмотря на то, что дражайшая тетушка больше всех требовала от Ротгера как можно скорее остепениться и обзавестись семьей, она привыкла, что со смерти ее старшей сестры в этом доме заправлять может только одна женщина – она сама. И известие, что ее место заняла варитка, да еще всю жизнь занимавшаяся неженским делом и даже одеваться предпочитавшая в мужское платье – повергло ее, честную бергерку, в настоящую ярость. А ведь «эта варитка еще и немолода, и некрасива, и у нее шрамы, и она, наверняка, не сможет родить…» Сцена тетушкиного приезда вышла презабавнейшая и не касайся она Оды – Ротгер с удовольствием растянул ее подольше. Но в какой-то момент он бросил взгляд на неестественно спокойное лицо жены, на ее скрещенные на груди руки, и понял, как беспомощна она сейчас, и как жалят ее эти злые слова. Тетушкин монолог был пресечен немедленно. Юлиана или принимает его супругу, или не имеет с ним больше ничего общего. Та, в силу своего характера, разумеется, сначала предпочла обидеться. Но все обиды померкли перед общей бедой – Курт Вейзель погиб, и кроме Ротгера позаботиться о находящейся на сносях Юлиане и их детях было некому. Юные Вейзели к жене опекуна относились настороженно, но постепенно привыкли, рыженькая Мелхен, похоже, на все смотрела с восторженным любопытством, а для родившейся тогда малышки Росио Ода была такой же законной принадлежностью его дома, как расколотый ясень под окном. Юлиана порой, наверняка, подпускала Оде за шиворот шпильку-другую, но никогда в его присутствии. Еще одним ворвавшимся в их жизнь ураганом стал все-таки отыскавшийся Фельсенбург. Мальчишка выжил, сбежал из дома и из страны, и лишь чудом не попал в руки одного их общего знакомого. Решив вместе с ним вопрос с этим знакомым и с «Верной звездой», Вальдес привез «родича кесаря» в Хексберг… о чем тут же пожалел. Так как из этой встречи не вышло ничего, кроме страдания для обоих дриксов. Кальдмеер ясно дала понять своему бывшему адъютанту, что уже не была той, кем помнил ее Руперт, и не могла ею быть. Она дала слово и дала брачные клятвы. Она не может оставить своего мужа и тем более не может вернуться на флот, который вполне способен начать войну против его страны. Фельсенбург, расстроенный и разочарованный почти до слез, уехал - как оказалось, чтобы начать свой путь к трону. Но о «своем адмирале» все равно не забыл.

***

Мир между государствами Золотых земель уже был подписан, вот только разного рода разбойники, пираты и контрабандисты об этом не знали, а те, кто знали, злостно его игнорировали. Как, впрочем, игнорировали все законы. Поэтому дел у флота если и стало меньше, то ненамного. И все же странно было, возвращаясь из рейда, увидеть в Хексберской бухте небольшой военный корабль под дриксенским флагом. Лениво разглядывая еще совсем недавно свою возможную законную добычу, Вальдес вздрогнул – на шканцах «боевого гуся» стояла Ода. Одетая в платье, как всегда, когда выходила в город или порт, чтобы не вызывать лишних пересудов. Должно быть, пришла на пристань встречать его, но, увидев корабль из Дриксен, не смогла удержаться от того, чтобы не подняться на борт. И почему он, Ротгер, думал, что она будет скрываться от соотечественников и, особенно - от военных моряков, будет их избегать? Неужели все это время видел во всем произошедшем с нею что-то порочащее ее и унижавшее? Почему же этого не ощущала она и, похоже, не ощущали они? Разумеется, отсюда слов было не разобрать, но это ощущалось во всем другом – в осанке, в движениях, в стянутых шапках матросов и в том, каким взглядом они следили за высокой женской фигурой, чье платье и плащ трепал прибрежный ветер. На мгновение Ротгера даже охватил нелепый страх – она решила бежать! Сейчас корабль развернет паруса и… его остановят за несогласованный выход охранные суда и пушки форта. Если бы Ода решила бежать, то едва ли вот так, среди бела дня и у него на глазах. Действительно, она лишь получила от капитана какое-то письмо, и, заметив уже подошедшую совсем близко «Астеру», сошла на берег. К тому времени, когда Ротгер спрыгнул на причал, Ода уже успела его прочесть и сунуть в рукав. Она его не скрывала, и позже Ротгер убедился, что угадал верно – письмо было от новоиспеченного кесаря, который все еще надеялся на ее возвращение. Наверное, из-за этой догадки он и обнял ее с большим пылом, чем обычно – очень крепко и у всех на виду. Прошептал «Я тебя люблю» и вдруг понял – по ее одеревеневшей спине и рукам – что для ее счастья его любви недостаточно. Она была несчастна, несчастна, как несчастна птица с подрезанными крыльями или красивый хищный зверь в клетке. Даже если эта клетка просторна, а хозяин заботлив. Но выбирать им было не из чего. Чтобы они могли быть вместе, один из них должен был быть отчасти несчастен. Это выпало ей, а он мог лишь заботиться о том, чтобы эта рана болела как можно реже. То письмо не было последним. Вальдесу тоже как-то пришел пакет с новым кесарским гербом. Он сжег его, не читая.

***

Дриксенских кораблей в гавани становилось все больше, торговля входила в привычную колею. Но однажды весь вечер чему-то хмурившийся Рамон произнес, когда Ода вышла из гостиной: - Обратил внимание на того «гуся», с которым вы сегодня столкнулись у меня в приемной? - Что, важная птица? - Секретарь «старой Элизы», бабки нынешнего кесаря. Сытую расслабленность Вальдеса тут же словно рукой сняло: - И чего он хотел? Рамон был не из тех, кто склонен смягчать слова или набивать себе цену, затягивая с ответом: - Выкупить Кальдмеер из плена. Попросил меня помочь с этими щекотливыми переговорами. Видимо, правильно угадал, что ты его за такое предложение сразу спустишь с лестницы, переломав крылья и даже хвост. Каким бы мелким тот у гусей не был. — Это он правильно подумал, - хищно усмехнулся Ротгер, пытаясь отмахнуться от того, как что-то внутри глухо заныло от тоски и недобрых предчувствий. – Надеюсь, ты объяснил, что она уже не военнопленная, а моя законная супруга? И что, какими бы «дикарями» мы, южане, не были, женами мы не торгуем. - Но она эсператистка, а ты, пусть и формально, олларианец. К тому же, у вас до сих пор нет детей, а значит, развод возможен. Да и сумму он предложил… впечатляющую, - закончил Альмейда, так и не озвучив цену. Так бешено, должно быть, сверкнули у Ротгера глаза. – Нет, дослушай. Конечно, я объяснил, что ни о каких переговорах речи быть не может. К тому же, меня более чем устраивает, что сейчас Кальдмеер командует только твоей прислугой, а в море нам с ней встреча не грозит. Но. Это действительно была большая сумма. За поползновениями герцогини явно стоит ее внук. А это значит только одно – это попытка не последняя. И что, не добившись ничего в Хексберг, он пойдет выше. Для этого у него есть все возможности. Поэтому… просто будь готов. «Как будто к такому можно быть готовым…»

***

Как будто можно было быть готовым к тому, чтобы увидеть Фельсенбурга на одном из приемов в Олларии! Разумеется, инкогнито. Граф фок Плауэн и что-то там еще. И, разумеется, как оно всегда и бывает в таких случаях - весь двор знал, кто он на самом деле. Наверняка, прибыл для каких-то переговоров с Алвой - во время Великого Излома они довольно сблизились, и их обоих одинаково выводили из себя церемонии. К тому же официальный прием правителя другой страны вылился бы отнюдь не в медную монетку, а лишних денег у Талига сейчас не было. «Может он приехал познакомиться с малышкой Октавией? Здешние сплетники их уже сосватали, поженили и расписали браки даже их внуков. Море, абвении, Леворукий, да даже Создатель – пусть это будет так! Когда целишься в сестру короля, не рискнешь сорвать всю охоту, погнавшись за другой женщиной». Еще меньше можно было быть готовым только к тому, что этот царственный мальчишка подойдет и заговорит – так свободно и просто, словно между ними не было никаких недомолвок. Как будто это не он последние года полтора незримо кружил вокруг Вальдеса, как акула вокруг обреченного корабля. «Какое счастье, что сегодня Ода осталась дома». И совершенно немыслимо было быть готовым к тому, каким тоном Фельсенбург небрежно обронил на прощание, что регент приедет в столицу через два дня, и в конце недели они увидятся у него. Ведь они с женой уже получили приглашения? Да, получили. И Вальдес вдруг понял, о чем с ним будет говорить Росио. И то, почему Рамон отправил вместо себя именно его. «Просто будь готов». У марикьяре два закона – море и соберано. И ни один марикьяре не станет спрашивать ни у одного из них: почему сегодня оно ласково и безмятежно, а завтра, ломая реи, кости и судьбы, погребает в своей синей бездне очередной корабль… В груди и животе словно заворочался раскаленный докрасна уголь. - Нет! – вырвалось у него. Так громко, что все обернулись. - Нет, - повторил Ротгер, уже тише, и натягивая свою привычную усмешку. – Мы можем встретиться уже сегодня вечером. У меня. Точнее, в доме Первого адмирала. Подобралась неплохая компания для карточной игры. Не хватает только одного игрока. Лицо у Фельсенбурга, неуловимо изменившееся за эти годы войны и власти, вдруг зарделось и вспыхнуло. На миг он снова стал тем мальчишкой-адъютантом, которого Вадьдес когда-то увидел в своем доме, когда за окном рассыпался ледяной дробью дождь и стонала добивавшая дриксенский флот буря. И вот они сидели за карточным столом, и Ротгер проигрывал, проигрывал и проигрывал…

***

Отхлебнув из бокала, Вальдес весело произнес: - Что ж, впереди еще один круг, а мне уже даже в голову не идет, что еще я мог бы поставить! Это, признаюсь, несколько неудобно. На лицах всех присутствующих читался один только вопрос - «Остановится ли этот безумец хотя бы сейчас?!» Фельсенбурга читать было куда сложнее – слишком хорошо тот научился носить маску. Лишь в выражении глаз можно было уловить чуть заметные тени удивления, восторга, затем недоумения, а теперь и странной задумчивости. Если за карточным столом начинают думать о чем-то помимо карт – жди беды. И она грянула. Предсказуемая, но все же ожидаемая лишь через пару дней – в другой компании, при совсем иных ставках. Где карта дружбы должна была побить карту любви, и сама после этого обратиться в пыль, оставив после себя только сухую верность подданного сеньору. Но Фельсенбург – чужак и враг, и ему простительно произнести даже такое: - Вы ведь сами прекрасно знаете, Вальдес, зачем я приехал в Олларию. От вас мне нужно только одно. Ода Кальдмеер. Стало так тихо, что было слышно, как трещат горящие свечи в тяжелых канделябрах. Нет, все же каков наглец! Да, в свое время Ротгер сам сделал Оду своей, тоже поставив их брак на кон, но это было только их дело, их игра и их спор. - Моя жена? Маркиза Вальдес? – Ротгер уточнил это с той небрежностью, которая пугает сильнее любой угрозы. – Вы, случайно, не перепутали ее с трактирной девкой? А меня с ее клиентом? Чтобы вот так просить ее вам уступить? Или вы пьяны? Рот у дрикса был сжат, глаза ледяные. «Нет, не перепутал. Нет, не отступит». - Лишь потому, что ты, Руперт, - произнес Вальдес, вбивая это «ты» как осиновый кол в грудь закатной твари, - ты мой гость и ты монарх, моя перчатка еще не прилетела тебе поперек лица. Хоть, быть может, поединок на шпагах сегодня мне дался бы лучше карточного. По губам мальчишки скользнула легкая улыбка. Конечно, он тоже верит – в свою молодость, в свое умение, в свою удачу. Ведь она его тоже любит, как любит его и ветер, и горные ведьмы. Удачи Руперта I хватило, чтобы выжить в битве у Хексберг, в ядовитой сети эйнрехтских интриг, в междоусобной войне и даже на троне. Поэтому сегодняшний вечер его удивляет, но не потрясает. На столе под рукой у него рассыпано золото и расписки, среди которых порой вспыхивает изумрудная искра. Окинув их коротким взглядом, Фельсенбург вынес решение: - Если выигрываю я, вы разводитесь с ней и отпускаете ее в Дриксен. Всё прочее, вами проигранное, будет возвращено вам полностью и без изъяна. В случае проигрыша моя ставка та же, что в прочих кругах. - Что-то ты дешево ее ценишь. Ротгер это сказал просто так, просто чтобы укусить, но Фельсенбург согласно кивнул и озвучил куда более солидную сумму. - Когда-то ее третью часть заплатили за меня у переправы через Хербсте. Которую, по вашей прихоти, я пересек один. Как видите, в некоторых обстоятельствах люди вполне продаются и покупаются. К тому же всегда интересно узнать себе цену. - Да, Луиджи явно продешевил, - проворчал Вальдес. - Но он оценивал тебя как адъютанта и наследника Великого дома, а не как будущего кесаря. Но нет, мне нужно другое – чтобы ты, наконец, оставил нас в покое. Вот мое условие. - Так вы принимаете ставку? Чуть подавшись вперед, Ротгер произнес злым шепотом, который из-за обступившей их тишины все равно, наверняка, расслышали все в зале: - Ты ведь понимаешь, что этого она тебе никогда не простит? Поэтому если считаешь, что она будет тебе как-то особо, скажем так «по-женски», благодарна… то ошибаешься. Мне она этого не простит тоже, но обижаться на меня она уже привыкла. Что взять с дикого фрошера? Фельсенбург в ответ резко выпрямился и произнес во весь голос: - В этом деле у меня нет никаких личных интересов. Я делаю это только ради того, чтобы дать свободу своей соотечественнице. Ее место в Дриксен. Ее место на флоте. Судя по раздавшимся тут и там коротким покашливаниям – дриксу не поверил не только Вальдес. Который с каким-то обреченным весельем словно наяву увидел, как обо всем этом будут говорить потом. Особенно если он проиграет. Что, наверняка, его, Вальдеса, опишут или каким-то безумным стариком, или мотом, или пьяницей, спасти из чьих рук бедную женщину не зазорно даже таким вот двусмысленным способом. Над ним будут смеяться или даже - о, ужас! - жалеть. Что к достоинствам Оды щедро добавят даже те, которыми она не обладает, включая молодость и красоту. Ведь только из-за такой женщины можно настолько потерять голову, особенно если ее теряет блистательный молодой правитель. И что в этих байках после окончания игры Ода будет швырять ему в лицо браслет и оскорблено падать в обморок на руки «спасителя». - Что ж, тогда скажешь ей это в лицо. Хосе! Разбуди госпожу, скажи, что я и мои гости срочно ждем ее здесь. После его слов у этих невольных свидетелей была прекрасная возможность сострить, что это справедливо, ведь такую высокую ставку нужно предъявлять немедленно, но самоубийц не нашлось. «Приятно осознавать, что в такой момент нас будут окружать умные люди». Хоть Ротгер уже не мог вспомнить даже их имен. Сейчас для него на всем свете существовал только он, этот коронованный дрикс и одевавшаяся где-то там в верхних комнатах Ода. Долго ждать не пришлось. Ода и без того не была любительницей долгих сборов, а получив такое странное «приглашение» в пять утра, тем более не стала с ними затягивать. Хотя, скорее всего, она подумала, что кому-то из гостей стало дурно, произошла ссора… короче, что угодно, кроме того, что ей пришлось услышать на самом деле. Поэтому на ней был лишь ночной халат, а неприбранные отросшие волосы пушистой светлой волной падали через одно плечо. Взгляд был острым, но веки были еще тяжелы, одну щеку пересекал шрам, другую – след от подушки. Такой Ротгер видел ее и вчера, когда только открыл глаза после сна. Такой он, быть может, не увидит ее больше никогда… А еще он убедился, что мальчишка лгал. Хоть может, лгал и самому себе. Исполняет он долг государя и соотечественника, как же. Вечером накануне Руперт вел себя безупречно, ничем не выдавая своих чувств, но теперь после бессонной ночи, измученный азартом и близкой возможностью исполнить давний замысел, он при первом же взгляде на Оду выдал себя с головой. Во всяком случае – Ротгеру, который провел на Горе достаточно ночей, чтобы замечать в людях даже самую легкую тень желания. В сердце ужалила ревность. Пусть тогда этот щенок говорит с ней сам, пусть сам всё ей объясняет. Пусть она будет смотреть на него, когда ее взгляд заледенеет. Разумеется, не было никаких сцен. Ода лишь покачнулась, но тут же выпрямилась, отстранила руку бросившегося ее поддержать Фельсенбурга, и произнесла: - Мне публично нанесено тяжкое оскорбление. И я этого не забуду. Но сейчас я подчинюсь воле моего мужа и моего кесаря. Она отошла к ближайшему свободному стулу и села – прямая как палка и внешне ко всему безучастная. И лишь ее пристальный взгляд выдавал туго сжатую пружину, в которую обратилось все ее существо. Вальдесу это чувство было знакомо – так ощущают себя в бою капитаны и адмиралы. Когда вокруг, перемалывая людей в кровавую кашу с начинкой из древесной щепы, летают ядра, корабли стоят так близко, что успешно могут попадать в цель даже марсовые стрелки, а ты одет ярче и заметнее всех. Идеальная мишень и самая завидная. Но ты все равно стоишь там, на шканцах, и смотришь за всеми и думаешь за всех. Бой начался.

***

Вокруг шумело море, пронзительно вскрикивали чайки, а под ногами привычно раскачивалась палуба. И лишь когда Ротгеру на плечо опустилась чья-то рука, он понял, что это не море и не чайки, а гул голосов, и что раскачивается не мир вокруг, а он сам. Так, как это делают маленькие дети – чтобы позабавиться, или чтобы себя утешить. А ему, видит море, сейчас это было нужно. - … да, да, я прикажу, чтобы мои вещи доставили в дом посла. А сейчас, уходите, прошу вас. И уведите их всех. Красный, взъерошенный и даже взмокший от пота Руперт отпустил, наконец, ее руку, которую покрывал поцелуями уже без всяких попыток соблюдать приличия, и исчез. Все исчезли. Кроме Оды. И рука у него на плече тоже принадлежала ей – больше никто не решился бы коснуться Бешеного Вальдеса в такой момент. Безумный брак все же получил достойное - безумное - завершение. Начался с игры и ею же кончился. Вальдес захохотал. - Ну что ж… - отсмеявшись, хрипло заключил он. – Несколько лет мы у судьбы все же урвали, согласись? Но никому не может везти постоянно. Но когда он поднял на нее взгляд, впервые за это утро – в ее глазах не было ни гнева, ни презрения, ни осуждения. Только печаль, понимание и благодарность: - Мы с тобой слишком часто играли вместе, чтобы я не научилась замечать, когда ты шельмуешь. Будь здесь кто-то из Хексберг – они бы тоже заметили. Чтобы так виртуозно проигрывать и не быть пойманным за руку – надо быть очень удачливым человеком. Вроде тебя. Ведь кто сказал, что удача и счастье – это одно и то же? Вслух она его не благодарит – потому что за такое не благодарят. Но им уже давно не нужны лишние слова, чтобы друг друга понимать. Вместо этого она снимает с руки браслет и кладет на игральный стол, рядом с россыпью проигранных им сегодня вещей. - Это твое. И только твое. И в этом «только твое» - обещание того, что ни кесарь и никакой иной мужчина ее не коснется. Что пока она жива – она будет принадлежать только ему. «Что сочетал Создатель, того человек да не разлучает» или как там говорят эти в серых и черных рясах? Что только сейчас их брак стал настоящим. Которому не будут страшны ни муки Заката, ни соблазны Рассвета, и уж точно – не расстояние и не граница. И все же, когда за Одой тихо закрылась дверь, Ротгер сильно-сильно зажмурился. Под веками плескалось и грозило пролиться море.