Scherzo

Молодой офицер Доброхотов, поднявши ворот, шел вдоль Гостиного двора. Мела метель. Снег попадал в глаза и на ресницы, затруднял шаг, хотелось кутить и греться. Ближайший ресторан манил огнями. Доброхотов гусарски отбил дробь по стеклянной двери, за которой незамедлительно появился швейцар, похожий на бородатого бульдога. - Куда вы, молодой человек? Потом на вас - бумага, а меня под суд! - рявкнул швейцар, не признавший в заметенном офицере Доброхотова. - Будь я дамой, так польстило бы, Ардальон Генрихович! - Гришка? Черт, - двери гостеприимно распахнулись, Доброхотов тотчас нырнул в шум и гам ресторана и затопал ногами, оттаивая. - Давно не видел тебя. В карцере, что ли, был? - Не тумань меня, Ардальон Генрихович, не тумань... на то водка существует! - уклончиво отвечал Доброхотов с ласковой учтивостью. - Да я что. Проходи, ваше благородие, раз явился, за долгие беседы нас не хвалят! Бульдог отдал честь, и офицер, одернув китель, вошел в просторный зал, окутанный дымом и волнующе щекочущий перьями с дамских шляпок. Он прогулялся до оркестрантов, пожал руку дирижеру, сунул ему авансом мятую купюру и занял место за столиком с запыленной ботанической композицией. Подсолнухи совершенно не отвечали общему стилю убранства заведения, но привлекали внимание своей девственно-наивной пошлостью, точно скромная крестьянская дочь, поднявшая юбки перед барином. Долго на одном месте Доброхотов не усидел. Выпить с мороза он хотел здесь и сейчас, посему уцепил под локоть проходящего мимо официанта. Ничего бы не было в этом случае примечательного, если бы и офицер, и официант в симбиозе не преградили путь дамочке с сумочкой, расшитой персидскими узорами. Дамочка, очевидно раздраженная происходящим в ее личной жизни еще до инцидента, ахнула и переступила изящными ножками по ковру. - Гриша! - шикнул официант, - Простите, мадемуазель, покорнейше простите! - Глупо вышло! - вытянулся Доброхотов, - В качестве извинений принесите бутылку вина к столику вашей очаровательной гостьи! Дама смолчала. Ее спутник в белоснежном костюме откинулся на стул и прошил Доброхотова взглядом. Заветный графин, матовый и запотевший, отпустил Доброхотову все грехи. Дамочка, припудрившись, так же мелко перебирая ножками, возвращалась к своему спутнику, но остановилась у столика с подсолнухами и достала из персидской сумочки вишневый мундштук. - У каждого солдата должно быть огниво! - произнесла она. Доброхотов отставил рюмку. - И встреча с тремя огромными собаками! - Чушь. Вы не должны ничего бояться! - она картинно махнула рукою в перчатке спутнику и села напротив Доброхотова. - Или так только в сказках? Голос ее был будто надломлен. Он звучал то бархатисто, то взлетал по-актерски, как росчерк, растворяясь в воздухе. Личико скрывала вуаль, не таящая, впрочем, тонких черт лица, и даже подведенные глаза игриво сияли бесовскими огоньками. - Не мне говорить о нравах, - Доброхотов поднес огонь к папиросе, - сам не святоша, но вроде ваш... супруг смотрит на нас неотрывно? Дама затянулась словно неумеючи, кашлянула от горечи дыма. - Супруг? Это мой сопровождающий. Друг. Мне по статусу не положено разгуливать по питейным, а так иногда, знаете, хочется! Он не дозволяет мне этого делать одной, потому что дорожит честью... Про честь вам должно быть известно все! - Григорий Доброхотов! - назвавшись, офицер опрокинул рюмку и обнаружил перед своим лицом изящную ручку, выставленную для поцелуя. Было в дамочке нечто странное, притягательное. Григорий не спросил ее имени, потому что ему казалось, что она намутит воды, либо назовется не своим. Меж тем водка, принятая с мороза, ударила в голову, а новая знакомая, заломав хрупкие руки и подложив их под свою кукольную головку, попросила Григория удалиться к оркестру за романсом. Григорий кивнул, зачем-то подмигнул ее другу и отошел на мгновение, оставив льняную салфетку и будто что-то задумавшую прелестницу. - Ваня, - обратился Григорий к дирижеру Сучкову, - дай "Я ехала домой". - Третий раз за вечер, - Сучков перелистнул замусоленные листки. - Мы не слышали, - Доброхотов лихо обозначил компанию множественным числом. - А кстати, не знаешь ли ты, кто вон та незнакомка? Настойчивая, чертовка, в своей тоске упоительная, а все же, видно, озорная и веселая. Не актриса ли? - Информация конфиденциальная, Григорий, - сухо ответил Сучков, - но тебе скажу. За гривенный, - получив требуемое, дирижер продолжил: - со своим антрепренером вроде ходит. Певичка, что ли. Не нищие, в брильянтах. На прошлой неделе в "Контане" их видел. - Благодарю, маэстро! - Доброхотов хлопнул Сучкова по плечу и вернулся к дамочке под звуки романса и гул недовольной бессменным репертуаром публики. Романс, как заезженная пластинка, сидел у всех в печенках после пьесы Плещеева в театре "Аквариум". - Благодарю вас, милый корнет! - проворковала дамочка. - Вижу, что вы со всею удалью готовы исполнить любой каприз даже случайной знакомой! В отстутствие Доброхотова она успела то ли заказать, то ли забрать у своего антрепренера бутылку белого сухого и отпить из нее на треть. - Любой! - получив карт бланш в виде безнаказанного виноградного хмеля, оплетающего барышню и тут же распутывающего свои гибкие лозы, Доброхотов поцеловал ее руку, задержав кружево перчатки на губах дольше позволительного. Дама задышала глубоко и трепетно. Офицер привычно уронил взгляд на декольте. Закрытое платье не разрешило насладиться красотой нежного тела: гипюр цвета бордо рисовал узоры на шее, плечах, ключицах, но атласный лиф пресекал всякие надежды. Названный антрепренером то уходил на мгновенье, то возвращался, курил сигары, щелкал "луковицей" на длинной цепочке, говорил с кем-то из знакомых, но наблюдал, точно филер, за своею подопечной. А она!.. Она пила и смеялась, офицер угощал ее и совершенно забыл про все на свете. Наконец, покачиваясь на каблучках, милейшее создание, очарования которого не портил даже зеленый змий, убравши от лица шелковый лепесток подсолнуха с видом, точно с ним у него личные счеты, поднялось над столиком. - Григорий Петрович, душенька-голубчик, будьте так любезны либо пригласить за наш столик моего друга Николеньку, либо отпустите меня к нему на минуточку, миленький! - Разве нам сейчас не вольготно? - масляно выкаблучивался Доброхотов. - Было бы еще вольготнее, стеклянный вы мой леденчик, - выдохнула красавица в шею Григория, обойдя его и обнявши на мгновение сзади, - с ним пришла, с ним уйти должна, однако каждое приключение начинается с маленького "но"! - Поешь ты сладко, - ответил в тон Доброхотов, - иди к своему антрепренеру, я освежусь пока. - Выйти из дому нельзя - уже узнали и разведали! - цыкнула с показным торжествующим укором юная кокетка и подцепила расшитую золотой нитью сумочку. Пьяная публика веселилась как в последний раз. Так подумал Доброхотов, лавируя между платьев и стоящих колом костюмов, находясь внутри точно стоглавого и двухсотногого плящущего чудовища. Он исчез за дверью уборной, а в это время красотка плюхнулась на стул напротив родного брата - гневающегося и готового устроить выволочку ряженому гимназисту. - Я больше не поддамся на твои уловки, - отчеканил Николай, - тебе не хватило, разве, прошлого раза и отцовой ярости? - Коленька, я все понимаю, миленький! - и вроде слова были те же, и тон похожий, но все же он был настолько ангельски капризным, что Николай прыснул в кулак. - Чего ты? Это же шуточка, Коль, шуточка! Игра. Ты посмотри, Гришку мы купили за рубль, как на ярмарке! Ничего ведь я не делал, он сам! Феликс икнул от выпитого, и Николай рассмеялся в голос. - Что толку так актерствовать? На сцену тебе нужно! - Есть толк, - неслышно проговорил Феликс, краснея под вуалью. - Коленька, будь так добр, закажи что-нибудь приличное! Не могу я больше слушать эти дурацкие куплеты. Они претят моему вкусу. - Сейчас доедем до апартаментов, и там будешь слушать, что захочешь, пока переодеваешься. И сразу домой, без проволóчек! - Ты же знаешь, что дома от тишины у меня заболит голова! И потом, я же люблю так, на разъезд карет! Ты закажи, а я пойду за шубкой! - Феликс послал брату ломкий воздушный поцелуй. Ужасное томление восторга охватило Феликса. И самое низменное всколыхнулось в нем, и в то же время патетичное, сродни добровольному желанию причастности к первородному греху в райских кущах. Опрометью бросился он в уборную, настиг у выхода Доброхотова, выдохнул пьяно, взметнув вуаль и, взявши его за рукав, заговорил, стараясь не сбиваться и не тараторить: - Едемте, едемте, корнет, сейчас! Я дождусь вас у служебного входа! Умоляю, если не сейчас, то никогда, понимаете, Григорий Петрович? Доброхотов стиснул руки "красавицы" и потянулся за поцелуем. - После, все после! - растворилось в дыхании и растаяло, - берите шинель! - Позвольте, что за спешка! - Иначе я не смогу провести вечер так, как желаю! - впервые вырвался из незнакомки мальчишеский голосок. Доброхотов почувствовал себя участником какого-то нелепого заговора. И ведь не было ничего поразительного в том, что назревающая авантюра ему нравилась! Через несколько минут "красотка", в шинели, наброшенной на плечи, ехала по заснеженному Петербургу в экипаже в сопровождении кавалера. Санный след отрезал от них и ресторан с обескураженным антрепренером, и их дворец с несколькими светящимися окнами. _____ Доброхотов, не чувствуя мороза, делал поползновения. Феликс, поправляя шинель, как бурку, шептал: "Оставьте", и Доброхотов косил на него заговорщицки, поддерживая легенду. Сказать по чести, в новинку подобные ситуации были только для Феликса. Доброхотов уже вкусил баловства, но содержал свои гуляния с юношами в строжайшей тайне - так нравилось ему думать. На самом же деле он не помнил толком ни начала своих подогретых выпивкой похождений, ни имен однодневных любовников, ни их лиц - словом, ничего, кроме самоотверженных ласк: воистину ни одна барышня не подарит того, что может развязный юнец вольного поведения. Откровенности, которую на удивление нарочито и противоречиво подчеркивал закрытый наряд нового знакомого, Григорий не видел ранее ни в этом заведении, ни в каком другом, "не специализированном" - как подсказал захмелевший разум. Вопреки просьбам и капризному шепоту, он продолжал гладить и трогать стекающую по бедрам и коленям ткань, сокрытую собственною шинелью. Остановились у номеров. Лихой Григорий подхватил свою "спутницу" как пушинку, не дозволяя ступить туфельками на снег. Нежные руки обвили его шею всего лишь с желанием удержаться, но в офицере взыграло отчаянное желание обладания и нежности. Трезвеющий Феликс ни за что не сказал бы сейчас, зачем он ехал. Смутно он представлял себе, что после разоблачения корнетом его может ожидать применение силы, и мордобой - не исключение, но все же нечто горделивое поднималось в нем, пошлое и беспутное, исключающее раздумья о насильственных методах. - Гриша, - заговорил он, как только ноги его коснулись ковра, - это что же, вот так взять и уволочь? Следы кокетства снова вспыхнули, как пощечины. - Можно и взять, и уволочь, - парировал Доброхотов, - ежели дамочка не прочь! - Солдафон! - поморщился Феликс с чувством собственного превосходства. Дверь номера захлопнулась. Феликс занервничал. Он сел на стул с витыми ножками; с шорохом платья перекинул ногу на ногу и изящно отставил руку, будто приглашая черт знает к чему. Доброхотов потер ладони, подышал на них, согреваясь, и достал бутылку шампанского из-под кителя, обрубив Феликсу путь по накатанной дорожке: можно было отправить корнета за выпивкой и улизнуть. Меж пальцев "красотки" легло тонкое стекло фужера. "Она" сделала большой глоток, заглушила стук в висках и сдвинула колени, отблагодарив при этом Григория балетной осанкой. - Мы с вами не знакомы, - Доброхотов потянулся к вуали и приподнял ее. Подведенные глаза с легкой косинкой - светящиеся, аквамариновые, - открылись взору его. Дивный разлет бровей и тонкий нос выдавали причастность к породе. - Видать, княгиня? - Григорий провел пальцами по щеке с персиковым пушком, тянущимся от висков к подбородку. - Наполовину, - ответила "прелестница". - Назовите ваше имя, - Доброхотов принял фужер, отпил из него и наполнил снова. Феликс замешкался. На ум ничего не шло. Он внимательно рассмотрел Григория, точно решая, достоин ли он его вымышленного имени, а Григорий смотрел на него в ответ, сжимая пальцы своими - крепкими, смуглыми. Он был шатен, глаза его в полумраке казались похожими на чернослив и поражали восковым блеском, предположительно, не только от водки, а по природе своей. Молод, с ниточкою усов над тонкой губой, неровно очерченной все той же природою. Все в его внешности имело некий шарм. Он походил на средиземноморца с кипучей горящею кровью, позволяющей разгуливать с дамами суровой петербургской зимой в одном мундире. - Анастасия, - брякнул Феликс безлико. - Настя, - прошептал Доброхотов и лег лицом в колени мальчишки, - и только? Феликс потрепал Григория по волосам, как собаку. - Я скажу больше только если буду уверен в вашей надежности, корнет, - по заветам Николая, он всеми силами старался не выпасть из образа, - возможно, тогда вы узнаете и фамилию, и титул! Платье, цепляя чулки, потянулось вверх. Феликс запаниковал, но завуалировал это пошлым смешком. - Корнет! Вы так настойчивы! - Настя покрутила перстень на пальце. Сняв его, она стащила перчатку и, прицелившись в Доброхотова подобно лучнице, кинула ее на пол. Доброхотов поднес к губам обнаженную ручку. Запястье было тонко настолько, что он обхватил его браслетом, соединив большой и указательный. Ухоженные наманикюренные ноготки с трогательными лунками взбудоражили его, окрутили, очаровали до неузнаваемости. Будь здесь другая, давно бы заглушила стонами скрип софы без сантиментов! - Ты не менее настойчив, - прошептал Доброхотов, оглаживая Феликса его же ладонью, почти касаясь запретного. Феликс встревожился. - Гриша, вы осведомлены? - А ты как думал? - с видом искусителя Доброхотов налил еще, позволил Феликсу выпить до дна, глотнул из горла и навис над чуть прижавшим уши гимназистом. Сердце обоих бешено колотилось. Чувствуя, как сползает из-за лопнувшей подвязки чулок, мальчишка поддавался сладостному вертиго. - Позволь, позволь, можешь не называть ни имени, ни титулов - их не может не быть у такого золотого мальчика, - Григорий запустил ладони под платье и отстегнул вторую подвязку, сопроводив свои действия наглым поцелуем. Поцелуй юноши, отвечающе напористый, но сливочно-мягкий, отчего-то отдавал парфюмом и лишил Доброхотова воли окончательно. - Я не профурсетка, Гриша! - громко и хрипло произнес Феликс, не имея больше возможности увиливать, - я маскарады люблю и розыгрыши... - Вижу, - вторил Григорий, опускаясь перед Феликсом. Он развел колени так, как было удобно, и вручил ему подол его же платья, - и очаровывать мужчин у тебя выходит. - Да! Должен я признать... Рукою в перчатке приласкал он Доброхотова по волосам, пока тот делал с мальчишкой то, что делают обычно барышни. Феликс то дышал едва, то частил со вдохами; живот его вздрагивал, когда Доброхотов касался его костяшками пальцев и даже носом. Стекши с бархатной обивки стула, отставил Феликс хрупкое колено и стал в полумраке весь как фарфоровый, искрящийся и переливающийся в первом своем наслаждении. Жемчужные зубки его поблескивали, а верхняя губа изгибалась капризно или моляще, когда темно-ягодное кружево перчатки растворялось в каштановой копне волос. Доброхотов не оставил без внимания ни щиколоток, ни даже туфель, осыпав поцелуями их глянец. Поднявши перчатку с пола и бережно касаясь ею утонченного члена юноши, плачущего и стонущего высоко, совершенно как девчонка, завершил он акт удовольствия для обоих... ______ Небо стало серым. Ночь подошла к концу. Феликс, болея головою, в дрожи склонясь, подобрал с пола свои вещи. Доброхотов спал, откинув гобеленовое покрывало. "В наготе он прекрасен, - серьезно заключил Феликс, - но службу свою уже сослужил". По улице неслись поздние экипажи, возвращая домой кутил. Возница закутал утреннюю Настю в рогожку, жалея ее, пусть и распутную, домчал быстро, принял вместо оплаты перстень - ничего не значащую бутафорскую пустышку. Феликс прошмыгнул в ворота. Стараясь не вызвать лая собак, нырнул в дверцу служебного хода и остался стоять изваяньем, прислушиваясь. Снял туфли. С легким скрипом паркета миновал людские комнаты и забежал к Николаю. Брата в покоях не было. Разоблачился он спешно, поглядывая в зеркало; напялил пижаму и опустился на кровать. Разобрал его и смех, и слезы. Мучительно думал он про ночь и вечер, про Гришу. Страшась немного, подумал также, не видел ли его кто-нибудь из знакомых, но утешился осознанием, что такие рестораны окружение Юсуповых не посещает. Наплакавшись, - уже слезами облегчения, - он вышел вон, предварительно облив духами подушку Николая в качестве знака присутствия. В это время Доброхотов, скользя, бежал в расположение части. Его одолевали муки совести: офицер, а позволил мальчишке уехать в одном лишь платье! Но чем выше над Петербургом вставало тусклое солнце, тем быстрее стирались из памяти подробности.