Спаситель без спасенных

Тишина засвистела в ушах. Как только из уст гонца упали недобрые вести, что-то в Фаеноне сломалось, остановилось, прекратило функционировать. Его мир вдруг остановился, оставшись в той секунде, когда новость была лишь только невысказанной мыслью, чужой ношей, которой только предстояло упасть на его плечи. В ту секунду, когда знание еще не стало черным проклятием. Хотя, едва ли бы знание что-то изменило. Оставшийся за дверью гонец не изменил бы реальности. Она изменилась уже давно: пока новость дошла до Охемы, пока к нему отослали юношу, совсем юного, безбородого, того, кто не совсем понимает, что за знание он несет. Его голос не может изменить уже давно свершившийся факт. Так почему же Фаенон больше всего мечтает отмотать время на несколько секунд назад? Почему ему хочется, чтобы юноша больше никогда не мог говорить? — Мидеймос пал, — раздалось по комнате эхом. Мидеймос пал, звенело в голове. Мидеймос пал, тряслись его руки. Мидеймос пал и вместе с тем Фаенона не держали ноги. Он отступил назад в попытке остаться стоять, и тут же махнул гонцу, чтобы тот поскорее покинул его покои. Никто не должен видеть, как он скорбит. Он стержень, который держит всех на плаву. Если падет и он, то никакой эры воскрешающей земли не наступит, и все было зря. Но в голове раз за разом раздавался вопрос: зачем спасать мир, если Мидея в нем не будет? Разве он не заслужил увидеть новый, чистый рассвет? Разве они вдвоем не заслужили немного счастья, уйдя, наконец, на покой, когда их предназначение будет выполнено? Разве они не заслужили славной смерти, защищая спины друг друга? Разве их битва не должна была кончиться в один день? Фаенон уронил голову в ладони. Все эти вопросы — глупы. В них больше нет ни капельки смысла. Справедливо — не справедливо, честно — не честно, заслуженно — не заслуженно. Мир несправедлив, и кому, как не златиусу, это знать. Фаенон упал на ближайшую скамью. Он попытался привести себя в порядок и осознать, что произошло. Мидея, бессмертного, сильного, столь ему важного, больше нет. Он старался не корить себя за то, что дал ему уйти одному, но едва ли можно уговорить правителя остаться вдали от своего королевства, когда там разлилось черное течение. Да и был бы в этом смысл? Только их прощание, вместо послевкусия теплой печали, оставило бы неприятный осадок, который было бы невозможно проглотить. В его голове пронеслись вещи, которые теперь живут лишь фантомной болью: тепло тела Мидея, еще не остывшее на кончиках пальцев, звук его голоса, все еще грохочущий в его голове. Даже тело все еще ныло так, словно они только недавно дрались где-то на задворках Охемы, находясь столь близко друг к другу, что тепло их тел обжигало хуже открытого пламени. Хотя, Мидей всегда был его огнем. Бурным, необузданным, словно лесной пожар, посреди которого стоял Фаенон, не смея пошевелиться. Он сгорел в этом пламени, не оставив после себя и горсти пепла. Даже когда Фаенон увидел Мидея впервые — давно, очень давно — жизнь Фаенона вдруг изменилась, прекратив свой привычный ход. Он не мог заткнуться, говоря о Мидее, он не мог спать, не видя Мидея во сне. Мидей стал краеугольной основой его мыслей, и остался ей даже сейчас, сгинув в бесславной черной смерти. Фаенону надо встать и идти. К Аглае, которая наверняка ждет всех златиусов у себя. К людям, среди которых уже наверняка побежал шепот. Но есть ли в этом какой-то смысл? Если умер Мидей, бессмертный, сильный и гордый, то какие шансы есть у них? Едва ли они переживут еще неделю, и черное течение захлестнет и их, не оставив возможности для вдоха. И он подведет их всех, а его ждет наказание. Ведь его судьба это смотреть, как умирают те, кого он должен спасти. Спаситель без спасенных. Опять. Судьба не даст ему попрощаться. Не даст отгоревать. Даже сейчас у него есть едва ли несколько минут, чтобы обронить пару слез, о которых тут же узнает Аглая. Он не имеет права потерять веру и смысл, хотя, казалось бы, есть ли другой человек, чья смерть собьет его с места. Фаенон поднялся с места. Его мышцы кажутся камнем, а сам он — неподвижной скалой. Неужели именно так себя ощущает Кефал, взвалив на свои плечи мехагелиос? Неужели он будет таким же в следующем цикле: несчастным сгорбленным Атлантом, навсегда разделенным со своим любимым? Когда-то он думал, что его золотая кровь — это благословение. Что при рождении сам Кефал поцеловал его в лоб, оставив клеймо героя. Сейчас он понял — это проклятье. И в следующем цикле он передаст его кому-то еще, кто будет так же горевать в углу, плача о разбитой любви. Ведь им, златиусам, любовь не положена. Их любовь — это жертвенность, кусочки их собственных душ, что подарены людям. Но его благо никому не интересно. Его благо сгинуло в Каструме Кремнос, с копьем в десятом позвонке.