Запах мокрой листвы

****

       Несколько. Это слово преследовало ее повсюду... — несколько брошенных на ветер слов; несколько бессонных ночей с гитарными струнами; несколько пирожных на витрине, которые так и не удалось попробовать; несколько выкуренных мерзопакостных сигарет, прежде чем спалиться. Несколько сломанных попыток влиться в общество. И еще несколько попыток признаться...        И вот в конечном счете у нее осталось лишь каких-то несколько несчастных секунд. Именно столько она чувствовала, как последние силы угасают. Как угасли рождественские свечи, подаренные ей любимым дедушкой — для той шестилетней девочки из далекого прошлого.        Красивые такие, праздничные. Красные, они напоминали леденцы. Она едва удержалась, чтобы не попробовать их на вкус кончиком языка. А как радовалась, когда, широко улыбающаяся, несла их в варежках. Радовалась, когда они обрели крошечные рыжие дрожащие огоньки. И... Детские глазки растерянно потухли, как потухли теперь, когда свечи погасли.        Неужели это все? Они закончились? Они умерли? Больше не будет красоты? — оглядывался наивный ребенок, всматриваясь в лица взрослых, такие спокойные, невозмутимые. И, одинокий в собственном знании, задрожал, залившись тихими слезами.        Между прошлым и настоящим — разница в восемь лет. Впрочем, разница совсем небольшая. Сейчас она задавалась теми же вопросами. Только не плакала. Она поклялась никогда больше этого не делать еще первоклассницей, чтобы показать этим глупым мальчишкам. Правда сейчас была немного другая причина. Просто ее глаза утонули в безобразной осенней луже. Утонули вместе со всеми слезами.

****

       Судьбы людей напоминают тропинки. Извилистые или прямые, длинные или короткие, причудливые или предсказуемые. Никогда не встретишь одинаковой — каждая особенная, неповторимая. Прямо как дорожки этого холодного осеннего и слишком раннего парка, в котором мне пришлось оказаться.        Туманная дымка обернула черные силуэты деревьев — дальше метров так двадцати почти ничего не разглядишь. Покажется сбоку памятник, проскользнет в пелене полуразрушенный фонтанчик. Но вот пройдешь несколько шагов — а были ли они вообще? Все мгновенно растворяется. И лишь деревянные указатели, изредка попадающиеся на пути, помогают понять направление. Дорожки этого парка так запутанны, что почти невозможно не заблудиться. Неудивительно, почему существует столько городских легенд о проклятиях и прочих бабайках. Якобы это место — древнее захоронение неизвестного индейского бога, потому и притягивает всякие аномалии.        Хотелось бы верить, но верится... Скажем так, намного проще уверовать в существование говорящего бутерброда. Он не только приятной (аппетитной) наружности, но и собеседник хороший.        Впрочем, мистическим здесь веяло, словно могильным духом, тут не поспоришь. Хотя верить в подобное не хотелось. Это как думать о барабашках в собственном доме — глупость несусветная, но... все равно пытаешься оставить глаза открытыми, принимая душ. Как говорится, а вдруг...        Вот с парком такая же история.        Пока раздумывал, впереди выплыл очередной указатель. Старенький такой, чем-то смахивает на а-ля средневековый, с выцарапанными буквами:        Направо пойдешь — на феечкин пруд попадешь.        Налево пойдешь — к кафе «Лизни Володю» придешь.        Прямо пойдешь — мост сыщешь.        Прямо-таки сказка. Не хватает только девицы-красавицы и черного ворона. А, нет. Отыскался. Сидит, устроился, гордый, на ветке над фонарным столбом. И не заметишь, пока не шевельнется. Демоническая птица.        Туманная дымка слегка растаяла — наконец показался мост. На нем — темный силуэт, прислонившийся к парапету обеими руками. Подумать только. Не мне одному приходится здесь блуждать.        — Тебе не кажется, что мы тоже — как эти самые листья? — внезапно послышался женский голос. Фигура не повернула головы, даже не шелохнулась. Словно ожидала мое появление.        — Листья?... — глухо повторил я. Словно это хоть что-то объясняло.        — Да, листья.        Скользнула черная перчатка — фигура задумчиво протянула руку и пальцем указала куда-то вперед и одновременно вниз.        Но там ничего не оказалось. Практически ничего, кроме речушки и камней. Бурлящими серебряным струйками сквозь них пробивалась вода.        И при чем здесь, спрашивается, листья? Они наверху. На деревьях. Половина уже пожелтевшая, можно сказать, нарядная. Совсем как принцессы в бальном зале. А вот другая половина еще зеленая, неокрепшая. Только готовится к своему дебюту.        Листья, листья... При чем здесь вообще листья?        — Что ж, понятно... — опустив голову, почти беззвучно пробормотала фигура. То оказалась действительно девушка — мало ли в последнее время парней, их напоминающих. Пройдешь по улице, обернешься на красивую фигуру. И здрасться, борода!        Но нет, правда девушка. И чертовски знакомая. Образ ее показался внезапно таким родным, что сердце екнуло. Ничего не изменилось.        Недлинные (немного выше плеч) белокурые волосы подхватил ветер. Прядки взволнованно всколыхнулись, но не все — некоторые застряли в ободочке наушников. Накладных, черных с серыми крестиками на обратной стороне кругляшей. Тоже совсем не изменились. Словно в прошлое вернулся, на несколько лет назад, когда она ни на секунду с ними не расставалась. Тогда еще многие ходили, открыто подшучивали: словно в программном коде этого мира эти самые наушники были вписаны в ее параметры наравне с возрастом, ростом и чокнутостью. Настолько они были привычным предметом ее гардероба.        А вот перчатки — это что-то новенькое. Впрочем, тоже черные. Вообще поразительно, как она со своей светлой кожей и волосами умудрялась так стильно вписываться в черное и не выглядеть при этом далматинцем...        Она — естественно, Свити.        С младших классов она казалась чем-то невероятным. Выскочка с манией величия (восьмилетней девочкой клялась, что участвовала в выборах президента) и слишком холодными для ребенка глазами. С возрастом ничего не изменилось. Только если пурпурное платьице сменилось черной толстовкой, а на голове вместо игрушечной короны появились наушники. А вот глаза остались холодными. Ледяными. Насмехающимися.        Казалось, словно она родилась не в свое время и весь этот мир, вся вселенная были для нее банальной игрой.        Неудивительно, что она осталась одиночкой. Никем не принятая, отовсюду отстраненная. Она притягивала своей независимостью, своей способностью закрывать глаза на мнение окружающих. Мне всегда это нравилось. Всегда хотелось заговорить с ней. Но я слишком полагался на реакцию людей и слишком боялся стать объектом насмешек.        Но теперь... вокруг не осталось больше никого.        — Что слушаешь? — спросил я, прислонившись к парапету. Тело накрыло внезапной волной неловкости — движения расплылись, точно конечности окунуло в кисельную гущу.        В руках образовалась новенькая пачка сигарет — заскочил перед парком в круглосуточный магазинчик. Не привычка. Попытка справиться с нервозностью.        — Один шедевр, — коротко отозвалась Свити. Мои чувства, похоже, были ей незнакомы.        Ледяные глаза устремились вдаль — куда-то слишком далеко, чтобы оно было реальным — и мелодично закрылись. Голубые глаза. Неужели она перестала носить те надоедливые пурпурные линзы? А столько с учителями и директором воевала, столько клялась стать владыкой всего мира и изменить «все эти дурацкие школьные правила»! Куда подевалось это теперь?        — Хочешь послушать? — внезапно спросила Свити, прикоснувшись светлыми пальцами к наушникам. Но делиться своим сокровищем она явно не собиралась. Да и ответа совсем не ждала — одиночество научило ее не полагаться на чужое мнение.        Вместо этого она набрала грудью побольше воздуха, и туманное небо пронзило точно вспышкой:

«They'll disappear without a trace I can't stop, and why my last favor»

       Рука девушки неосознанно заскользила по воздуху, поднимаясь и опускаясь легкими рывками, словно бежала по небесным ступеням ритма музыки.

«I'm breaking down Only darkness shines»

       Поговаривали, что Свити занималась вокалом. Но я давно перестал верить всем тем многочисленным слухам, которые про нее распускали. Так выходит, это правда...

«I'm breaking down living in the memories Inside my memory, yeah»

       Девушка резко опустила руку. Глаза распахнулись и устремились вниз. Внезапно она прыснула:        — Отвратительно, правда?        — Что? — завороженный ускользающим в прошлое пением, я не сразу расслышал ее. Песня лилась серебряной рекой, вилась легкими ниточками моей души и прорывала сами небеса. Отвратительно? Как такое можно считать отвратительным!?        — Пою отвратительно, — пожала плечами Свити. — Сколько не практикуйся, лучше уже не станет. Подумать только. Пять лет занималась вокалом. А до ее уровня мне как до Казахстана пешком.        — Ты про...        — Мировая Сказка. А если точнее «A World Fairytale». Иностранка, а на английском поет чертовски круто.        Внезапно что-то изменилось. Настолько, что дыхание мое остановилось вместе с сердцем — по крайней мере, я больше ничего не ощущал в своей груди.        Личико девушки озарилось улыбкой. Не припомню, чтобы она когда-нибудь улыбалась. После смерти дедушки, будучи всего пятиклассницей, она не переставала прожигать всех и вся ледяным взглядом.        Улыбка, слегка странноватая, но одновременно счастливая, изменила ее до неузнаваемости. Оказывается, ее лицо бывает не только мрачным.        — Ха... Если посчитать, сейчас мне больше, чем Мировой Сказке на момент записи этой песни. А я не достигла даже половины ее уровня. Подумать только, а когда-то она тоже говорила, что плохо поет...        — А что там про листья?        — Знаешь, почему я здесь? — голова девушки внезапно повернулась, и голубые глаза прожгли меня насквозь. Так вот что чувствовали люди, на которых она смотрела... Ледяной ужас.        — И... почему же?        — Мы не виделись со средней школы, — зачем-то вспомнила она. — Приятно, конечно, было встретиться. Вот только...        Свити опустила взгляд на почти докуренную мной сигарету. Она повернулась и прислонилась к парапету спиной.        — Вот только... Кто ты, спрашивается, такой?        — Как кто? — тело прошибло мурашками. Я неосознанно отстранился. Одной ерунды с листьями ей показалось мало? — Я — Рокки.        — Лжи неправдоподобней еще не слышала. Слушай, завязывай, а? Это отвратительно.        — Что? — внутри не осталось ничего, кроме пожирающего холода. Он напоминал ледяные глыбы, сковавшие глаза Свити. И мое тело теперь, собственно, тоже.        — Достал со своими банальным вопросами! — желчно прокричала Свити. Мои губы растянулись в кривых уголках. — «Чтокаешь» здесь! Рокки совсем другой!        — Но прошло столько времени! — вокруг словно что-то начало рассыпаться. Пространство, время? Или мое сознание?        — Причем здесь время? Все куда проще! Настоящий Рокки не стал бы притворяться, словно ничего не произошло, — Свити рассмеялась. Мрачно. Сквозь боль. — Это случилось в восьмом классе. Ничего глупее не придумаешь. Захотелось вдруг на качельках покачаться. Встала, ударилась головой о металлическую балку, потеряла сознание и... утонула в гребаной луже... Я мертва, понял? Я чертов призрак! Ничего не припоминаешь?        Голову точно пронзило миллиардом осколков. Смерть... Точно! Могила, цветы на разрисованной ручкой парте. Она умерла на старой детской площадке с ржавыми качелями, куда почти никто никогда не приходит. В этом самом парке.        — Настоящий Рокки помнил бы о моей смерти. Удивился бы, встретив меня, — тихо проговорила Свити. — А еще... Рокки не курит. И обещал даже не начинать. Его отец скончался от рака легких. А теперь закончим глупые игры.        Девушка протянула руку в черной перчатке, сложив пальцы пистолетиком.        — Я тебя поймала, похититель воспоминаний! Понимаешь, в мирке загробном скучно до безумия, вот я и упросилась на работенку. Ловить таких негодяев, как ты, — она неторопливо подошла ближе. — Воспоминания-то ты украл, но совладать с ними не можешь. А теперь тебе придется все вернуть.        Я дернулся — запоздалая реакция убежать от опасности. Девушка мгновенно подскочила вперед и схватила меня за запястье. Призрак, значит? Нет. Скорее приспешник смерти. А сбежать от приспешника, прикоснувшегося к тебе, — вообще без вариантов. Тогда почему бы не воспользоваться шансом?        В моей жизни осталось лишь несколько секунд. И я решил сделать то, что умел лучше всего — украсть воспоминания. И если это воспоминания самого приспешника смерти, то и помирать не жалко.

****

       Где она оказалась?        Какой идиотский вопрос. Можно было придумать что-то более интересное. А, впрочем... какая теперь разница? Выкручиваться больше не перед кем. Ведь здесь... больше никого не осталось.        Она не знала этого, но чувствовала. Как младенец чувствует дыхание матери, каждое движение ее ласковых рук и то, как ее голова устало касается подушки, чтобы заплакать. Именно так она и чувствовала. Чувствовала... А что еще она чувствовала?        Она определенно находилась в пустоте. Никакого пола под телом, лишь пустая невесомость. Неприятная. Почти липкая. Точно полиэтиленовая пленка. И этим все заканчивалось. Никакого запаха, никакого звука или вкуса. Глаза тоже бессильны — ни огонька света, лишь кромешная бесцветная тьма.        Что случилось?        Она догадывалась.        Куда теперь?        Она не понимала.        Это смерть? Она погибла?        Да, определенно.        Именно таким было ее пробуждение в мире без жизни. И без света, соответственно, тоже. В мире БЕЗ. Так его правильно назвать.        Сколько она провела так времени, бесцельно обволакиваемая пленкой пустоты? И существало ли здесь оно вообще — это время?        Неизвестно.        Просто внезапно появилась вспышка — белый рассеянный кругляшок замаячил перед глазами. Словно пушинка одуванчика, подхваченная весенним ветром.        Мама любила одуванчики — вспомнилось вдруг. Без предупреждения. И мысль эта налилась судорожным теплом — совсем как дуновение ветра. За все время пребывания в пустоте она впервые вспомнила о матери. И впервые вспомнила что-либо вообще. Она даже не догадывалась, что может помнить.        Крепкие заботливые дедушкины руки, мастерящие деревянную игрушку. Угасшие рождественские свечи. Школьная парта, исчерченная дурацкими синими рисунками. Пристальные насмехающиеся взгляды. Кот, жмурящиеся от солнца. Толстоватый такой, рыжий, прислонившийся спиной к скамейке. Наушники, купленные на карманные деньги. Бесконечный повтор треков Мировой Сказки и сама Мировая Сказка. Короткая разборка в темном переулке. Пачка дешевых сигарет на скамейке в парке. Мимо проходящий парень, чертовски знакомый. Отсутствие насмешки. Короткий разговор. И сигареты полетели в мусорный бак. Первая тайная влюбленность (и последняя). Попытка влиться в общество — безрезультатно и слишком поздно. Струны гитары бессонными ночами. Пластыри. Утро, окрашенное плавленным золотом. Желание раствориться в мгновении. Песня — первая — сочиненная и записанная в тонкой тетрадке. Попытки исполнить. Попытки спеть. Глупо. Неправдоподобно. Разорванная тетрадка полетела в озеро. Опустошение. Музыка в наушниках на полной громкости — желание понять, чего не хватает. Не хватает всего — особенно глубины голоса. Подавленность. Короткие бесцельные прогулки. Площадка со ржавыми качелями — скрип. Решимость. «Держись, мир!». Резко подскочила. Удар. Раскисшая осенняя лужа...        И мама... Прикосновение теплых рук. Мама... Добрые глаза наполняются льдом — требовательным, беспрекословным и в конечном счете безразличным. Мама... Желание, но невозможность обнять. Даже при жизни. Мама... Где ты сейчас? Снова задерживаешься на работе? Или плачешь над пустой кроватью своей дочери, которую в последний раз целовала лишь ребенком? Стоишь перед ее комнатой, в которую почти никогда не заходила? Или... Мама! Это уже неважно! Хочется просто тебя увидеться. Хочется заключить в объятия! Хочется встретиться с тобой, мама... Мама!        Хочется выбраться отсюда.        Кончик пальца вздрогнул. Прежде она не ощущала своего призрачного тела. Словно оно полностью онемело. Но теперь его пришибло искрами, этими омерзительными мурашками, которые испытываешь, когда затекает конечность.        — Ты хочешь встать? — послышался голос. Маленькая пушинка света приблизилась и повисла над ней. — Зачем? — Слова исходили отовсюду, словно звучали в голове, и отдавались призрачным эхом.        — Дерьмо, — мысленно ответила она, потому как рта своего не чувствовала. Она пошевелила руками и ногами. Вроде есть. Вроде неплохо. — Вопрос твой полное дерьмо. Здесь же пиздец как скучно!        — В таком случае для тебя есть работа, неупокоенный дух, — спокойно ответили ей.        — Работа?...        — Сначала встань.        Она поморщилась, попытавшись опереться руками о невесомость, но пальцы провалились сквозь пустоту. Невозможность отыскать опору отразилась паникой — тело захлестнуло судорожной волной. Спокойно — мысленно проговорила она себе. — Это нестрашно. Бывало хуже. Помнишь день, когда оказалась посередине огромной воронки раскисшей грязи, и ноги разъезжались от каждого неосторожного (да и осторожного) движения. Как упала и долго барахталась, пытаясь выбраться. А соседние дети смеялись, тыкая пальцами. Ведь тогда ты выбралась. И сейчас выберешься. Это намного проще. Соберись. Сейчас никто не ждет твоего очередного падения. Сейчас ты можешь встать.        Колени согнулись, покачнулись руки. Она действовала, подчиняясь первобытным инстинктам, не вдумываясь. И не заметила, как, покачиваясь, приподнялась.        Но почти сразу пошатнулась. После столького времени без малейшего движения вообще удивительно, что она смогла встать. Но этого недостаточно. Недостаточно просто сделать. Она хотела сделать безупречно. Потому, пересиливая себя, выпрямилась.        Голову пронзило острой болью. Бесформенное пространство поплыло в дальние страны (на что она надеялась), а сердце налилось жаром. К горлу подобрался желчный ком. Она едва сдержалась, чтобы не разукрасить пустоту своим внутренним составляющим. А что... — подумала сквозь дурноту, — зато обновила бы интерьер этого скучного местечка.        — Испытание пройдено, — объявил комочек света. — Поздравляю. Теперь все в твоих руках, маленький дух. Ты можешь идти.        Она не ответила, лишь поморщилась. Лучше не становилось. Ощущение словно в лихорадке. Нахождение в пустоте было намного приятней всего этого.        — Не пожалела? — поинтересовался беспристрастный огонек. Ему явно были известны ощущения таких вот поднявшихся неупокоенных душ. — Многие жалеют, что встали. Что насчет тебя?        Рассудок смешивался с полостью тела. Хотелось истерично смеяться и зарыдать одновременно. Хотелось... Наверно, многим поднявшимся хотелось избавиться от этого чувства. Хотелось вновь ощутить пьянящее отсутствие тела... Но...        — Все зашибись, — но она не входила в их число.        Она предпочитала худший исход событий отсутствию событий вообще. Если нравится, можно назвать это мазохизмом. А почему нет? Красивое слово.        Была не была. Посмотрим, что из этого получится.        И она сделала свой первый шаг.        Комочек света удовлетворительно моргнул.        — В последнее время породилось много аномалий. Они крадут людские воспоминания и пытаются притворяться «оригиналами». Твоя работа — отыскать и устранить их. Вернуть память настоящим людям. Может, это поможет тебе упокоиться?        — И кто я теперь? — она пыталась разглядеть свою руку, но конкретно ничего не видела. — Призрак? Дух? Инопланетян?        — Мы предпочитаем называть вас приспешниками смерти. У каждого из вас есть своя территория. Твоя — Парк Угасающего Тумана. Скоро ты туда отправишься, и связь наша оборвется. Остались еще вопросы?        Тысячи. Нет, намного больше. Столько всего хотелось спросить! Но она чувствовала: этого делать не стоит. Став приспешником, она лишила себя возможности знать ответ на многие вопросы. Потому просто спросила:        — Как понять, что передо мной похититель?        — Ты поймешь. У них слишком плохо получается притворяться людьми.

****

       «С каждый разом все сложнее и сложнее. Они словно учатся и сливаются с настоящими людьми»...

****

       Легендами наполнен мир. И каждая подобна крохотной льдинке — прикоснешься одним кончиком пальца, и безвозвратно исчезнет. И никакой возможности понять — была ли она вообще или случился мираж? Так и легенды ускользают сквозь пальцы, сквозь время пространство, возможно, находясь всего в миллиметровом шаге от нас.        Одинокая фигура стояла, локтями прислонившись к парапету моста. Устремились вдаль полуприкрытые, отчего-то печально-тоскливые глаза. Глаза, которые, казалось, кого-то бесконечно долго ждали.        — Думаешь, он придет?        Она даже не шелохнулась. Уголки губ растянулись в легкой улыбке.        — Обязательно.        Она не ошиблась — не могла ошибиться. Зашуршали сброшенные деревьями листья. Расступилась туманная дымка, пропуская вперед мужскую фигуру.        «Здравствуй, Рокки. Сколько же лет пролетело с нашей последней встречи... А ты изменился. Больше не мальчик с волосами, перепачканными машинным маслом. А я... осталась все той же заносчивой школьницей. И это не изменить».        Девушка пошла вперед, коснулась ладонью его шапки. Легонько совсем, так, чтобы рука не прошла насквозь. Впрочем, ни она, ни он ничего не почувствовали. Причина одна: она — призрак.

«I'm breaking down in this endless night I am breaking down living in the memories Inside my memory»,

       — пропела Свити и грустно улыбнулась. Всегда мечтала показать ему свой голос. Момент удался. Только жаль, он совсем ничего не услышал.        — А я влюбилась в тебя еще семиклассницей... Мечтала признаться. Не получилось.        Голубые глаза устремились к небесам. Безжалостные порывы северного ветра скрывали листья — желтые, красные и совсем еще зеленые. И, закружившись в последнем танце, они летели в пучину серебряного ручейка.        Говорят, призраки способны чувствовать единственный запах — то, что последним запомнили перед смертью. И ей хотелось верить в это. По крайней мере, сейчас она отчетливо почувствовала запах мокрой листвы. Как тогда, на старой полузаброшенной площадке, около проржавевших качель.       — Мы похожи на листья... Нас слишком рано сорвали. Слишком поторопили. И мы не успели пожелтеть. И теперь несемся в этом бурном потоке. И ничего не можем сделать. Наверно, мы пахнем... Пахнем запахом мокрой листвы.        — Свити... — внезапно проговорил Рокки, но взгляд его устремился сквозь нее. Никого он, естественно, не видел. Не слышал и не ощущал присутствия. — Сегодня ты мне приснилась. Мы никогда не общались. Кроме того раза, когда я отобрал твои сигареты и выбросил. Вот странно, да? Может...        — Никаких «может», — усмехнулась девушка. Этого он тоже не услышал. — Тебе еще только предстоит пожелтеть.        На парапет с очередным порывом ветра приземлился сорванный зеленый листок. Совсем как она.        Захлопали черные крылья — на руку призрачной девушки приземлился ворон.        — О, привет, Кармен. Какие новости?        — Хозяйка. Чувствую приближение новой аномалии.        — Отлично. Пора работать.