Рифовая темница

      Если бы кто-то однажды сказал, что Ореола будет в плену у матери Цунами, она бы, вероятно, посмеялась над этим драконом. Но реальность оказалась именно такой. Они вчетвером сидели в тесной каменной камере на нижних этажах Летнего дворца, выпирающих из кораллового рифа, и изнывали от голода. Не то что бы их не кормили. Просто жалкими объедками с королевского стола вряд ли бы наелся и один, а здесь — целых четыре растущих пленника.       Ореола смотрела в маленькое зарешеченное окно, слишком низкое, так что приходилось нагибаться, ловя бледной изголодавшейся чешуёй солнечный свет. Блики белыми сугробами усеяли бескрайнюю синюю гладь и слепили глаза. В небе ни облачка, ни чайки. Скука. Тошнотворный запах йода и рыбы. Она вспомнила их заточение в горах так, будто это случилось много лет назад, и поморщилась. Ну, тогда их хотя бы кормили, и у каждого из дракончиков было своё гнездышко для сна.       — Нашла сушу? — в сотый раз спросил Звездокрыл, прекрасно зная, что до самых ближайших островов не дотянуться взглядом и лететь до них день непрерывного пути — ведь даже скалы не выглянет из воды. Ореола покачала головой, но продолжила смотреть. Что ж, морские обеспечили себя идеальную безопасность. Вражеским драконам не только нужно чудом найти выросшее прямо из кораллового рифа чудесное сооружение за границами Пиррии, но и каким-то чудом долететь без единой передышки.       И это сводило шансы на побег к нулю.       Ореола вздохнула, взобралась на Глина, который всегда лежал, примкнув к стене, чтобы было немного места для остальных, и прищурилась.       — Наверное, Цунами сейчас ест осьминога, — рассуждал вслух земляной. — Или живехоньких крабов. Или каких-то редких рыб с солеными водорослями…       — Глин, нам и так плохо, — вздохнула Солнышко.       Ореола смотрела в потолок, потом на коричневую чешую, затем снова на воду, на небо, и все думала о принцессе. С их ссоры прошло, страшно подумать, десять дней. И если, запертые, подавленные и голодные, волей-неволей Ореола и Солнышко помирились, то с Цунами все было сложнее. Она предпочитала не замечать радужную, и та отвечала ей тем же, скрепя сердцем и сдерживая отчаянный вой. Но потом Цунами убежала, и всю ночь испуганные драконы ждали на пляже, зная, куда морская могла подеваться. Она не выдержала их общества и погрузилась в свой мир — водный, темный и прекрасный. С этого все началось.       — Коровы… овцы…       Как она? Чем занимается? Вспоминает ли хоть иногда своих друзей? Ореола закрыла глаза, ища сон и успокоение в нем. Однако обнаружила недавно заполненную пустоту в сердце. Пустота эта рвалась и горела от горечи, злости и ревности. Какая ирония, ещё подумала она, когда верные поданные королевы Коралл набросились на драконят и увели, а Цунами стояла и кивала маминой лжи: с ними все будет хорошо, с ними будут хорошо обращаться, не беспокойся. Ирония же заключалась в том, что ещё пару дней назад Ореола чуть не призналась ей в чувствах и сдержалась. Теперь у Цунами появился какой-то Шквал, которого Ореола невзлюбила с первого же взгляда.       Они висели в небе, и солнце грело их синюю чешую, казавшуюся от тени обсидианово-чёрной, как у ночных.       — Откуда ты взялась такая, что с тобой не так?       — Со мной все так! — ощетинилась Цунами. — Просто не повезло с воспитателем-идиотом!       Этот диалог донеся совсем близко. Они бежали со всех лап, утопая в песке, пытаясь взлететь, что удалось одном Глину. А потом огромный морской, говоривший с Цунами, вздрогнул, уставившись ей за спину.       — Берегись! — он отшвырнул дракониху, так что та потеряла равновесие, и полетела, беспомощно размахивая крыльями, в воду. Будто не видя, что дракон вооружён и весь закован в доспехи, Глин взревел и со всей дури врезался в него. Сильный ветер раздувал крылья, относил назад, толкал, точно тоже хотел подраться. Ореола хотела уже хотела прыгнуть в его могучие потоки, когда Звездокрыл вцепился в неё всеми четырьмя лапами, и драконы покатились вниз по скалистому утесу.       Морской драл Глина, будто кот мышку. Он не стеснялся пускать в ход когти, зубы и хвост, в то время как земляной наверняка боялся поранить оппонента. Ореола помнила, как морской взревел, вонзив когти в чешую Глина, и тот, беспомощно трепыхаясь в его лапах, взвыл.       А потом он начал тянуть Глина вниз, в море, чтобы утопить, и когда дракончик понял это, забился ещё сильнее. Солнышко — золотая молния, разрезавшая небо, — выкрикнула имя своего друга и бросилась на выручку.       Ох, какая была драка! А с чего все началось? С того, что Цунами не смогла с ним поговорить под водой, и он бросился на неё, и лишь на суше, пытаясь завести диалог, выяснилось — оказывается, эти полоски на теле морских не для брачных танцев, а чтобы понимать друг друга на глубине!       Ореола не заметила, как разозлилась, царапнув стены своей камеры. Просто удивительно, как дракон, который чуть не убил Глина, понравился Цунами! Она с него, черт подери, глаз не спускала. Мускулистый, крепко сложенный, красив лицом, если не обращать внимания на шрамы, которые усеивали его плечи и шею.       «Он мой», — она сказала это так, будто Ореола претендовала на этого, как он представился, Шквала. О, разумеется. Стоит кому-то увидеть переливающуюся на свету чешую Ореолы, все самцы, находящиеся рядом, тотчас падают без чувств. А потом Шквал, когда узнал, что они драконята судьбы, спросил о небесном, удивлённо пялясь на радужную. Уж кто-кто, а Ореола точно не была похожа на «небесные крылья» из пророчества.       Давайте честно, её вообще в этом дурацком пророчестве не было.       Теперь она не знала, на что злится. На то, как быстро Цунами запала на Шквала и исчезла в чертогах Глубокого дворца, налаживая отношения с потерянной семьей, или на самого Шквала и лишнее напоминание о непричастности и ненужности Ореолы.       — Из плена в плен, из цепей в цепи, — бормотал Звездокрыл. — Небесных полчища преодолев, мы встретили синекрылую армаду — то морские, путаясь в своих знаменах, неслись на нас!       — Меня сейчас стошнит, — закатила глаза Ореола.       — Морской был всего один, — заметил Глин.       — И тот придурок, — буркнула Солнышко. — Может, придумаешь что-то другое? Что-то… менее эпическое и более правдивое?       — И тут Цунами взревела, — начала Ореола. — Ты говорил, что я единственная! Что никто больше не выжил! Так написано в свитке, молвил Звездокрыл, я не виноват…       — Нужно в рифму, — ничуть не обидевшись, сказал ночной. — Иначе не красиво.       Разговор застопорился, и Ореола снова нырнула в воспоминания. Они пропитались злорадством, граничащим с ненавистью.       «Я скоро», — сказала Цунами, когда стражники уже поднимали Глина вверх, в «гостевые покои».       Это для их же безопасности… мои драконы очень плохо относятся к земляным и незнакомым песчаным… обо всех позаботятся, милая… скажи только вот этой цветастой, чтобы не смотрела так свирепо…       — Нечего решать за меня! — прошипела радужная.       Цунами вздохнула. Наверное, в её набитой ракушками башке сейчас пронеслись какие угодно мысли, кроме спасения друзей. Ведь перед ней стояла сама королева, её найденная наконец мать, величественная, увешенная жемчугами и с такой доброй улыбкой. И не важно, что у Коралл была ещё одна дочь, которую она держала на поводке, не важно, как лживо звучали обещания этой драконихи.       — Успокойся, Ореола, — сказала она. — Ты слышала слова королевы: это для твоей же безопасности. Все будет хорошо.       Что-то Цунами никогда не заботило, в безопасности ли Ореола и как та вообще себя чувствует. И она согласилась только потому что в ином случае пришлось бы драться, драться в королевском дворце, кишащем стражниками…       Она обнаружила имя этого чувства, как алую искорку рубина в шахте, и мысленно придала ему форму. Предательство, вот чем оно являлось, ни ревностью, ни обидой, ни гневом — предательством. Оно кипело в груди, как кровь в жилах горящего дракона, и окрашивало мысли в тот же красный.       Сколько стоят шесть лет, проведённых впятером в пещерах под Облачными горами, все их игры, сделанные общими усилиями уроки, сказки о чудесных родителях, которые они рассказывали друг другу перед сном? Настоящей матери, престола, королевской сокровищницы и симпатичного самца. Звучало дорого, даже слишком.       Но Ореоле казалось, что за своих друзей и за их прощение она заплатила бы всей Пиррией. И почему она поняла это лишь теперь, под замком и с пустым желудком?       Она проснулась глубокой ночью. Закованный в цепи Глин немного сместился на бок, разминая лапы. Солнышко грела его, пристроившись у груди маленьким золотым пятнышком света. Звездокрыл разлёгся на них обоих, замёрзнув на холодному полу. Ореола лежала, уткнувшись носом в спину Глина. До того, как заснуть, она тщетно пыталась высвободить одно его крыло, чтобы ему не так сильно жало. Из плена в плен, лучше и не скажешь. На смену висящим в воздухе платформам, на которых томились обездвиженные пленники королевы Пурпур, пришли пещеры, лежащие в основании Летнего дворца Коралл. Только на арену их не выходили, слава лунам.       Выл ветер и стонал холод. Грохот, с которым рвались небеса, бился в ушах и вибрировал в каждой кости. Ореола подскочила, когда яркое лезвие молнии расчертило небосвод, зарытый в тучи, и его блеск осветил неспокойное море. Берег залило, деформировало, и теперь он напоминал старую, неровную кору дерева. Друзья тряслись, но только Ореолу вырвало из сна, чтобы разобраться в происходящем.       На улице разразилась буря, и весь мир стал похож на охваченное битвой поле — ревели и вспыхивали облака, в которых отчаянно боролись воины, и в глубоких окопах лилась кровь. Море вышло намного дальше, и мощные волны, прямо как хвосты, разбивались о песок.       Ореола устроилась было на животе, чтобы заглянуть в решетку, и взвизгнула — её обожгло водой, холодной, как дыхание ледяного дракона. Вода! Пол! Пол залило водой и размякшим песком! Лапы шлепали по тонкой кромке воды, и когти болели.       Она растолкала друзей, сонных и уставших. Звездокрыл, кажется, стал ворчать, что если Ореола выспалась днём, это не значит, что теперь она должна, бодрствуя ночью, будить остальных. Но ей было все равно. Солнышко уже поняла, что происходит, и беспокойно косилась на пребывающую медленно и неумолимо воду. Ореола же принялась долбиться в стальную дверь, толстую, как весь Глин.       — Эй! — закричала она. — Рыбомордые, а можно камеру сменить? Нас заливает! Вы оглохли? Буря! Потоп!       Никто не слышал.       Дракониха могла поклясться, что не испугалась. Она не чувствовала ничего, кроме раздражения, холода и боли в горле, проснувшейся при крике. И это раздражение было окутано спокойствием, таким спокойствием, будто ничего не происходило. Но на самом деле она боялась, и каждый удар по двери становился сильнее, и рычание громче. Её тревожила разве что перспектива заболеть, стоя в грязной холодной воде. Сводило суставы, немели мышцы, болели когти. Ничего. Просто маленькая проблема.       Лишь потом этот страх взорвался, как костер, в который пролили масло. Ореоле показалось, что вода стала немного выше, и она подумала, как, наверное, глупо умереть… ну, так. Как рыба в бочке, только без жабр. Она представила, каково будет Глину, ведь он даже всплыть не сможет, когда вода поднимется выше двери. Каково будет Звездокрылу, ненавидящему холод? И, черт возьми, законно ли будущим героям великого пророчества утонуть из-за равнодушия надзирателей? Затем Ореола подумала о себе, и захотелось и смеяться, и плакать. Умрут трое героев великого пророчества и просто какая-то радужная, оказавшаяся здесь только потому что воспитателям срочно понадобилась замена небесному яйцу, которое разбила сумасшедшая песчаная принцесса.       Глупо. Глупо и не смешно.       — Без паники, — Звездокрыл вскочил на Глина, сам трясясь, как банный лист. — Может, вода прекратит прибывать и…       — Не прекратит, пока не кончится буря! — заверещала Солнышко, перекрикивая рев ветра. — А ты видишь, чтобы она кончалась? Нужно помочь Глину!       — Это вряд ли, — земляной с деланным равнодушием положил голову на мокрые лапы и вздохнул. — Забирайтесь на меня. Я попытаюсь приподняться, чтобы дать вам больше времени.       Ореола прикоснулась к холодной, бездушной двери из драконьей стали и вся покрылась бледно-зелёным страхом. Как бы она ни пыталась убрать это цвет, стать желтой, красной, хоть розовой — ничего не выходило. Ужас сжирал её. Лапа, лежащая на двери, которую они никак не выбьют и не расплавят, дрожала. А затем снова ударила, так что затрещали тонкие косточки:       — Эй! Выпустите нас!       — Оре…       — Заткнись, Звездокрыл! — проорала она на одном дыхании. — Просто заткнись и включи свои гениальные мозги! Мне надоело, что ты пытаешься командовать нами! Надоело, что ты можешь лишь трепать языком! Делай!       — Я просто хотел сказать, что волноваться ещё рано! — стараясь перекричать её, сказал ночной. — Мы точно не умрем, по крайней мере, в ближайшие двенадцать часов! А ты видела, чтобы дожди лили так долго?       — Кречет мать Беды, я убила Пурпур, просто плюнув в неё, Цунами влюбилась в первого встречного, у Глина огнеупорная чешуя, а ты продался Провидцу, так что да, я готова поверить, что мы утонем самым глупым способом из возможных! — Ореола кричала настолько громко и яростно, что сорвала голос.       А затем Звездокрыл расплакался, растеряв всю свою уверенность, такую же ненастоящую, как его храбрость. Он схватил Ореолу и заключил в объятия, размазывая слёзы по её плечу. И тут он взвыл, и жалость сдавила радужной сердце, только услышав этот пронзительный и трусливый звук, который мог воспроизвести лишь отчаявшийся дракончик.       — Я знаю! Но я… я…       Ореола не плакала, но глаза предательски жгло. Она обхватила его тощее тело и потерлась щекой о его шею.       — Прости, — прошептала она и зажмурилась. — Прости.       Солнышко тоже взвыла.       Когда прошло шесть часов, уровень воды значительно поднялся. Ледяная, густая, она достигала уже спины Глина, и ему приходилось до боли вытягивать шею, дабы дать себе чуть больше времени, а друзьями — вставать на лапы, опираясь на его крупный позвоночник и жилистые и чувствительные суставы крыльев. Она бурлила, шипела, брызгала, точно обжигала холодным огнем, и Ореола вздрагивала и жмурилась. Никто не приходил. Никто не слышал их воплей. Ореола множество раз предпринимала попытки, просачиваясь в узком пространстве темницы к решетке, жила по ним хвостом и звала что было мочи, однако любые действия приводили лишь к тому, что она проглатывала дождевую воду, кашляла, морщилась от боли, течение относило её к боку Глина, и Солнышко со Звездокрылом вытаскивали её и пытались согреть.       Единственное, что успокаивало Ореолу, мысль о Цунами — мысль о том, что она не забудет о друзьях и, увидев бурю, прилетит на выручку. Смешная, ничем не подкрепленная вера и мечта, ведь раньше Цунами не бросала их в беде. Она всегда оставалась рядом, даже когда дракончики ссорились. Это же Цунами! Если Глин хранитель их гнезда, то Цунами — именно защитница, боевая единица, которая встанет на пути целой армии, если придется. И сколько бы Ореола ни злилась на неё, ни завидовала, ни раздражалась, любила она её куда больше.       Мысли не могли остановить воду. Она продолжала прибывать, и скоро Глин по-детски, как малыш, захныкал, задирая голову так высоко, как мог — его жгло, его лапы наверняка немели, так как вода была уже близко. Солнышко обнимала его за шею, пару раз Ореола предпринимала попытки занырнуть, что-то сделать с кандалами, приковавших его к полу, а Звездокрыл безуспешно грыз металл на крыльях, искал щель замка, дабы попробовать открыть когтями. Тщетно. Ореола это понимала, пусть и не сдавалась. Понимали это и остальные. Знал Глин, который держал на своей спине неподъемный груз и бился в страхе, не способный оторваться от пола, и умрет он неподвижно, лишаясь рассудка от беспомощности и страха.       Куда же делась проклятая потерянная принцесса? Почему её нет? Как она вообще могла подумать, что Ореолу интересует Шквал, если сердце всегда было занято её синей чешуей, её яркими зелеными глазами, её злорадными усмешками?       — По-моему, нам конец, — тихонько произнёс Звездокрыл в нарушаемом шумом воды безмолвии. Ореола не разозлилась. После недавней вспышки в ней не осталось ни горя, ни злости. Одна обида, ведь их ждет ужасная смерть, и никто из них не встретит Цунами, а Цунами их не спасет. — Я не знаю, что делать с этими замками и цепями, и как решетку выбить, тоже не придумал. Да даже если выбить её, в это окошко и Солнышко не протиснется.       — И кто говорил не паниковать? — слабо улыбнулась Солнышко. В её словах не нашлось упреков или злости. Только усталость.       — Это не паника. Это наша действительность.       И никто не услышит, подумала Ореола, как мы захлебываемся и затихаем навсегда. Возможно, Цунами не сразу сообщат о нашей гибели, если она ещё помнит, если Цунами не все равно. Не равно же? Ореоле стало тошно, к горлу поднялась желчь. Она прижалась к Звездокрылу всем телом, будто могла спасти от холода насквозь промокшими скользкими крыльями.       — Зато погибнем вместе, — отозвался Глин. — Как, наверное, и должны герои.       «Вот только я не герой. Я не из вашего пророчества. Я — просто я. Влюбленная, опекающая, ненавидящая и боящаяся Ореола, от которой скоро останется лишь плавающее в воде тело», — и эта мысль, острая как коготь, разорвала грудь, и захотелось закричать изо всех силы, вырвать вместе с криком дух и отлететь раньше, чем все произойдет. И вот тогда, в миг, когда в горле запершило, цвет чешуи сменился на серый, безжизненный, она услышала… спасение.       Все услышали.       Темно-синяя фигура промелькнула среди мельтешащей воды, смешанного с песком и осколками раковин, среди пресности дождя и морской соли, в темноте грозового неба. Массивные крылья со знакомым узором. Однако что-то было не так, чертовски не так, и Ореола поняла это лишь когда убедилась — это действительно та, кого она ждала.       — Цунами? — Над грудой их тел поднялась Солнышко, быстро, точно обезьянка, вскарабкавшаяся за спелым плодом. — Цунами!       Сердце заходило ходуном, и кровь прилила к голове.       — Что с вами? — воскликнула Цунами, приземлившись на плоскую скалу недалеко от потопа. — Как вы?       Она подобралась ближе, расплескивая воду. Упала, не ощутив лапами дна, загребла к ним, схватилась за решетку, поднимаясь как можно выше над уровнем воды, дабы сберечь драгоценную ношу на груди. Глин встал на цыпочки, натянулся, напрягся, подобно последней струнке едва живого музыкального инструмента. На его широкой спине зашевелились и радужная, и ночной, и Солнышко, умостившая на голове Глина подальше от сырости.       — Вы что, с ума сошли? — рявкнула Цунами, обводя их взглядом. — Звездокрыл небось придумал? А если бы пещеру совсем залило? Глин не умеет задерживать дыхание надолго! Почему не перебрались в другую пещеру?       Ореола неотрывно смотрела на голубое яйцо, прицепленное ремешками к её груди, и ремешки эти напоминали сбрую. И яйцо, большое, готовое уже вылупиться, даже во мраке пещеры она запросто разглядела синее мерцание в его глубине, и крохотный, свернувшийся колечком силуэт. Когда вспыхнула молния, разгрызая плоть небес, Ореола увидела даже закрытые глаза и полосы, присущие всем морским, и на долю секунды её, всегда черствую и злую, пронзила стрела неожиданной нежности к невинному существу. А потом она подняла взгляд на Цунами. И сердце, до этого бившееся как заведённое, остановилось, ибо ни раскаяния, ни страх она не увидела в любимых глазах. Непонимание и гнев, и все, точно до её рыбьих мозгов не доходило ужаса происходящего.       — О, какая честь, — съязвила она, ядовито, с ненавистью, и рявкнула, выбрасывая голову вперёд: — Морская принцесса уделила нам капельку своего драгоценного внимания!       — Меня не было всего пару суток, — виновато потупилась Цунами. — Мама не отпускала.       Её стыд не произвел впечатления на Ореолу.       — Тем более, мы несказанно счастливы что ваше высочество выкроили время для визита. Умоляем, продайте на нас, недостойных, ещё один сияющий луч драгоценной государственной мудрости!       Солнышко печально вздохнула.       — Даже если бы мы могли уйти, — заметила она и показала на лапы земляного. Тот с трудом поднял одну из них, с лязгом натянув цепь, которая крепилась к железным кольцам в полу. — Нельзя бросать Глина.       Цунами потрясено застыла, изумленная представившемся зрелищем. Вид её морды развеселил бы Ореолу, если бы вода перестала брызгать в морду и если бы Цунами хоть на миг посмотрела на неё, только на неё. А потом её глаза вспыхнули бешеным гневом. С холодной яростью она обратила наконец взгляд на Ореолу, только Ореола знала — Цунами злится на себя. Или, может, на свою мать-лгунью, которая отдала приказ заковать земляного.       — Я не сомневалась, что ты не придешь, — выплюнула Ореола наглую ложь. — У тебя же столько важных дел: коронации, пиры, казни… — оскалилась, якобы впервые увидев умилившее её яйцо. — Что это у тебя? Надо же, как быстро управилась! Не теряют времени в Морском королевстве… Кто же счастливый отец?       Прижав уши к голове, Цунами отстранилась от решетки — но не убрала лапу. Яйцо не покачнулось, не шевельнулось, плотно прилегая к чешуе Цунами, давя на грудь тяжким грузом. Боль и обида на несправедливые злые шутки отразилась на её мордочке, и Ореола захотелось ударить себя со всей силы, а потом ударить и её для профилактики. Хуже того, в следующее мгновение Цунами удалось её удивить.       — Это моя сестра. Последняя дочь моей матери, которую я поклялась защищать, пока она не вылупится, — спокойно, не ответив сарказмом на сарказм, ответила она, и Ореола, было открыв рот, сразу закрыла обратно. — И нет, Ореола. Кроме как выжить, наладить отношения с семьей и встретиться с вами, важных дел у меня не было. Я не вру о маме. Сейчас я вообще ни о чем не вру. Солнышко, возьми, — она бережно сняла с себя сбрую с яйцом и протянула золотистой малютке. — Его обязательно нужно согреть, а никто, кроме тебя, не справится.       Повисла тишина. Ореола не знала как ответить, и от того меняла цвет с розового на черный и белого — на зеленый и фиолетовый. Плащи за её ушами нервно трепыхались в тон жабрам Цунами. Они не отрывали взгляда друг от друга.       — Если бы я узнала раньше, — терпеливо прошептала Цунами незнакомым голосом. — Я бы порвала в клочья каждого, кто в этом виноват. Видимо, моя мать прекрасно знала, что Глин должен утонуть во время шторма, и вы следом за ним.       — Это правда? — Ореола спросила это одними губами, онемевшими от холода и удивления.       — Чистая.       Её слова подействовали, как ветер в знойную погоду, как лунное призрачное сияние, поймавшее в тесной комнате то, что ты искал. Ореола остановилась, мысленно ощупала себя, ту неосязаемую часть, называемую душой. Попробовала воздух на вкус и успокоилась. Осталась только печаль. Цунами все ещё смотрела на неё, и больше в глазах её не было бешенства, ненависти и обиды, и с языка не срывались ужасные слова… они обе не говорили те слова, ранившие Ореолу и Цунами. И Ореола особенно ясно ощутила, что готова сделать что угодно, лишь бы Цунами простила её.       — Если хотите спорить дальше, — она зло высекла искры из мокрого неровного камня. — Спорьте, а я за едой.       — Ты не… — начала Цунами.       — Не приказывай мне! — взревела Ореола. — Ты слышишь? Я добуду эту чёртову пищу, но, поверь, не ради тебя. Я добуду эту пищу, потому что голодная и потому что это нужно остальным.       Наступила гробовая тишина. Цунами, раскрывшая рот, чтобы что-то сказать, тут же его захлопнула. Ореола же развернулась и уже у выхода бросила:       — Иногда я ловлю себя на мысли, что лучше бы ты никогда не вылуплялась.       Солнышко ахнула, глаза Глина, уже мокрые и блестящие, чуть не выскочили из глазниц. Звездокрыл сделал пару осторожных шагов назад, а Цунами застыла, точно её кости окаменели, и вся она застыла, как время за миг до смерти. Только спустя пару секунд она произнесла тихим, полным ненависти голосом:       — Взаимно.       — Ненавижу тебя, — словно весь мир рухнул на неё, сказала Ореола, надеясь, что ответа не последует. Она не успела сделать и шагу навстречу непогоде, когда услышала:       — Я тоже тебя ненавижу.       А ведь это могло звучать совсем по-другому. Замени лишь слово, одно неосторожное слово.       — Прости.       Цунами коснулась лапой решетки. Она смотрела, не моргая, и в свете грозы глаза морской и тысячи водных капель на чудесной чешуе сверкали алмазами. Грусть и вина отпечатались на её лице. Возможно, она вспомнила о том же дне, что помнила Ореола. Когда они ссорились. Когда Цунами призналась в своей ненависти.       — Это я должна просить прощение, — проронила она. — Прости меня. Ты хотела извиниться, а я… я оказалась слишком горда, чтобы поверить в твою искренность, — с состраданием и виной она подняла голову, осмотрела друзей. Крылья поднялись, сильные, точно хвост кита или акульи челюсти, и решимость заменила собой боль. Ореола не признавалась даже себе как страшно скучала и как хотела, чтобы её лапа с крупными когтями задержалась на решетке ещё мгновение, дабы коснуться её через металл своей лапой. — Но я все исправлю. Скоро вернусь!       И бросилась прочь, за ключами.

***

      Когда Ореола впервые почувствовала любовь к Цунами, она не испугалась, просто удивилась, что, попеременно влюбляясь то в Глина, то в Звездокрыла, она стала совсем не по-детски замирать, рассматривая танец света и тени на её чешуе, или смущено горя, когда встречала её в коридорах пещер. Она не знала, можно ли испытывать чувства к своему полу, однако решила, коль это возможно, ничего страшного… и тем не менее, никому ничего не говорила. Сначала от убежденности что скоро все пройдёт, позже — от страха, ведь чувство не только не исчезало, оно росло вместе с Ореолой, углублялось, становилось неотъемлемой частью жизни. Тогда она проанализировала свои чувства и тревоги и пришла к выводу, что об этом лучше не говорить, ведь, если статистически одна дракониха может с ранних лет влюбляться в одних и тех же самцов, внезапно влюбиться в самку странное и редкое явление.       И все же Глин знал, да и Солнышко подозревала. Они не осуждали Ореолу за это. Они осуждали за грубость, язвительность, холодность по отношению к ним.       Цунами не возвращалась, и сердце болезненно резонировало с пустотой, которую оставил её уход, и то волны страха и беспокойства захлестывали, тянули в глубину. Ореола держалась за плечи Глина из последних сил, пока когти ломило от влаги, а глазные яблоки в границах воспаленно пульсировали. Звездокрыл сидел на ней, туго обмотавшись черными крыльями, рогами почти касаясь потолка, и утешал Солнышко, которая, обрившись вокруг головы Глина, грела чешуей нерожденную морскую принцессу, всхлипывала. Ореола не знала способа поддержать их, помочь поверить в скорое спасение, ведь если Цунами обещала, если оставила здесь яйцо с собственной сестрой, как она может бросить их? Что сказать, после всех этих лет ссор и грубых колкостей?       — Хочу есть, — признался Глин. — И лапы… я, кажется, не чувствую лап.       — Бедный Глин! — простонала Солнышко и обняла его, свесившись головой вниз, как ловкий зверек. Её рожки уже почти касались воды. Лапы Ореолы давно в ней купались, упираясь в затопленную, холодеющую спину земляного. Звездокрыл придержал яйцо, разглядел, пощупал. Оглянулся на Ореолу, которая мрачно смотрела на подступающую к груди воду.       А стоит ли полагать на надежды? Вдруг это любовь Ореолы говорит вместо здорового смысла? Неизвестно ведь, найдет Цунами ключи. Если стражников эвакуировали из-за шторма, если ключи от темницы потерялись или их унесли с собой, если искать их слишком долго, узники никогда не обретут свободы. Они умрут раньше восхода солнца, о котором так мечтала Ореола. Они ждали, ждали и ждали, вода продолжала подниматься, Цунами все не было, гроза — не заканчивалась. Время кончалось. В какой-то момент Звездокрыл сорвался, закричал, забил по решетке мокрыми крыльями и хвостом, поднимая волны, которые резали воспаленные глаза лучше любых копий. Солнышко и Глин не останавливали его.       «Вот так умирают обычные драконы, — мерзкий голос Кречет зашелестел в ухе. — В темноте, в холоде и безвестности!».       В следующий миг Ореола открыла глаза — и поняла, что постом шума мыслей в голове и рева воды слышит треск, точно песчаный утес осыпался, готовый обрушиться в валы бушующего океана. Смутная тревога развеялась, стала явственной, понятной, как когда просыпаешься от кошмара в пожизненной темнице, перед очередной трудной кровавой схваткой с лучшим бойцом небесных драконов. Зрачки её глаз сузились, дыхание врезалось в кости, когда она поняла, что слышит. Вырвавшись из водного плена, молотя крыльями по густому тяжелому воздуху, она саданула со всей силы кончиком крыла по каменной стене и рухнула перед решеткой. И там она увидела, что раннее скрытый морем и дождем берег будто… опускается.       Это могло значить, что Цунами не успела, что она зря отдала им яйцо со своей сестрой, что они умрут не друг за другом, а все вместе.       «Нет… нет, нет, нет, нет!», — паническая, безумная мысль вертелась в сознании, как дракончик-переросток, задыхающийся в собственной скорлупе.       — Глин! — воскликнула она, схватила Звездокрыла, грубо, больно впившись когтями в его плечи. — Отойди сейчас же! Солнышко, держи яйцо!       Иллюзия, или под песком, под толщей бегущей воды, раззевалась пасть настоящей пропасти, и скоро поток с такой силой бросится на них, что затопит во мгновение ока? Тут-то и Звездокрыл увидел, и в глазах Солнышко сверкнул ужас, и Глин, Глин крупно задрожал, словно последнее тепло покинуло его тело. Звездокрыл заверещал, брыкаясь в лапах Ореолы, отбросил её в сторону, взмыл к самому потолку, заскреб когтями. Солнышко взвыла, сильнее прижимаясь к морской малышке, а Ореола, не теряя времени нырнула. Забыв задержать дыхание, паникуя как никогда в своей короткой жизни, она попыталась вырвать железные кольца из камня, разрезать его, сделать хоть какое-нибудь углубление, но стачивала когти до тех пор пока боль не забилась в груди. Она вынырнула, кашляя от ледяной воды в носу, слепая от соли и холода. Солнышко к тому времени тоже метнулась к потолку, впиваясь когтями в крохотные расселены в камне. Яйцо теперь держал Звездокрыл своим длинным змеиным хвостом.       А Глин стоял. Он знал финал заранее, он был банален, что твой садовник-убийца. Правда, в случае драконят судьбы, убийцей обещали стать так любимое Цунами море и дождь, который радужные якобы очень любили. Смешно, смешно до истерического смеха, только хотелось плакать.       Ореола подплыла к Глину, поймала в лапы его широкую морду и посмотрела в глаза.       — Простите, — произнёс он севшим голосом. — Кажется, я не смогу помочь.       Его слова были больнее удара в челюсть, и Ореола резко отвернулась.       — Ты за нас не волнуйся, ладно? Мы выпутаемся. Я… я что-нибудь придумаю.       Глин ласково, по-братски улыбнулся и коснулся носом её лба. Услышал ли он? Понял?       — Прости за всё что я наговорил тогда, до Морского королевства, — Ореола разочарованно зашипела, когда он продолжил — так, будто прощался и не надеялся вернуться живым из очередной передряги. Она не стала слушать. Захлебываясь слезами, она отпрянула от него. Он не обиделся. С добродушием, присущим ему единственному, продолжил: — Надеюсь, даже если Цунами не найдет ключ от всех моих кандалов, она найдет ключ отсюда. И… словом, у вас четверых все будет отлично. А если нет, то, как я сказал…       — У пятерых, — процедила Ореола, уже не видя Глина из-за слез. — Ты не умрешь, чтоб тебя. Никто из нас сегодня не погибнет!       И вновь нырнула. Вода сомкнулась вокруг, плетями обвила крылья и лапы, хвост и шею, и потянула за собой. Течение усиливалось, становилось и более холодным, и более соленым, и густым от песка, так что когда Ореола открыла глаза, их обожгло — будь она сейчас на поверхности, расплакалась. Кругом царила непроглядная муть и приглушенный рёв, точно кричащему в агонии дракону замотали пасть. Не теряя времени, Ореола неуклюже замахала лапами, подныривая поближе к лапам Глина, нащупала цепи. В этот раз она молотила их хвостом с такой силой, что надеялась расколоть каменное дно и выдернуть цепи, и пусть боль отдавалась в пояснице, пусть казалось, что сейчас она превратит собственный хвост в кровавое размазанное по дну месиво, она била, била. Лишь когда в груди толкнулась оглушительная тупая боль, вынуждая вынырнуть, Ореола бросила попытки. Крылья мешались. Мешались цепкие когти, будто созданные для покорения деревьев. Мешало все, и она, маленький радужный дракончик, чувствовала себя в воде, как на углях.       Она вынырнула, жадно хватая ртом воздух, и было хотела занырнуть ещё, но Глир остановил. Без слов он кивнул на решетку.       Вода становилась быстрее, темницу затапливало, и вот песчаное дно полностью прогнулось, и бурый поток с брызгами и грязной пеной рванул внутрь. Ореола с визгом прижалась к Глину, Солнышко теснее прижалась к потолку, держась за крыло дрожащего в ужасе Звездокрыла.       — Лучше приготовься, — Глин задрал морду так высоко, как мог. И если Ореола всплывала вместе с водой, приближаясь к повисшим над ними друзьями, то Глин не мог себе этого позволить. Вода тем временем добралась до середины его шеи, ледяными крыльями лаская его чешую. Ореола барахталась рядом с ним, не в силах дышать от холода, с пустыми легкими, что болезненно сжимались и разжимались, выдавливая капли воздуха, которые просачивались в её охваченное паникой тело. Решетку полностью скрыла вода. Свободного пространства немного, и напоминало оно больше воздушный пузырь, воздух в котором, однако, был спертым, не насыщенным. Дыша им, хотелось спать.       Вместо того, чтобы последовать совету друга, Ореола нырнула к решетке, ударила задними лапами, пока ещё могла… и увидела сквозь грязь, толщу воды и проникающий с поверхности свет молний силуэты. Она узнала бы Цунами из тысячи морских драконов, и это была она, и за ней гнались. Сердце Ореолы могло бы лопнуть от радости и трепета, жажды жить, дышать полной грудью, когда она разглядела её, призрачный лучик надежды просочился в их темницу… и померк, когда она поняла — это погоня, и погоня успешная. В одночасье, не успела Ореола вскрикнуть, тяжеловесный солдат впился зубами в бок Цунами, и второй потянул за крыло, и они превратились в клубок дерущихся тел. Сверкали полосы на теле, и все — ни звуков боя, ни слов, ни рыка. Тишина, окрашенная в синюю чешую и красную кровь.       Когда их с Цунами взгляды встретились, Ореола поняла — это конец. Конец, потому что Цунами дернулась что было сил, распыляя алый туман вокруг себя, однако не успела уйти, как на неё снова набросились. Конец, потому что связка ключей, которую она несла, выпала И потерялась в иле. Драконы выглянули на поверхность, подняли сноб пузырей, кто-то рухнул обратно, врезавшись в дно. Ореолу это больше не интересовало. Ничего не имело значения. Она вынырнула сделать свой последний вдох. Задрала голову, уткнулась лапами в потолок, нашарила когти Солнышко и Звездкокрыла. Мозг отказывался думать. Тело немело. Над водой торчала лишь пасть Глина, и волны то бросались на него, проникая внутрь, то отхлынивали, и удавалось увидеть его добрые глаза. Яйцо уже касалось воды, и Ореола подмороженным сознанием пожурила Цунами за очередную глупость — разве правильно отставать яйцо, которому требуется тепло, тем, кого скоро затопит?       — Я вас всех очень люблю, — сорвалось с губ Ореолы, и она поняла — это правда. Она бы сейчас предпочла умереть в одиночестве, означай это, что остальные выживут, и от подобных мыслей душа треснула, закровоточила. И, во имя трех лун, она любила Цунами надеялась однажды помириться с ней, и если не стать с ней парой, то хотя бы подружиться. Но мечты не осуществятся.       — Задержите дыхание, — вместо ответа произнесла Солнышко. Звездокрыл передал ей яйцо, а сам, не размыкая с ней лап прыгнул в воду, к Глину, чего Ореола не ожидала — она думала, сейчас он впадет в новую истерику. Вместо этого, смирившийся с судьбой, Звездокрыл обхватил Глина за шею и погрузился в воду. Кажется, он сказал: «Ничего не бойся, я буду рядом». И тогда, тогда, вместе с новым толчком воды, пробившимся внутрь и заполнившим пещеру, драконята наполнили свои лёгкие воздухом и ушли в темноту.       Ничего не видно. Глаза жжет ядом, раздувшуюся грудь покалывает иглами, в горло через нос проникает грязь с водой. Ореола висит а невесомости, с тяжелыми крыльями, бесполезным хвостом, и видит лишь мутный силуэт Солнышко, обнявшей яйцо, надутые щеки Звездокрыла, который обнимал Глина, хотя умрет раньше него — им-то точно было известно, что земляные способны на час задерживать дыхание. Глин терялся в коричневом мареве. Ореола разглядела лишь когти его лапы, подплыла к нему, мазнула крылом по его боку, потянула за кольца. Даже когда шансов выбраться не оставалось, она хотела сделать что-нибудь. Да, она ленивая радужная. Но и ленивые радужные не станут умирать, сдавшись.       Подплывший Звездокрыл предложил камень, отколовшийся от скалы во время особо сильного удара, и Ореола без вопросов приняла его. Она бы хотела посмотреть в глаза и ему, и Глину, но боялась. Вместо этого она стала бить по кольцу, пока Звездокрыл тянул его на себя. Не помогало, а она била, потому что верила — рано или поздно удастся освободить лапу земляного и, кто знает, может, вскоре он станет свободным и умрет без кандалов.       В глазах темнело. Она думала о солнечном свете и тепле. Удар, удар, тупой звук. Воздух рвется из легких наружу, она его держит, и он нагревается, точно кровь, прилившая к голове от напряжения. Удар, она ударила по лапе друга, он дернулся, губы раздвинулись — но зубы остались стиснутыми. Он продолжал держать. Рядом плавала золотистая, как барханы Пиррии, фигурка… она обхватила собой, уподобившись второму кокону, яйцо, отдавая малышке последние силы. Возможно, она думала о Цунами, о том, что та будет рада узнать, что её сестра родится без проблем, так как мертвое тело песчаной согреет новорожденную. Четыре жизни взамен одной. Или пять? Вдруг Цунами сейчас там умирает, пытаясь достать ключи, пока стражи напирают на неё, ибо их верность королеве выше верности её дочери.       Мир плывет. Он — пузырьки воздуха. Он — поверхность, которая совсем рядом, за четырьмя каменными стенами. Он — это сознание Ореолы, треплющееся, живучее, как огонек свечи на зимнем ветру.       Ореола разжала когти, камень выскользнул из лапы и плавно опустился на дно. Звездокрыл отплыл, осмотрелся, его зеленые глаза горели двумя сверчками в сумраке. Правда, сверчки потухали.       «Все не может закончиться так, — повторяла Ореола. — Не может… мы же драконята судьбы… Разве судьба… нас не пощадит?».       Глин, увидев отравление её мыслей на мордочке, отрицательно покачал головой. Звездокрыл, прижимая ушибленную лапу, снова обнял его, а потом вздрогнул, когда воздух врезался ему в грудную клетку: было видно, скоро он начнет задыхаться. Солнышко же прильнула к решетке, ударила хвостом, задней лапой, и так до тех пор, пока не смирилась. Она отплыла, замахала крыльями вялыми, заторможенными из-за воды движениями. Замычала, и пара пузырьков выплыла у неё из- уголка губ. Бесполезно. Глин прав. Случай не поможет. Спасение не придет. Ключ потерян, что с Цунами не известно… Их история завершена.       Ореола смирилась, закрыла глаза, перестала держаться на плаву, позволив течению отнести её к дальней стене, закопать в клубах пыли и среди тонких рыбных косточек и хрящей.       Яркий зеленоватый свет просочился в темноту резко, как незванный гость, и тонущая Ореола не сразу поняла, откуда он. Лишь когда она разлепила тяжелые веки и собрала остатки жизни, она узнала Цунами, которая кого-то безжалостно била там, за дверью, но неслышно, в полном безмолвии. Однако дымка крови, щупальцами расползшаяся во все стороны, проплывшая через решетку, сказала все. Все о том, почему она видела движение, но потом оно прекратилось, и секунду мир замер — и затем отмер, когда через некоторое время мордочка Цунами заглянула к ним, и все смотрела, смотрела, пока делала что-то лапой. Ореола вспомнила, как однажды накрыла её собой, дабы замаскироваться от небесных преследователей, и порадовалась.       Как она скользнула в темницу, Ореола уже не видела. Кратковременная память и зрение подводили её: реальность казалась вымыслом, события путались. Но Цунами оказалась внутри, вплыла к ним, сильными взмахами хвоста толкая себя вперёд, схватила повисшую в невесомости Солнышко вместе с яйцом — уже потерявшая сознание, однако также крепко державшая яйцо, она повисла между полом и потолком. Цунами поймала её за крыло, притащила к выходу, выволокла… через минуту вернулась и подплыла ближе, сверкнув освещающими помещение полосами. В сгущающихся тьме Ореола видела за порогом мертвое тело, которое течение било о скалу, как не добитую добычу.       «Мне жаль. Мне так жаль, — хотелось сказать Ореоле. — Цунами, если бы ты знала, как я люблю тебя… люблю вас всех, а тебя особенно. Они мои друзья, мои семья, а ты это неотъемлемая часть меня, и без тебя я как сейчас без воздуха».       Цунами оказалась совсем близко. Она заглянула в глаза Ореоле. Та протянула к ней лапу, коснулась кончиком когтя жабр, и со слабым удивлением отметила растерянность во взгляде Цунами, нежность и испуг. Морская схватила дергающегося Звездокрыла, прижала к себе, пока он не затих, погладила по рогам, затем — притянула к груди Ореолу, и та почувствовала шершавую колкую чешую под щекой (как давно она хотела это сделать?). Цунами была рядом. Она снова мигнула полосами, только Ореола не поняла ни слова. Затем, оттолкнувшись задними лапами от пола, быстро загребла крыльями, вопреки течению. Ореола разглядывала кровь на её морде, кровоточащие сети ран, следы клыков, участки, с которых чешую сорвало. Они гребли медленно, так как Цунами хотела вытащить срез двоих, а потом и остановились — резко, что Ореола от неожиданно открыла рот, выпустив остатки воздуха… и пустив воду.       Ужас привел её к сознание, и она забилась, задергалась пойманной в сети рыбой, пока Цунами безуспешно пыталась вытащить хвост Звездокрыла, откопать среди песка и камней. Ореола забила лапами, безмолвно закричала, чувствуя, как вода наполняет её, разрывает на куски, как выдавливает из неё дух. Она думала, теперь все точно кончено, и пора прощаться с жизнью, однако в последний момент Цунами обхватила её всеми лапами и надавила на живот, выталкивая воду обратно — больно, до треск ребер, оставляя от Ореолы трепыхающуюся и досуха выжатую оболочку. Она увидела, Цунами пытается зацепиться когтями за что-то, но течение отбрасывало её вместе со Звездокрылом и Ореолой. Ореола к тому времени нашла в себе дома точно самообладания закрыть пасть, против всей драконьей природы, призывающей дышать и искать путь к спасению, против этой самой природы она оттолкнулась от Цунами, не испугалась, когда течение хлестнуло по морде, задней лапой нашарила хвост безвольно распластавшего Звездокрыла и ухватилась за него.       Тело все также не подчинялось Ореоле, билось в спазме, дергалось, изнывало без кислорода. Её разрывало изнутри, но она знала, что уже не успеет вынырнуть, а сил вытащить Звездокрыла не осталось. Цунами продолжало относить в сторону. Скрытое морской песчаной бурей тело стражника барахталось чуть ниже по склону, одно порванное крыло видно. Скоро она и сама такой станет. И когда Ореола окончательно поверила в безвыходность ситуации, Цунами вдруг рванула к ней, врезалась в грудь, пронесла вместе со Звездокрылом дальше вверх, и после случилось нечто невероятное. Лишь потом Ореола поняла. Цунами раскрыла ей пасть и, не дав снова наглотаться воды, поцеловала, и с её поцелуем — соленым, пахнущим свободой, ледяными течениями и чем-то сладковатым, — в легкие поступил воздух.       Они дышали одним дыханием, и их губы соприкасались, как во снах радужной.       А после Цунами вытолкнула Ореолу и Звездокрыла на поверхность, и подаренный воздух смешался со свежим, заряженным, бесконечным. Ореола подхватила Звездокрыла, взвалила на спину и поплыла к серой линии искривлявшегося, качающегося из стороны в сторону берега, на каменной земле которого из ждала, протягивая лапку, живая Солнышко.       Цунами заранее набрала воздух с поверхности и, являясь помимо всего прочего существом дышащим под водой, она приберегла его на случай, если кто-то из друзей окажется между жизнью и смертью. И этот спасительный поцелуй она подарила Ореоле. Снова и снова, когда её захлестывает волны, когда течение било её о камни, царапало лапы об усыпанное осколками раковин дно, когда беспомощный друг соскальзывал со спины, она вспоминала тепло её губ, единственное тепло в холодном шторме, и силы наполняли её онемевшие кости. Неверие и страх, любовь и надежда перемешались и стали новым чувством, которому ещё не придумали имени. Добравшись до суши, Ореола схватилась за Солнышко, помогла ей подтянуть себя поближе, они вместе перенесли Звездокрыла — дышащего, живого, — под кривой каменный навес, поближе к яйцу. Ореола упала, обессиленная, окоченевшие крылья сломанными парусами развалились по скале. А она продолжала думать о случившемся.       Из воды вынырнули двое, их силуэты, массивный и мускулистый, низкий и крепко сложенный, невозможно ни с чем спутать. Ореола лежала, глядя на них — на возлюбленную с кобальтово-синей чешуей и брата с коричневой, как высохшая глина. Живые, почти целые, настоящие. Ореола не могла отвести от них взгляда, и ей хотелось смеяться, смеяться до икоты, и рыдать, пока вся влага не покинет её. Если бы кто-то однажды сказал, что Ореола выберется из плена матери Цунами, она бы, вероятно, посмеялась над этим драконом. Она расплакалась, засмеялась и, привстав на слабых задних лапах, расправила крылья, что переливались тогда всеми оттенками розового, и не существовало для Ореолы столь же невероятного момента, как когда она почувствовала свободу.       Дождь вином тек по её губам, и ими она повторяла:       — Я жива… жива!       Она расхохоталась назло взорвавшимся небесам. Её смеху вторил выброшенный на скалу безумно счастливый Глин, и — казалось ли ей? — корчась и обнимаясь, смеялись Солнышко и Звездокрыл. Этот смех, как доказательство жизни, был сильнее любви, дружбы, всего что Ореола испытывала и знала. Даже израненная Цунами, с которой вместе с ливнем стекала кровь, смеялась. Она села на негнущихся лапах рядом с Ореолой и смеялась, плача.       Уже позже дракончики забились под скалу, греясь о чешую Солнышко и вместе грея яйцо готовой вылупиться принцессы. Глин спал, Звездокрыл трясся, глядя на серебристые тяжелые валы, разбивающиеся о рифы, Солнышко сопела, по-матерински ласково обнимая малышку. И только Ореола не отдыхала, она не могла себе этого позволить. Цунами лежала под её лапами, дергаясь, и Ореола шипела на неё, повторяя, чтобы не двигалась, после чего теми растениями, что с ближайшего острова доставил Глин, обматывала изрезанные когтями бока Цунами. Они не говорили с друг другом напрямую. Цунами просто всхлипывала от боли, а Ореола — перенесенного ужаса. Цунами лепетала нечто тихое, несвязное, Ореола додумывала сказанное и возвращалась мыслями к поцелую. Было холодно, мокро, страшно, сильнее всего — больно.       Картина случившегося постепенно складывалась, и Ореола стала понимать, лучше всего им бежать, едва вылупится сестра Цунами.       — Они не отдавали ключи, — говорила она. — Я просила… просто просила, без приказов и угроз, клянусь, — слишком громко прозвучал её всхлип. — Я… я убила двоих. Последний уплыл. Они… кажется, они видели, что у меня на груди яйцо, но страх перед Коралл оказался больше здравого смысла. Им было легче сразиться со мной, нежели отдать ключи. А я… я не могла уже иначе.       И тут Цунами произнесла то, что Ореола не ожидала от неё услышать — в таком контексте.       — Простите, — сказала она. — Я снова… сделала другим больно. Вы ведь знаете, ты знаешь, как я люблю причинять зло другим, — она вздрогнула. — Тот страж, лежавший перед дверью, я перегрызла ему глотку. Это третий убитый мной дракон в жизни.       — Они не оставили выбора, — заметила Ореола. — И если бы ты не избавилась от них, мы бы погибли. Ваше пророчество, которое должно остановить войну, перестало бы существовать.       Цунами оскалилась в жалком подобии улыбки.       — Я не думала о пророчестве. Только о вас. В пекло пророчество, если вас в нем не будет.       Она снова вспомнила об их безобразной ссоре, словах, сказанных друг другу. Воспоминания захлестнули её злостью, слезами, отчаянием, будто Цунами заново, сама того не подозревая, разбила Ореоле сердце. И вдруг поняла — она не сможет молчать. Не сегодня. Не после всего. После шторма их хватятся во Глубоком дворце, и Цунами нужно будет вернуться раньше, чем станет известно о кровопролитном побеге драконят. Нельзя, чтобы весть дошла до Коралл и её песчаной союзницы. Они полетят прочь, и Цунами, которой явно будет проще договориться с матерью, сразу рванет за ними. И больше в Морское королевство они не вернутся. Ореола готова проглотить ядовитую лягушку, обитающую в Радужном королевстве, но и близко не подлетит к морю. Она впервые почувствовала смерть, вгляделась в черные агатовые глаза, и ждать не намеревалась — ни отлета из королевства, ни рвавшихся с языка слов.       «А уверена ли ты, что достойна любви? — когда Ореола уже собиралась признаться Цунами, голос заговорил опять… вот только он принадлежал не Кречет. Это был голос Ореолы. — После всего, что ты совершила, наговорила? Думаешь, твой страх за Глина окупает годы колкостей и грубости? Окупает слова, которые ты много дней назад наговорила всем им?».       «Нет, — понимала Ореола. — Конечно, нет. Но впредь я буду стараться. Ради них. Ведь я люблю их больше всего на свете».       — Сегодня ты не убийца. Ты герой, Цунами, — сказала она и легла рядом, накрыв плечи морской своими крыльями. — Я в долгу перед тобой.       Цунами не ответила. Вместо слов она выбрала действие и толкнула Ореолу лбом в шею, словно требуя ласки и утешения.       — Мы все в долгу перед вами, — неожиданно Ореола услышала Звездокрыла, и обе драконихи обернулись.       — Да, — не отрываясь от лица, сказала Солнышко. — Вы нас спасли. Без Цунами мы бы не выбрались и не выплыли. Но и ты, Ореола, спасла нас. Ты до последнего боролась за Глина, а когда Цунами не удержала Звездокрыла, его подхватила ты. Вы — наши герои.       — Хорошо сказано, — улыбнулся Глин, приоткрывая глаз. — Да, кстати, Ореола. Солнышко права. Ты держалась за меня, когда я просил остановиться, и продолжала бить по цепи, зная как это бесполезно. Я благодарен тебе за твою верность, — и снова заснул.       Ореола не нашлась что ответить. Усиленно скрывая яркие розовые пятна на чешуе, она лежала на камне и улыбалась даже во сне. А когда дождь закончился, и море успокоилось, она проснулась, и блики солнца обняли её крылья и худую спину. Но по-настоящему она проснулась, услышав треск, с которым вылупляется дракончик.