Луну я вижу вашими глазами

На самом деле, если спросить Чана о том, чего он боится больше всего, тот не задумываясь ответит — одиночества. Бан боится потерять всё, что имеет: стаю, силу, стабильность. Боится в один миг лишиться всего, что было получено за долгие годы упорно и не без жертв. Чан больше всего на свете боится того, что однажды его стая вдруг исчезнет или внезапно откажется от него, хотя на это никогда не было каких-либо причин, и он снова окажется одинок. Если говорить о других страхах, то в голову ничего не приходит. Чан не боится темноты, потому сам будет пострашнее тех монстров, что могут скрываться в ней. Он не боится высоты или насекомых. Не боится смерти, ведь его тело слишком выносливое и сильное для того, чтобы просто так уйти на тот свет. И слепоты Бан тоже не боится, потому что просто никогда не думал о ней. Его тело исцеляется слишком быстро, чтобы какие-то повреждения оставались надолго и причиняли дискомфорт. Однако, оборотни ведь тоже люди. Сегодняшнее утро не кажется добрым: голова немного трещит, тело кажется тяжёлым, а вокруг как-то слишком жарко что-ли, хотя Чан помнит, что открывал на ночь окно. Он в своей постели — под головой мягкая подушка, ноги прикрыты одеялом, а вокруг темно, причем темно настолько, что вообще ничего, даже собственных рук не видно, и сначала Бан даже думает, что попросту не открыл глаза. А потом понимает, что нет — они открыты, причём широко так, будто хотят рассмотреть каждый угол в знакомой комнате, вот только не видят ничего совсем-совсем, словно их завязали чем-то или надели маску для сна. Звуки приходят постепенно, начиная проникать в голову, запуская мыслительный процесс. Ощущение, будто пелена спадает, если честно, словно всё это время Чан был в полудрёме и только теперь наконец начинает просыпаться. Чувство, что за эту ночь он совсем не отдохнул — настолько ломит всё тело — а мозг начинает работать судорожно, будто пытаясь хоть как-то понять что происходит. Пахнет тревогой. Это непривычно, напрягающе — сразу появляется желание найти того, кто этот запах истончает, и узнать в чём дело. Это кто-то из стаи, Чан уверен, потому что слышит их голоса всё ещё приглушённо, сквозь неприятный звон в ушах, и уже собирается подорваться с постели, вот только темнота перед глазами пугает до жути. Бан трёт их, будто надеясь, что это чем-то поможет, но при прикосновении чувствует лишь дискомфорт и на пальцах что-то липкое и теплое, по запаху похожее на кровь. — Хён, ты слышишь меня? Голос Минхо совсем рядом где-то, и Чан так хочет увидеть его, но лишь бессмысленно крутит головой, не в силах понять что происходит. Паника медленная и липкая поднимается от самого живота вверх, явно желая начать душить и оставить в горле неприятный ком, но кто-то, Бан не уверен кто именно — похоже на Феликса с его маленькими, всегда тёплыми ладонями — берёт его за руку, крепко переплетая пальцы. — Чани-хён, скажи, если ты с нами… Хёнджин звучит взволнованно и это ещё больше напрягает. Чан всё ещё не совсем понимает, что произошло, но послушно выдавливает тихое, немного хриплое согласие, тут же получая в ответ общий облегченный вздох. Бан так сильно хочет увидеть их лица, пройтись по каждому взглядом привычно и с нежностью, вот только как ни старается — перед глазами всё ещё тьма. На щёки вдруг ложатся чьи-то ладони — мягкие и шершавые немного — согревая теплом, и парень носом тычется в одну из них, немного повернув голову влево. — Я… Я вас не вижу… — шепчет Чан испуганно и растерянно, потому что правда начинает паниковать — я… я не вижу… — Да, хён… — Сынмин отзывается тихо и печально, но в его голосе так же едва заметно мелькает злость, — твои глаза, они… — Ты помнишь, что произошло, детка? — задаёт вопрос Минхо, и кажется, это его ладонь зарывается в волосы, немного массируя голову. И Чан только сейчас начинает вспоминать: раннее утро, странный запах чужих, не его стаи, эмоций возле их дома, потом пение птиц и первые лучи солнца, лёгкая прохлада на улице. Незнакомец, что стоит прямо перед их домом — немного потрёпанный и явно альфа. Бан даже спросить ничего не успевает — тот сразу бросается на него, повалив на землю. Это больно немного, потому что от неожиданности Чан хорошо так приложился головой о самую первую снизу ступеньку крыльца, но боль быстро заглушается рычанием, которое наверняка будит остальных. Если честно, Чан вовсе не хотел вступать в драку, но инстинкт защищать щенков был сильнее здравого смысла. Незнакомец был силён и явно вынослив, а ещё — в ярости, словно Чан его обидел чем-то очень сильно, хотя тот уверен, что они раньше не встречались. Бан понятия не имеет, чего тот хочет: их территорию? Их дом? Его стаю? От одной этой мысли рык сам вырывается наружу, а когти лезут бесконтрольно, на пару с красными глазами, что сверкают яростно, желая защищать своё. Всё происходит как-то быстро слишком, не понятно и адски больно. Незнакомец прыгает Чану на спину неожиданно, тем самым повалив на землю, бьёт его несколько раз головой об ступеньку, отчего раздаётся хруст, а Бан гадает чего именно — его челюсти или дерева. А потом альфа переворачивает его так же внезапно и слишком легко, царапает когтями лицо, оставляя глубокие полосы и вдруг вдавливает их прямо в глаза, будто желая их выдернуть. Чан рычит, пытается отмахнуться, сбросить с себя, но боль такая адская, что всё остальное просто расплывается. Он не чувствует ничего, кроме чужих когтей в собственный глазницах, не слышит ничего, кроме собственного отчаянного рыка. На самом деле, даже сейчас он думает лишь о том, что будет со стаей: где они? Как они? Как скоро выйдут на помощь? Справятся ли с этим альфой? Бану плевать на то, что он может лишиться глаз. Он думает о том, что больше может не увидит любимые лица. Перед тем, как темнота поглощает его, Чан слышит родной рык, искаженный яростью. — Альфа, ты помнишь? Наваждение расплывается дымкой, снова давая возможность мыслить трезво. Страх, холодный и животный, захлёстывает огромной волной, не давая сделать нормальный вдох. В голове красной мелькающей табличкой яркое: Чан не видит. Ослеп. Возможно, навсегда. Он позволил кому-то сделать это с собой. Он не знает, как сейчас его стая, потому что был без сознания. В порядке ли они? Пострадали? Что с тем альфой? Миллион вопросов крутятся в голове, буквально оглушая и ещё сильнее подталкивая к панике. Пальцы рук холодеют от ужаса, в ушах звенит только сильнее, потому что если бы глаза Чана были в порядке, то он сейчас бы уже плакал. Вот только они не в порядке. Он даже не уверен есть ли они вообще. Кажется, что на их месте теперь пустота. — Помню… — шепчет Бан почти неслышно и дрожаще, судорожно пытаясь учуять каждого щенка хотя бы по эмоциям. Он каким-то седьмым чувством ощущает присутствие всех семерых, но всё равно спрашивает тихое — вы… Вы все здесь? — Да, хён — утешает мягко голос Чонина, и Чан вдруг ощущает его ближе всех — такого тёплого и родного — мы все рядом, детка. Все прямо здесь. — Ч-что… с тем альфой? — Он ушёл — отзывается Чанбин, и Бан резко поворачивает голову в сторону его голоса, примерно представляя выражение лица — яростное и печальное, — меня держали Минхо и Хан, хён. Только поэтому я его не убил. — Ты молодец, Бини… — шепчет вожак, облизывая пересохшие губы — вы все. Кто-то пострадал, да? Я чую кровь, мне так жаль… — Мы в порядке, хён — отзывается Хёнджин дрожащим, но непривычно стальным голосом, от которого режет слух, — это больше твоя кровь. Сейчас думай только о себе. Бан замолкает, потому что не знает, что ответить. Страшно. Хочется увидеть родные лица, увидеть свою комнату, ладонь, что сжимает по прежнему крепко его руку, солнце, что наверняка уже высоко. Чан не знает почему, но уверен, что сейчас уже за полдень. Вокруг молчание напряжённое, можно ножом разрезать, но его никто не нарушает. Ответные страх и тревога давят на лёгкие при каждом вздохе, настолько они концентрированные для этой маленькой комнаты, и хочется лишь прижать щенков ближе, обнять и успокоить, поцеловать мягко, лишь бы они снова были в порядке и спокойствии. — Мои глаза… — все же нарушает молчание Чан, просто потому что должен узнать ответ — от них хоть что-нибудь осталось? — Не совсем… — раздается неуверенно и хрипло в ответ от Феликса, и Бан давит в себе печальный вздох. Он всё ещё жалеет о том, что на последок не увидел их лица — они были… В общем, не важно. Я использовал травяные компрессы, да и твоё тело исцеляется… Сейчас они хотя бы выглядят как глаза. Просто ты пока не видишь. — Пока? — выгибает бровь Чан и это наверняка выглядит слегка пугающе — разве это не навсегда? — Луна, нет! Конечно нет, рехнулся, что ли?! — раздражённо отзывается Хан, но в его голосе так много страха и не пролитых слёз, что Бан хочет захлебнуться, — тебе до конца жизни придётся видеть наши лица, ты понял? Даже не надейся ослепнуть, хён. Только от моей красоты если… А после всё же слышится тихий всхлип, и Чан уверен, что Джисон плачет уже не в первый раз за сегодня. Бан не видит его, однако чувствует где-то совсем рядом, на краю кровати кажется, поэтому тянет руку наугад, а после рывком дёргает на себя, как только его ладонь берет чужая. Хан заваливается почти что сверху на старшего, скулит тихо в шею, дыша так прерывисто и часто, что создаётся ощущение подкатывающей панической атаки. Чан гладит его по спине и волосам утешающе, молча терпит все угрозы и удары, что сыпятся бесконечно на грудь и плечи, а потом снова гладит, когда младший устаёт, кажется, и лишь снова тихо скулит. — Прости… Мне так жаль, хён… Я должен был помочь… — шепчет бесконечно и невнятно, покусывая слегка кожу на шее — я… — Т-ш-ш, всё хорошо, детка — лишь отвечает Бан, носом утыкаясь в макушку парня. Хочется плакать, вот только из покалеченных глаз никак не идут слёзы — я был бы мёртв, если бы не вы. Вы снова меня спасли. — Даже не смей заикаться о смерти, понял?! Если надо будет, я тебя с того света достану. Чан смеётся тихо, болезненно как-то, кивает, соглашаясь, а после снова обнимает крепче, пока остальные воркуют вокруг них, касаясь то там, то тут. Бан не видит, но чувствует их всех: Феликс всё ещё держит его за руку, крепко сжимая и поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Чанбин и Сынмин сидят на полу, смотрят пристально, аж на коже их взгляды ощущаются мурашками. Хёнджин в ногах где-то, как и Чонин, что мягко касается ладонью лодыжки, будто таким образом успокаивает сам себя. А Минхо рядом с головой — всё ещё гладит нежно и успокаивающе, пальцами перебирая волосы. Чан их не видит, но чувствует. Пока этого достаточно. — Хён, ты будешь в порядке… — обещает шёпотом Феликс, мягко касаясь губами чужих пальцев, — на это нужно немного времени, но твоё тело восстановится. Я приготовлю отвар из лечебных трав, который это ускорит. — Разве… Всё не было настолько плохо, чтобы этого не произошло? — спрашивает неуверенно Бан, потому что правда думал, что это всё. Казалось, будто чужие когти нанесли непоправимые даже для него увечья. — Для другого оборотня — да. Но не для тебя — говорит Сынмин тихо, поглаживая старшего по щеке — радуйся, что ты истинный, хён. Другой бы не вывез. Чан правда радуется. Потому что умереть вот так — в его жизненные планы точно не входило. — Простите, что подвёл… — выдавливает он, закрывая и так невидящие глаза — снова. — Заткнись… — вдруг рычит Чанбин прямо возле уха, заставляя вздрогнуть и повернуть голову в его сторону, по привычке снова распахнув глаза, — снова строишь из себя героя, придурок. Когда уже прекратишь, а? Так сложно было разбудить кого-то из нас, да? Язык к нёбу примёрз или что? Так и нарываешься нас без вожака оставить… — Бин-а, не надо… — тихо и твёрдо обрывает Минхо, ладонью сжимая чужое плечо, — не сейчас. — А что, я не прав? — Со фыркает раздражённо, и Чан уверен — поджимает губы, закатив глаза — он снова это делает, снова лезет один, герой блять, хотя мог попросить нас о помощи, мог… — Я же сказал — хватит. Ли сверкает глазами зло, смотрит на младшего несколько секунд, и тот виновато отводит взгляд, сдаваясь слишком быстро. Всё же, позиции в стае никак не изменились, даже несмотря на то, что Минхо стал бетой — его всё так же беспрекословно слушаются. Чан сейчас на слова Чанбина не обижается совсем, потому что правда сглупил — не зная кто там, не зная его намерений, просто вышел к незнакомому альфе, тем самым подставив и себя, и щенков. Страшно даже представить, что случилось бы, если бы он попал в их дом. — Он прав, Хо-я… — шепчет Чан тихо, всё ещё утешаюше поглаживая Хана по спине. Тот больше не всхлипывает, теперь внимательно прислушиваясь к разговору — я сглупил. Мне нужно было прежде разбудить кого-то из вас и попросить пойти со мной. Это было глупо и мне очень жаль. — Пожалуйста, не думай об этом сейчас — настойчиво просит Феликс, пальцем осторожно проводя по лицу вожака, тем самым стирая остатки слёз, смешанные с кровью — если ты продолжишь себя винить и загоняться, то исцеление займет больше времени. Чан-и, просто успокойся, хорошо? Тебе нужно оставаться с нами. — Я так рад, что ты в порядке, альфа… — шепчет Джисон тихо, потираясь носом о шею доверительно — что ты со мной. Я очень люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, щенок — отзывается Бан, вдыхая полной грудью — запах чужих эмоций теперь больше горчит печалью, чем страхом, однако вперемешку с облегчением, что немного успокаивает собственный ужас — всех вас очень сильно. Чан засыпает снова, в этот раз слишком разморённый эмоциями.

***

В следующий раз проснуться заставляет странное ощущение в животе. Только более менее придя в себя, Бан понимает, что это голод. Щенков рядом уже нет — не слышно их дыханий и запахов, а с первого этажа, даже через закрытую дверь, слышны их разговоры и сердцебиения, немного приглушённые звоном посуды. Чан несколько минут просто лежит, невидящим взглядом пялясь в потолок. Ему всё ещё страшно, всё ещё очень стыдно за свою глупость, но он очень старается приглушить панику и чувство вины, чтобы собственное тело не было слишком перегруженно этим. Хочется быстрее снова видеть любимые лица, Луну за окном, собственный дом, и Бан постарается сделать всё, что в его силах для этого. Без щенков рядом слишком быстро становится холодно и одиноко, поэтому парень принимает сначала сидячее положение, при этом чувствуя лёгкое головокружение, а потом поднимается на ноги, слегка пошатываясь. Кажется, они переодели его, потому что по ощущениям сейчас он явно не в той порванной и грязной одежде, в которой просыпался ранее. Так же с его лица и тела смыли кровь, все полученные раны давно затянулись. Вдруг всё кажется таким неизвестным и непонятным, будто он никогда не был в этой комнате и не знает расположение каждой вещи здесь, и первые несколько секунд Чан просто стоит, прежде, чем наконец решается сделать шаг вперёд, комично вытянув перед собой руки. — Далеко собрался? Голос Чанбина тихий и слегка насмешливый, будто он во всю глумится над тем, как неловко сейчас выглядит вожак. А Чан ведь даже усмешки на его лице увидеть не может, потому что перед глазами по-прежнему тьма кромешная, и остаётся только слышать лёгкий смешок в чужом голосе и приближающиеся шаги, что прекращаются примерно на расстоянии вытянутой руки. Бан больше шагов не делает — стоит неподвижно и нервозно, потому что чувствует себя как никогда беспомощным, что очень сильно давит и на самолюбие и вообще на всё, включая инстинкт вожака. — Ты выглядишь забавно, знаешь? — хмыкает Со, рассматривая нахмуренное лицо старшего — будто только родившийся волчонок, который ещё не прозрел, но уже куда-то рвётся. Уверен, ты таким и был в детстве. До сих пор шило из задницы не вытащил. — Очень смешно, да… — цыкает Чан недовольно, хотя чувствует себя примерно так же, как описал Чанбин — сколько сейчас время? — Ты весь день проспал, уже темнеет. Сегодня красивая Луна. — Да, очень красивая… Чан немного улыбается, буквально чувствуя, как младший улыбается в ответ. Становится немного легче. — Щенки… Они в порядке? — Относительно. Мы тут по очереди тебя караулили, если тебе интересно. Все волнуются, хён. Хотя прогнозы Феликса довольно оптимистичны. — Мне действительно жаль… — Эй, прекращай это. Ты разве не слышал его? Хватит об этом. Идём, тебе надо поесть. Когда Чанбин подходит ближе, чтобы приобнять за плечи, Чан чуть отходит в сторону, буркнув тихое: «Я сам могу». Его хватает примерно на три шага, потому что после он спотыкается обо что-то на полу, что по ощущениям напоминает какую-то тряпку или одежду. Чан чуть не падает от неожиданности, но Со оказывается рядом слишком быстро, ловко подхватывая и удерживая, помогая прийти в себя. Бан хватается за его плечи как-то слишком отчаянно, едва подавляя в себе испуганный вздох и ругательство, пока младший гладит его по лопатке утешающе, ногой откидывая в сторону вещь. — Хан Джисон! Я же просил не разбрасывать свои вещи, мелкий грязнуля! — орёт Чанбин так громко, что у Чана на секунду закладывает ухо — давай всё же я помогу, ладно? Не хватало ещё, чтобы ты нос себе расквасил. — Чувствую себя бесполезным… — шепчет Бан тихо, будто открывая страшную тайну — и совершенно беспомощным. Это раздражает, ведь это я ваш альфа и должен заботиться о вас. — Тебе страшно, я знаю… — Чанбин отвечает мягко и на удивление спокойно, поглаживая парня по щеке — кажется, будто сейчас ты абсолютно ни на что не годен. Но это не так, ладно? Ты всё ещё сильный оборотень. Всё ещё наш вожак, хён. А позаботиться мы о себе и сами можем. И о тебе, кстати, тоже. — Но если что-то случится… — Мы справимся. Не всегда же всё ты должен делать, верно? Считай, что у тебя отпуск. — Мне не нравится… — бубнит Бан слишком по-детски, на что Со лишь смеётся. — Сам устроил, вот теперь наслаждайся. А если серьёзно, то просто позволь нам позаботиться о тебе, детка — и чмокает утешающе в надутые губы, после снова усмехаясь. Чан лишь вздыхает тяжело, тут же сдаваясь. Они идут совсем не спеша, потому что Бан всё ещё будто дезорентирован, хотя живёт в этом доме с самого детства. Чанбин правда всё понимает — всё же, это большой стресс и шок — поэтому не торопит, лишь хвалит тихонько за каждый неуверенный шаг, крепко держа за руку и обнимая за плечи. Они выходят из комнаты, и звуки с первого этажа становятся громче, хотя в них всё ещё есть нечто напрягающее и непривычное, будто лишнее, и Чан из-за этого мрачнеет. Его щенки печальны, что чувствуется даже с такого большого расстояния, и сильно переживают, отчего раздаётся звук разбивающейся тарелки уже второй раз. — Они немного… перевозбуждены — оправдывается негромко Со, когда они подходят к лестнице — здесь лестница, детка. Я рядом, давай потихоньку. Чан слышит скрип ступенек под ногами Чанбина, что спускается на одну впереди, и именно это становится ориентацией для его собственных шагов. Одной рукой он держится за перила, второй — сжимает крепко чужую ладонь, и сам не замечает, как уже оказывается на полу, получая в награду поцелуй в щёку. Улыбка сама немного трогает уголки губ, и дойти до кухни наконец становится чем-то спасительным, потому что здесь всё, даже атмосфера и воздух, что касается кожи, кажутся намного теплее, чем наверху. — Ты проснулся, хён… — тянет дрожаще радостное Джисон, тут же повиснув на шее старшего — мы скучали. — Я тоже скучал, щенок — шепчет Бан, крепко обнимая младшего за талию. Он не видит его лица, но отчётливо представляет на нём искреннюю улыбку и маленькие искорки волнения в глазах — там так тихо и холодно без вас. — Ты ведь голоден, да? — Сынмин гладит по шее нежно, после обнимая со спины — голоден же? Если мы не сядем за стол сейчас же, клянусь, я захлебнусь слюной от этих запахов. На кухне и правда пахнет восхитительно: жареным мясом, какими-то специями, мятным чаем с мёдом и чем-то сладким, кажется, морковным пирогом. Среди этого пробивается заметная горечь — видимо Феликс готовит лечебный отвар. Чувство, что они сегодня отмечают что-то, и Чан вдруг думает о том, что они молча, не говоря об этом, решили отпраздновать его жизнь. Это глупо, но в тоже время что-то щемит внутри при мысли о том, что никто не вечен. — Детка? — Хёнджин подходит почти неслышно для любого, кто не является оборотнем. Для Чана же — слишком очевидно — ты снова думаешь. Прекращай — и целует, забирая с собой все мысли. Бану теперь не нужно прикрывать глаза во время движения губами, но он всё равно делает это просто по привычке. Пока Феликс и Минхо гремят тарелками и кружками, сервируя стол, Чонин обнимает Чана за плечи, медленно подводя к его месту. По пути Бан чуть теряется, всё ещё слишком дезорентированный, и немного отклоняется в сторону, задевая угол стола бедром. Вот только, это совсем не угол уже, потому что парень не чувствует ожидаемой боли, а потом пальцами находит округленный ножовкой край, поджимая губы в молчаливой улыбке. Все всё понимают, но тоже молчат. — Хён, как ты вообще? — спрашивает Хан тихонько, сразу заняв стул рядом. По другую сторону, кажется, уселся Сынмин. — Да вот, темно — пытается пошутить Чан, но это выходит слишком слабо — будто в чёрную дыру попал. — Мы тебя вылечим, обещаю — шепчет Ким на другое ухо, поглаживая по ладони в знак поддержки — будешь снова видеть тот хаос, который мы каждый день тут устраиваем. — Мне никогда не хотелось ничего больше. Бан звучит действительно искренне. Что перед ним опускается тарелка с едой, Чан узнаёт по звуку. Рядом Феликс кладёт вилку, а не палочки, что тоже предусмотрительно, потому что ей старшему есть будет удобнее. Бан нащупывает её рукой, в чем совсем немного помогает Сынмин, а после берет в ладонь наконец, не чувствуя особой разницы. Разве что, металл прибора кажется немного более холодным. Джисон берет вторую ладонь Чана, помогая нащупать кружку с чаем, и аккуратно взять её, чтобы не обжечься. Бан ест сам, что кажется немного странным, хотя, если не смотреть, еда ощущается будто более яркой на вкус. Он чувствует мясо и точно уверен, что это олень. Из овощей там лук, морковь, немного перца и редис, а из специй — душистый перец, кинза и паприка. Это даже приятно — не видеть, а ощущать. Кажется по-новому, ведь раньше Чан сначала смотрел, а потом уже ел. Сейчас же он только пробует: чувствует текстуры, вкусы, запах. Это правда нечто удивительное. — Я сварил отвар, Чани-хён — подаёт голос Феликс откуда-то сбоку, и Бан делает вывод, что он сидит справа, но по другую сторону стола — нужно будет выпить его после еды. Он немного горький, но зато точно поможет. — Какие они сейчас? — вдруг спрашивает Бан, находя свой внешний вид слишком увлекательным — мои глаза. Как они выглядят? — Белые. Полностью, будто сплошной белок — отзывается Минхо, сидя, вроде как, рядом с Ёнбоком — но всё равно самые красивые. Чан не находит, что на это ответить. Они ужинают с привычными разговорами и тихим смехом, будто сегодня просто обычный день — такой же, как и все другие. Чан вдруг думает, что это правда так: сегодня обычная среда. Если бы не всё произошедшее, Сынмин и Минхо с утра ушли бы на рыбалку, а к обеду вернулись и сварили уху. Феликс и Хёнджин отправились бы в лес за травами, чтобы пополнить запасы. Чанбин нарубил бы дров, чтобы растапливать камин, если вдруг ночь выдастся особенно холодной, а Чонин прибрался бы дома, потому что сегодня как раз его очередь. Чан, если честно, не знает, чем бы он занимался: может, помог бы Чонину или погулял по лесу вместе с Феликсом и Хваном. Возможно, перетаскал бы нарубленные паленья в дом или помог Минхо с обедом, на самом деле только путаясь под ногами. Если бы не его глупость, этот день не знал бы запаха горечи и ярости, смешанных с искренним страхом. Если бы не это, Чан бы сейчас видел Луну. — Вот, хён — Феликс после ужина, как и говорил, осторожно вручает старшему кружку, полную странно пахнущей тёплой жидкости, и стоит рядом до тех пор, пока тот не осушает её полностью — тебя может начать клонить в сон, это нормально, не пугайся. Я помогу добраться до кровати. — Можно… только к тебе? — спрашивает старший неуверенно, как будто Ли ему хоть раз отказывал — не хочу спать один сегодня. — Конечно, детка. Я только помою посуду. — Я помою, Ликс — Чонин подходит со спины, на секунду прижимаясь грудью к лопаткам — ты сейчас не здесь нужен. Позаботься о нём. Феликс лишь кивает, улыбаясь уголком губ, целует Яна в щёку, и пожелав спокойной ночи, обнимает Чана за плечи, медленно ведя к лестнице. Они заходят в комнату Ли через время, и Бану правда кажется, что они добирались до неё слишком долго. Младший быстро расстилает постель, укладывая в нее старшего, и целует мягко в лоб, обещая вернуться через пару минут. Чан лежит, снова бездумно смотря в потолок невидящим взглядом, и вдруг становится немного неуютно, ведь он теперь словно инвалид — причиняет много хлопот и требует много внимания. Мысли снова утекают куда-то не туда, загоняя в угол, и это прекращается только в тот момент, когда Феликс, по звукам закрыв окно и уже переодевшись, ложится рядом, обнимая крепко-крепко и губами нежно накрывая губы. — Что я говорил о загонах, м? — шепчет на ухо Ли, после целуя в висок — не мучай себя, любимый, этим лучше не сделаешь. — Но я ведь правда виноват… — В чём? В том, что хотел защитить нас? С таким же успехом можно винить меня в том, что я приготовил морковный пирог. — Мне нужно было позвать кто-то из вас, а не идти к незнакомцу в одиночку. — Сделанного не воротишь. Какой теперь смысл думать об этом? Чан-и, этими мыслями ты только причиняешь себе боль. Прошу, оставь их. — Ты не разочарован во мне? — Нет. Я никогда не чувствовал подобного. Любое, даже самое безрассудное твоё решение обоснованно чем-то значимым. Именно поэтому мы все безоговорочно следуем за тобой. — Я просто… знаешь… — Бан зевает протяжно, позволяя тяжёлым векам закрыться. Вдруг сильно начинает клонить в сон — боюсь вас потерять… — Не говори ерунды. Мы всегда будем рядом, хён — шепчет Феликс, целуя мягко в линию челюсти и чуть ниже — а теперь спи. Я буду охранять твой сон. Чан засыпает раньше, чем успевает нежно усмехнуться.

***

На следующее утро всё повторяется: Чан просыпается с темнотой в глазах. Но на этот раз под боком тёплое тело, что обнимает всеми конечностями, не давая вылезти из постели незамеченным. Феликс сонно сопит куда-то в шею старшего, и Бан, повернув немного голову в сторону его лица, отчётливо видит на нем очаровательные веснушки и сонно надутые губы. Он мысленно сводит чёрточками пятнышки на лице парня, точно зная расположение каждой из них, и смотрит невидящим взглядом вплоть до того, как Ли раскрывает глаза, потревоженный таким пристальным вниманием, и приподнимается немного, чтобы лениво поцеловать прямо в губы. — Доброе утро, солнце… — шепчет Бан любовно, привычно, но в этот раз на ощупь, смахивая с чужого лица мешающие светлые пряди — ты такой красивый. — Доброе, Чан-и… — раздается хрипло в ответ, пуская по коже мурашки — ты ещё красивее. Бан в этом не уверен, но спорить не решается. Они лениво умываются: Феликс помогает Чану найти зубную пасту и свою щётку, и только после того, как сам намазывает её, отдает в руки старшего, принимаясь сам чистить зубы. Потом Ли приводит в порядок волосы — свои и Бана, ищет для него чистую одежду в шкафу, помогает переодеться, найдя нужную сторону футболки и штанов, а после целует мягко в губы, на этот раз растягивая и смакуя, пока их не прерывает вошедший в комнату Хёнджин, который тоже очень сильно хочет поцеловать их обоих. Чану не нужно иметь зрение, чтобы видеть на любимых лицах нежные улыбки. Всё в точности, как вчера: за руки из комнаты, по лестнице вниз, крепкие объятия от остальных, потом на стул, тот же, что и вчера, только сегодня слева сидит Чонин, справа — Чанбин. Со целует в щёку несколько раз мягко, прежде, чем приступить к еде, и от этого, казалось бы, простого и привычного жеста, у Чана горят уши. Они завтракают за разговорами о делах и погоде, оповещая о том, что на улице очень тепло и солнечно, потом думают, что приготовить на ужин и кто после завтрака моет посуду. По расстроенному возгласу Бан понимает, что сегодня счастливчик Джисон. — Выпей, хён — Феликс снова даёт в руки вожака кружку с отваром, оставаясь рядом до тех пор, пока он её не осушит. Ли за это целует его в губы коротко, будто поощряя — какой молодец. Приляг, но постарайся не спать, а то весь режим собьёшь. — Как скажете, доктор — усмехается Чан, обнимая младшего крепко-крепко, почти до боли в рёбрах — спасибо. Ли просто мычит в ответ, поглаживая парня по волосам. Чан добирается до гостиной сам, потому что правда хочет попробовать снова, хотя Сынмин и Джисон предлагают помощь. Он двигается по стенке медленно, шаг за шагом, а когда она заканчивается, то словно зомби — выставив руки перед собой, чтобы не во что ни врезаться. Это всё ещё кажется странным, потому что собственный дом, если закрыть глаза, совсем не кажется таким уж знакомым. И хотя Чану успешно удается обойти маленький столик перед диваном, он всё же задевает его ножку мизинцем, тихо шипя от боли. Стоит сесть на диван, как голова немного кружится и становится тяжелее из-за отвара. Начинает клонить в сон, но парень изо всех сил старается держаться, гоняя в голове мысли из угла в угол и слыша смех остальных с кухни и второго этажа. Рядом вдруг кто-то садится, и Чан правда без труда узнает Чонина, ещё до того, как прикасается к нему. Тот просто сразу тянет старшего на себя, заключая в объятия, и смотрит, Бан уверен, прямо в невидящие глаза, будто пытаясь что-то в них найти. Ян непривычно мягок и нежен: целует в лоб, задерживаясь так на какое-то время, потом в обе щёки и губы, не углубляя, но даря бесконечное тепло и трепет, а после просто укладывает прямо на себя, обвивая крепкими руками. — Ликс сказал, мне нельзя спать… — шепчет Чан тихо, носом уткнувшись в чужую грудь — а твоё тепло усыпляет. — Борись, хён — усмехается Ян, перебирая отросшие прядки на затылке старшего — могу защекотать, тогда точно не уснёшь. — Не стоит, это уже крайние меры — смеётся в ответ Бан, а после вдруг чуть приподнимается, несколько секунд смотря в проход между гостиной и кухней, прямо туда, где только что с криком и грохотом кто-то пробежал, а после выкрикивает строгое — Хан, Хёнджин я что говорил про догонялки в доме?! Быстро прекратили, пока ничего не разбили и сами не покалечились! Виснет минутная тишина, за которую Бан, довольный произведенным эффектом, принимает прежнее положение, перед этим поцеловав Чонина несколько раз в солнечное сплетение. А потом вдруг звук шагов раздаётся совсем рядом, затихая прямо перед диваном. Два ускоренных из-за бега сердцебиения отдаются в ушах Чана так громко, что охото их чем-нибудь закрыть. — Как ты узнал, что это мы? — спрашивает тихо, с придыханием Джисон, присаживаясь на корточки перед чужим лицом. — Только вы бегаете как ужаленные в доме, когда на улице хорошая погода — бормочет Чан в ответ приглушённо и явно недовольно — выметайтесь отсюда, пока я сам вас не выставил. — Мистер злой альфа… — дразнится Хёнджин, но сбегает самым первым, стоит Чану лишь немного приподняться на локтях, переведя на него взгляд — меня здесь уже нет! Джисон исчезает следом, после хлопает входная дверь и на улице раздаются их смех и крики, которые слишком хорошо слышно через открытые окна. Но в доме всё равно становится намного тише. Кажется, Чан всё же засыпает, потому что когда он вновь открывает глаза, вокруг стоит тишина, а Чонина рядом уже нет. Он не знает сколько времени, не знает, куда делись все остальные, и эта непривычная тишина начинает даже напрягать, пробуждая внутри неприятное волнение, пока где-то совсем рядом, примерно в трёх шагах, не раздаётся скрип половицы. — Кто здесь? Чан принимает сидячее положение, вслушивается немного, но не уловив ничего, кроме тяжёлой тишины, поднимается на ноги, выставляя руки перед собой. Пальцы немного дрожат от волнения, но стоит покрутить головой, как в ушах внезапно раздается чужое спокойное сердцебиение — оно совсем близко, чуть-чуть и доберешься — одновременно с тем, как в левое плечо прилетает что-то мелкое, похожее на камешек, после падая на пол с характерным звуком, который почему-то кажется слишком громким в оглушающей тишине. — Эй, это не смешно! Бан понимает, что это кто-то из стаи по запаху: чужие эмоции пахнут лёгким азартом и теплотой, а ещё чем-то, всё ещё напоминающим волнением. От осознания того, что рядом не чужак, становится немного спокойнее, но происходящее всё равно немного раздражает, особенно, когда в то же плечо прилетает камешек побольше. Чан чувствует себя дрессированной обезьянкой в цирке, с которой можно развлекаться как хочется, а она никак не может ответить, потому что просто бессильна. Если они считают его бессильным — то очень ошибаются. — То, что я не вижу, не помешает мне надрать вам задницу! — Ну так давай — раздается внезапно в ответ, и Чан узнаёт насмешливый голос Минхо — я прямо здесь, хён. — Какого чёрта, Хо? — Бан правда не понимает происходящего, но всё равно делает пару шагов в сторону чужого голоса — что за шутки? — Просто решил немного встряхнуть тебя — легко отзывается Ли, делая ещё два шага назад, пока Чан — лишь один вперёд — ты ведь любишь игры, хён? — Что? — Давай сыграем. Всё очень просто, правда. Тебе лишь нужно поймать меня. Звучит легко, да? — Эй, так не честно… Я не вижу тебя, жулик. — Тебе не обязательно видеть, чтобы победить, хён. Ты всё ещё наполовину волк. Раздаются неторопливые шаги, после — хлопок входной двери — и Чан понимает, что младший выбежал на улицу. Бан стоит на месте, по ощущениям, очень долго, однако проходит лишь пара минут. Звуки вокруг стихают: не слышно ни дыхания, ни сердцебиения, и это так непривычно, так напрягает, что становится неуютно. Ощущение, будто кто-то стоит позади или рядом совсем, пялится не моргая, и от этого призрачного чувства по коже мурашки бегут. Чан оглядывается, но не видит ничего. Перед глазами тьма непросветная, ни намёка на блик даже, и если честно, кажется уже, что так останется навсегда. Но Бан по натуре своей всегда верит в лучшее, поэтому сейчас вздыхает тяжело, будто снова сдаваясь, и делает осторожный шаг вперёд, словно боясь, что Минхо специально подложил под ноги препятствий. До входной двери он добирается по стенке, минуя медленно гостиную и прихожую. Под ногами правда ничего не встречается, даже обувь на привычном месте не раскидана, что удивляет немного, но так даже проще. Железную ручку двери Бан определяет сразу, толкая её несильно, чтобы в лицо тут же ударил свежий воздух и луч солнца, что будто шутя, светит прямо в глаза. Парень стоит всего пару секунд, будто собираясь с духом, а после ступает на первую ступеньку медленно, потом ещё и ещё, пока босых ног наконец не касается трава, щекоча немного ступни. Пахнет теплом наступающего лета. По ощущениям и углу солнечного света, сейчас примерно три часа дня. Где-то в лесу заливаются пением птицы, рядом в траве жужжит кто-то — по звукам шмель или пчела. Чан крутит головой бессмысленно, будто пытаясь услышать хоть намёк на Минхо, хоть что-то, чтобы понять в какой он стороне, однако кроме внезапного звука кукушки, что раздается откуда-то из чащи леса, не слышно ничего. — Минхо, это не честно! — кричит Бан снова, потому что вдруг чувствует себя обманутым — хоть знак подай! В этот момент в правое плечо прилетает камешек. — Мелкий засранец… — рычит Чан себе под нос, резко разворачиваясь в сторону тихого смешка — я тебя… — Что, хён? — Ли смеётся где-то далеко, кажется, потому что его голос звучит тихо, но не из-за того, что он говорит шёпотом — что ты сделаешь? — Узнаешь, как доберусь до тебя. — А ты доберись сначала. Чан вызов принимает. Однако, это быстро превращается в нечто, напоминающее бессмысленные догонялки, потому один никак не может поймать второго. Минхо будто везде: тронет за плечо слева, исчезнет, потом подножку подставит, смеясь над тем, как Чан шипит от боли в ушибленной коленке, но поднимается снова, хмурясь раздражённо, но поражение не принимая. Бан так хочет надрать ему задницу, чтоб не смел больше потешаться, но снова ловит вместо Ли дерево, за которым тот бесследно исчезает. Они не уходят дальше поляны перед домом, лишь иногда подходят слишком близко к ближайшим деревьям. Минхо не настолько жесток, чтобы вести старшего в гущу леса, поэтому просто гоняет его кругами бесконечно, кажется, по поляне, приминая ногами траву и иногда снисходительно усмехаясь. Он ни разу не помогает Чану подняться после неловкого падения, причиной которых сам же и является, подставляя ему подножки. Бан, кажется, начинает злиться, потому что действительно чувствует себя обезьянкой на дрессировке, и в конце концов, когда снова упускает младшего буквально из-под носа, замирает прямо посередине поляны, просто прислушиваясь. Минхо где-то справа за спиной. Если прислушаться особенно хорошо, то можно услышать его учащённое от бега сердцебиение. Он пахнет как азарт и веселье, с лёгкими нотками нежности и настороженности, и наверняка смотрит старшему в спину, потому что его взгляд чувствуется очень сильно, буквально прожигая лопатку. Бан вдыхает немного глубже, чуть-чуть совсем, но этого вполне достаточно, чтобы сориентироваться. Он наконец понимает, чего Минхо хотел. Ли затеял всё это не для того, чтобы поиздеваться над ним — хотя, если честно, это очень на него похоже. Он не хотел глумиться, уж тем более не желал причинить вред. Младший просто хотел, чтобы Чан положился на другие чувства. Они все оборотни. А у волков по природе восприятие окружающего развито острее, чем у людей. Минхо просто хотел, чтобы Бан использовал свою животную сторону, пока основа человеческой — зрение — временно не доступно. Если нет зрения, используй слух. Ощущения. Запах. Восприятие температур. Место, где стоит Минхо, если сосредоточиться, сейчас ощущается теплее, чем остальная поляна. Это тепло чувствуется всем телом, и кончики пальцев слегка подрагивают от внезапной волны невидимой энергии, что окутывает с ног до головы. Чан ощущает Минхо так отчётливо, будто действительно видит: чувствует его выражение лица — брови слегка нахмуренны, губы поджаты, в глазах ожидание — положение немного напряжённого тела, тяжёлое дыхание слышит. Помогает ещё то, что Ли ему не чужой — он его щенок, его стая, его возлюбленный, поэтому найти, почувствовать его, становится намного легче. Поэтому, будто в замедленной съёмке, поворачивается прямо на Ли, встречаясь с чужим взглядом невидящими глазами. — Готов проиграть, Хо-я? И с рыком бросается прямо на него. В этот раз всё длится намного меньше. Минхо удаётся убегать ещё какое-то время, а после, когда он подходит слишком близко, чтобы дёрнуть за ухо и снова сбежать, Чан оборачивается резко и мгновенно хватает его цепко в кольцо рук, с победным криком заваливая прямо на землю. Ли барахтается и орёт, будто Бан действительно делает ему больно или неприятно, пытается оттолкнуть и шипит от боли в ушибленном при падении копчике, пока Бан не прижимает его руки к земле прямо над головой и взрыкивает тихо, будто призывая угомониться, сжимая бёдрами бока. А потом он вдруг наклоняется к шее младшего и смыкает выступившие клыки на нежной коже, прямо рядом с пульсирующей от напряжения венкой. Чан не прокусывает — лишь слегка давит, причиняя скорее просто дискомфорт, нежели боль. Это просто как знак полной победы, доминирования, и призыв к принятию поражения — подчинению. Минхо без сопротивления принимает его. — Поймал… — рычит низко Бан прямо на ухо, пуская по коже младшего табун мурашек. Ли замирает, не решаясь двигаться, пока Чан наконец не отстраняется от его шеи, останавливая свое лицо прямо напротив чужого и смотря не моргая в глаза. Это правда немного жутко, потому что белые глазницы старшего серьёзно похожи на те, что сошли со страниц какой-нибудь книги про чудовищ, однако Минхо глаз не отводит, потому что Бан всё равно сейчас очень красивый — растрёпанный и немного возбуждённый. Он всё ещё держит руки младшего над головой, крепко прижимая оба запястья к земле одной рукой, но это никак не мешает Минхо чуть приподнять голову, чтобы коснуться чужих губ нетерпеливым поцелуем. Губы Чана как всегда очень мягкие и немного сухие. Он тихо, совсем неслышно взрыкивает прямо в поцелуй, всё ещё слишком взбудораженный эмоциями, и кусает губы Ли, проникая языком в его рот. Минхо едва успевает отвечать: вырывает руки из чужого захвата наконец, тут же зарываясь пальцами в беспорядочные кудряшки, и прижимает к себе ещё ближе, ближе, после вообще обвивая поясницу старшего ногами. Он стонет тихо, как-то немного жалобно, когда Бан снова кусается, после слизывая с губы капельку крови, и буквально вылизывает его рот своим языком, ладонью шарит по телу под футболкой. — Если ты… не прекратишь, то я, ох… позволю себя трахнуть прямо здесь… — сбивчиво шепчет Минхо, пока Бан вылизывает его шею, чередуя укусы с поцелуями — Чан-и, тебе нельзя… — Не указывай мне, бета! — рычит Бан в ответ, оставляя яркий, почти лиловый след на нежной коже — я могу взять тебя прямо здесь, а ты послушно примешь мой член, и будешь стонать до тех пор, пока я из тебя душу не вытрахаю за подобные шуточки. — Хён, тебе нужно контролировать своего волка… — Ли немного больно, отрезвляюще тянет парня за волосы, пытаясь оторвать от своей шеи. Такая грубость старшего действительно возбуждает, но как бы они оба не хотели этого сейчас, пока Бан не восстановится полностью, не стоит так напрягать его тело — не позволяй ему взять верх над собой. Детка, ты должен оставаться со мной… Бан вдруг замирает, кажется дышать даже перестает, и Минхо отчётливо слышит, как ёкает его слишком быстрое сердце. Старший, несколько секунд не подавая признаков жизни, отмирает всё же и касается собственной метки на чужой шее кончиком носа совсем невесомо, будто извиняясь за несдержанность, а после мотает головой из стороны в сторону, словно пытаясь снова прийти в себя и восстановить контроль над дикой стороной. Минхо не двигается, чтоб не спровоцировать снова ненароком, пока старший немного нестабилен, а когда тот извиняюще скулит, прижавшись лбом к чужому плечу, то просто снова касается волос мягко, слегка массируя кожу головы. — Ты молодец, волчонок… — шепчет Ли, улыбаясь уголком губ, когда Бан снова поднимает на него свои глаза — так хорошо со всем справился. Я так тобой горжусь. В этот раз они целуются нежно и неторопливо, мягко касаясь друг друга губами и не углубляя, пока Минхо гладит чужие щёки, а Чан — его волосы. — Ты такой красивый… — шепчет Бан, мазнув носом по щеке парня. — Как узнал? — усмехается Минхо, и его ресницы слегка трепещут то ли от ветра, то ли от поглощающей нежности. — Мне не обязательно видеть, чтобы знать. Ли просто усмехается снова, затягивая в очередной поцелуй. Оказывается, Минхо сослал всех щенков к реке, чтобы провернуть всё это в одиночку, поэтому они возвращаются уже ближе к вечеру, когда солнце начинает медленно опускаться за горизонт. Шумная толпа выходит из леса, наполняя пространство вокруг привычным смехом и разговорами, отчего Чану сразу становится спокойнее, будто все частички пазла складываются правильно. Парни заходят в дом и обнимают его по очереди, каждый касаясь губами куда попадёт — нос, щёки, лоб, губы, веки — отчего Бан тает и расслабляется, а после теплая ладонь сжимает его собственную, и Сынмин ведёт за собой, следуя на кухню. Они ужинают, быстро сварив принесённые из леса грибы, что так хорошо подходят к запечённому кролику, которого приготовил Ли, и в этот раз Чан сам, без помощи рядом сидящего Феликса, находит сначала свой стул, а потом и кружку с чаем, и после еды выпивает отвар, всё ещё слегка морщась от его вкуса. Когда тарелки пустеют, а разговоры ни о чём стихают, все по одному покидают кухню, но после всё равно собираются вместе у потрескивающего камина, дольше всех ожидая Хёнджина, что домывает посуду. Чан не уверен, что это намеренно, но как-то так получается, что он оказывается примерно в центре общего сплетения рук и ног, немного тяжело дыша от веса головы Минхо на собственной груди. Они иногда лениво целуются, всё ещё разговаривают о чём-то тихо, и как бы Бан ни хотел вникнуть и поддержать беседу, мозг отказывается работать слишком быстро из-за пережитых за сегодня эмоций и отвара, что был выпит после ужина. Поэтому парень может просто слушать родные голоса, иногда довольно мыча, когда кто-то — он уже не может четко сказать кто именно — касается губами его плеча, щеки, уголка губ, шеи, что медленно становятся лишь шумом на фоне, когда приходит приятная дрёма. Всё же, спать вот так — в окружении всей стаи — ощущается самым лучшим и безопасным. Это происходит глубокой ночью, когда Бан по привычке открывает глаза, рассматривая перед собой темноту. Он сначала даже не понимает, что именно разбудило его — просто лежит бездумно, слушая посапывания и храп остальных, при этом задумчиво поглаживая по плечу, он уверен, Минхо — пока вдруг глаза не начинают немного чесаться, будто в них попало что-то посторонне. Чан трогает их один, раз, второй, третий, но это чувство не пропадает, кажется, становясь только сильнее. Совсем скоро его глаза будто горят. Бан не думал о том, как будет происходить возвращение зрения, не спрашивал об этом у Феликса, поэтому сейчас лишь надеется, что это именно оно, а не ухудшение и так плачевной ситуации. Он не хочет будить остальных, однако если попытается подняться, то точно разбудит кого-нибудь, поэтому Чан изо всех сил старается не издавать звуков и меньше шевелиться, хотя это правда становится всё сложнее по мере того, как лёгких дискомфорт превращается в боль. Ему больно. Больно так, как было, когда чужие когти лишали возможности видеть. Он шипит сначала, потом скулит и в конце концов переходит на рык, что постепенно перерастает в крик, естественно пробуждая остальных. Они ворочаются и вскакивают, сонно вертят головами, будто в поисках предполагаемой опасности, однако видят в сумраке комнаты только своего вожака, что корчится на полу, пальцами давя на глазницы с такой силой, словно во второй раз хочет их выдавить. Первые секунды их тормозит ступор и испуг, а потом, когда от боли Чан неосознанно выпускает когти, впиваясь ими в кожу возле глаз, Феликс оживает, бросаясь к нему и хватая за правую руку. — Держите его руки! — кричит Ли особенно глубоким после сна басом, приводя всех в чувство за секунду — держите, иначе он навредит себе! У Феликса сил не хватает, поэтому к нему подключается Чанбин, прижав руку Бана к полу всем своим весом. Левую хватают Чонин и Хёнджин, так же прижимая к полу, пока Минхо забирается прямо на Чана, ладонями упираясь в груди и прижимая его мечущееся тело к полу. Хан и Сынмин хватают дергающиеся в судороге ноги вожака, садясь каждый чуть ниже его бёдер. Бан кричит и рычит, потому что никогда не испытывал подобной боли — она будто везде, добирается до костей, сжигает изнутри, каждый сустав опаляя адским огнём. Это похоже на агонию или лихорадку сильную, потому что мозг будто плавится совсем, не давая соображать, и остаётся только кричать, кричать, кричать и вырываться, пока чужие руки держат крепко, не давая избавиться от источника боли — глаз. — Хён, Чани-хён… — судорожно и влажно шепчет Феликс, поглаживая чужой лоб с мелкими капельками пота. Его глаза слезятся, потому что на такое смотреть действительно больно, но при этом лицо выглядит так, будто он правда понимает, что происходит — боже, мне так жаль… Скоро всё закончится, обещаю, любимый… Потерпи немного, совсем чуть-чуть, альфа… Никто не задаёт вопросов, потому что спокойствия и уверенности в голосе Ли, кажется, достаточно, чтобы остальные просто молча ждали, продолжая держать Чана за все конечности, с одинаковой силой прижимая их к мягкому ковру. Это выглядит ужасающе на самом деле, потому что чужой вой отражается от стен комнаты с такой силой, что можно просто оглохнуть, и от этого сердце у каждого одинаково обливается кровью. От осознания, что сейчас бессилен абсолютно каждый, хочется выть и скулить, однако это явно поможет Бану меньше, чем удержание от выдавливания собственных глаз. Всё прекращается как-то совсем неожиданно, погружая комнату в оглушающую после криков тишину. На улице вдруг ухает сова, заставляя некоторых вздрогнуть и резко посмотреть в окно, замечая в нём лишь яркий диск почти полной Луны. Все жмурятся болезненно и тревожно, смотрят на лицо Чана, что в секунду расслабляется, скрывая всю боль, что тот чувствовал ещё мгновение назад, и просто внутренне выдыхают хотя бы от того, что он больше не кричит. Всё ещё страшно, никто не отпускает вожака, продолжая вдавливать его расслабившееся тело в ворс ковра, пока Феликс гладит трепетно его щеки и лоб, дрожащими пальцами стирая с них пот и смахивая влажные пряди волос. А потом Чан открывает глаза. Красные и яркие. Живые. — Я же говорил, что ты красивый… — шепчет тихо и хрипло, напрочь сорванным голосом, смотря прямо на Минхо, что всё ещё сидит на его животе, ладонями давя на грудь и не в силах сдержать единственный тихий всхлип — даже сейчас не могу оторвать взгляд. И плачет. Бан не плакал очень, очень давно, особенно перед стаей, но сейчас не просто тихо роняет слёзы — он рыдает. Рыдает громко и в голос, в конец превращая его в хрип, захлебываясь собственными судорожными всхлипами, что быстро переходят в настоящую истерику, пока остальные наконец отпускают его, но только для того, чтобы накинуться с объятиями. Чан обнимает их всех судорожно и беспорядочно, образуя настоящий хаос из слёз, тел и невнятного шёпота, заглушённого всхлипами. На самом деле, никто из них почти ничего не соображает от эмоций, не разбирает и так невнятных слов, поэтому все, как один, просто тянутся к родному теплу, что сейчас, как и всегда, одно на всех. Глаза Чана гаснут, приобретая привычный оттенок теплой осени и молочного шоколада. Страх отступает. Отступает тревога, волнение, неизвестность. Комната наполняется искренним, почти удушающим облегчением. Оно проникает в лёгкие каждого — вязкое и липкое, до жути приятное, будто сладковатое, заставляя сердца на секунду дрогнуть. Слёзы льются не переставая, впитываясь в футболки, ковер, волосы, но всем на это плевать, потому что наконец ощущение, что всё хорошо. Чана снова трясёт, будто в лихорадке, но теперь это не больно, а скорее приятно-тяжело, будто всё произошедшее обрушивается на него разом, но утешает хорошим концом. — Я… Я вас вижу… — хрипит Чан сквозь слёзы судорожно и счастливо, почти разрываясь от всепоглощающей любви — я так сильно скучал… Стая облегчённо выдыхает. Они тоже скучали.