смотритель маяка

В ночь, когда приходит Рери, на кладбище, как обычно, тихо. Ветер омывает старые камни маяка, стряхивает песок с могильных плит и с неясной целью свистит в закрытых ставнях окон. Флинс к этому свисту привычен и не воспринимает через призму потусторонних ассоциаций — всё-таки, только ветер и готов вести с ним беседы бесконечными кладбищенскими ночами. Флинс сидит на ступенях крыльца, наслаждаясь тем, как холод каменных плит постепенно перестаёт отдавать в позвоночник и плиты нагреваются от тепла его тела. Славно. На стенах пляшет свет от фонаря, Флинс протирает его тряпкой, и громадная тень его ладони ощупывает стены дома, словно игрушку. Рери он замечает ещё раньше, чем тот оказывается на территории кладбища. То ли перестают кричать ночные птицы и насекомые, настороженные неизвестной тварью, то ли Флинс стал слишком чувствительным к бездне — но он смотрит в её сторону задолго до того, как сам попадает под её полый взор. Медленные шаги выдают тяжесть его бессмертного тела. Рери ступает по тропинке и осматривается вокруг, словно это праздная прогулка его сюда завела, а не неутолимая жажда мести. Флинс краем глаза тянется к своему копью, припоминая, что приставил его к стене около двери, впрочем, едва ли оно может ему помочь; да и чутьё, то ли гонящее его прочь от бездны, то ли влекущее к ней, молчит, не обнаруживая опасности. Рери доходит до конца тропинки и останавливается в нескольких шагах от крыльца. В темноте его глаза пылают не слабее фонаря. Как два маяка в ночи; влечёт ли их свет мотыльков? Ветер скрипит ставнями в одинокой тиши. — Я не тешу себя иллюзией, что желанен здесь, — голос Рери скрипит разорванными вместе со всем его телом связками, не привыкшими ко вновь обретённой целостности. — Но я пришёл не за битвой. Безумие, размазанная по взору тяга разрушать? Флинс не находит их, и лишь сейчас, намеренно вдыхая, замечает, насколько сильно его тело напряглось. Он медленно откладывает тряпку в сторону, осматривает фонарь на предмет пыльных пятен. Удовлетворившись результатом, ставит его на крыльцо следом. Поднимает глаза на Рери обратно. Что ни говори, а ночи бывают странными, особенно в начале осени. — Напротив, насколько мне известно, кладбище — самое лучшее место для мертвецов, — Флинс слегка склоняет голову вбок, словно предлагает очевидную истину наделить дополнительным смыслом, известным лишь им двоим. — Жильцы здесь весьма постоянны, не привыкли к новым лицам, но всегда рады привечать гостей. Он, как обычно, слегка лукавит. Из местного населения лишь Флинс один способен воспринимать гостей, призраки же слишком заняты своими горестями и тревогами, чтобы обращать внимание на такую досаду, как мир живых. Рери оглядывает кладбище, словно думает о том же самом, но ничего не говорит. Часто ли ему удаётся побыть в состоянии покоя, когда ярость не жжёт его тело и не выгрызает его кости изнутри? — Будь вы обычным гостем, я бы обязательно предложил вам чай — хотя я и не могу назвать себя ценителем этого древнего напитка, у меня, тем не менее, за годы жизни здесь собралась порядочная коллекция, — Рери немногословен, но Флинс имел дело и с менее разговорчивыми собеседниками. — Однако, в вашем случае я не уверен, что данное предложение уместно. Возможно, вас интересует что-то другое, господин Рери? Собственное имя вызывает в Рери то ли вздрог, то ли лёгкое недовольство. Похоже, за сотни лет душевного и телесного раздрая оно перестало быть ему привычным. Прежде чем ответить, Рери долго смотрит на погасший маяк, неподвижный и стылый в своей продолжительной трагедии, и отвечает лишь когда Флинс уже почти перестаёт этого ждать. — Ты хранил моё сердце. Взгляд горящих глаз опускается на Флинса, как лезвие эшафота. И всё же, в этом нет угрозы. Флинс перекатывает слова на языке, слегка ошеломлённый формулировкой, и медленно кивает. Вот такой — спокойный и как будто сбитый с толку — Рери вызывает сильное любопытство. — В моём фонаре, — рука ложится на знакомый стеклянный бок. Тень ладони накрывает дом, как тёплое одеяло. Рери следит взглядом за этим жестом и снова долго молчит, статичный и грешный. В неожиданной ясности Флинс находит его похожим на бесчисленные предметы своей коллекции — как древние монеты и драгоценные каменья, Рери несёт в себе старую историю, которой давно принадлежит более как предмет, чем действующее лицо. Как ощущается — столетиями быть разорванным на куски? Что к этому привело? Флинс никогда не думал прежде о том, что такое — первородный грех. — Каким оно было? — скрипучий голос печален. — Моё сердце. Ладонь замирает на фонаре, вместе с ней — огромная тень позади. Затем продолжает поглаживать стекло фонаря. Общение редко вызывало у Флинса затруднения, он всегда считал, что к любому собеседнику можно найти подход — но подобные концепты встречались ему нечасто. В груди что-то тянет, словно тоска Рери о самом себе неожиданно разлилась и отдалась у Флинса в груди, словно он смог прикоснуться к ней физически. Может, это мёртвое сердце стучит под его ладонью? И правда, каким оно было тогда, при жизни? Повинуясь непонятному, необъяснимому порыву, Флинс вдруг протягивает фонарь. — Ты можешь забрать свой прах, если тебе он нужен, — свет качается, перекатываясь от одного края кладбища к другому, бросаясь на Рери и отступая. — Я не способен ответить на твой вопрос так, как ты этого ждёшь. Всё, что я знаю о твоём сердце в том состоянии, в котором оно у меня пребывало — оно было красивым. Как звёзды. И отравляло. Боль от бездны, содержащейся в осколках, давно ушла, но до сих пор прохладными ночами, вот такими, как эта, Флинс чувствовал её тяжёлое присутствие в своих жилах. Фонарь постепенно перестаёт качаться, и свет успокаивается. На долгие мгновения Флинсу кажется, что Рери сейчас протянет к нему руку, но этого не происходит, и Рери разворачивается, молча покидая сначала круг, очерченный фонарём, а затем и всю территорию целиком. Ветер свистит в ставнях. Ночные птицы и насекомые снова несмело начинают кричать, как привыкли, а Флинс ещё долго держит фонарь протянутым, прежде чем поставить его на место. Могила — это место, где захоронен чей-то прах. Подходит ли этот термин теперь для его фонаря? Будет ли он единственным, кто помнит мёртвое грешное сердце и присматривает за ним? Для смотрителя кладбища привычнее дела не найти.