Клизма унижений

Полчаса прошли в мучительной тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Аяки. Она лежала неподвижно, уставившись в потолок, чувствуя, как тяжелый, теплый и влажный подгузник давит на ее бедра и низ живота. Каждое движение, каждый вздох заставлял ее ощущать эту густую, неприятную массу, напоминающую о ее полном поражении. Запах, приглушенный абсорбентом, все же витал в воздухе, смешиваясь со стерильным ароматом палаты и делая унижение еще более осязаемым. Дверь открылась без стука. Рэйко вернулась. В ее руках был уже новый, свежий подгузник, упаковка влажных салфеток и крем. Ее взгляд сразу же упал на явно отяжелевший и провисший подгузник Аяки. Холодное удовлетворение зажглось в ее глазах. «Ах, какая хорошая и послушная девочка»,— прошептала она, приближаясь к койке. Ее голос был сладок, как мед, и остёр, как лезвие. — «Я вижу, ты воспользовалась им по назначению. Очень мило». Рэйко откинула простыню, обнажив Аяку снова. Девушка зажмурилась, не в силах смотреть. Она чувствовала, как пальцы медсестры цепляются за застежки-липучки на бедрах подгузника. Раздался резкий, рвущий звук. «Расслабься, Аяка-чан. Сейчас я приведу тебя в порядок»,— сказала Рэйко, но в ее тоне не было ни капли утешения, лишь наслаждение от процесса. Она развела боковые крылья подгузника, и в палату хлынул более явный, густой и терпкий запах. Аяка сдержала рвотный позыв. Рэйко же, казалось, даже вдохнула его глубже, с легким, почти незаметным намёком на удовольствие. Одной рукой она приподняла таз Аяки, другой — аккуратно, почти с материнской нежностью, вытянула из-под нее испачканный подгузник. Она свернула его в плотный, отяжелевший комок, липучками внутрь, с громким шуршанием, и отложила в сторону. «Вот так. Уже лучше, не правда ли?» — она взяла влажную салфетку. Действия ее были выверенными, профессиональными и безжалостно медлительными. Салфетка, прохладная и влажная, скользнула по коже Аяки, очищая ее. Рэйко действовала тщательно, методично, проводя салфеткой между ягодиц, по всем складкам, убеждаясь, что не осталось и следа произошедшего. Каждое прикосновение заставляло Аяку сжиматься внутри от стыда. «Чистота — залог здоровья, дорогая. Нужно быть очень внимательной»,— комментировала она, меняя салфетку на новую. Затем появился крем. Рэйко выдавила немного на пальцы и начала втирать его в кожу Аяки у самого основания ягодиц и на внутреннюю сторону бедер. Ее движения были круговыми, навязчивыми, будто она помечала свою территорию. «Чтобы не было опрелостей, милая. Мы же не хотим, чтобы у такой нежной кожички появились проблемы? Ты и так уже сегодня достаточно настрадалась». Наконец, настал черед нового подгузника. Рэйко встряхнула его, и белоснежный материал развернулся с мягким шуршанием, обещая ложную чистоту и новое заточение. «Приподнимись»,— скомандовала она, и Аяка, повинуясь, на автоматизме приподняла таз, всё ещё не открывая глаз. Холодная внутренняя поверхность подгузника коснулась ее еще влажной от крема кожи. Она вздрогнула. Рэйко ловко подвела заднюю часть подгузника под поясницу Аяки, затем уложила переднюю часть на живот. Пахучий, абсорбирующий слой расположился прямо на ее самом уязвимом месте. Прозвучало шипение расстегивающихся липучек. Рэйко застегнула их спереди, сначала одну, затем другую, с легким натяжением, убеждаясь, что посадка плотная и ничего не протечет. «Вот и всё. Снова чистая и упакованная. Как мило»,— она похлопала ладонью по передней части свежего подгузника, и этот легкий хлопок отозвался в тишине палаты гулким эхом унижения. Аяка не сдержала новый тихий всхлип. Она была снова запечатана. Чистая, но в том же самом унизительном атрибуте, который напоминал ей о ее слабости и о полной власти Рэйко над ней в эти моменты. Медсестра убрала использованные материалы, ее движения были плавными и довольными. «Спи, Аяка-чан. Следующая процедура через три часа. Не скучай».