Наследие

— Вот так-то! — Радостно хлопнула в ладоши Иё, поправив на плечах сына алую, чуть выцветшую от времени накидку с капюшоном. — Уверена, бабушка будет безумно рада увидеть тебя в этом, — с теплой, чуть грустной улыбкой сказала женщина, разглядывая сына с ног до головы. Исаги Йоичи — сын двух прекрасных родителей-пекарей, которые лишь недавно перебрались в столицу, чтобы развивать свое скромное дело. Пока они не могли похвастаться богатством или оглушительным успехом, но верили, что это лишь начало их большого пути. Прямо сейчас Исаги Иё и Иссей Исаги готовили своего уже взрослого сына к долгой и небезопасной дороге — навестить их родственницу, его бабушку. Исаги стоял посреди комнаты, чувствуя себя нелепо, словно его нарядили придворным шутом. Предательски алая накидка, некогда просторная, теперь была ему мала, короткие рукава заканчивались далеко выше запястий, обнажая руки. — Мам, к чему это вообще? Она мне уже давно мала, — с легким вздохом покоробил он ткань, стараясь растянуть ее. В его голосе не было раздражения — лишь тихое, привычное недоумение от странных, на его взгляд, решений родителей. — Ну так, бабушка будет рада, если ты придешь именно в этом. Или ты забыл, как она сама сшила ее для тебя? — вступил Иссей, обнимая жену за плечо. Та усмехнулась, прикрыв легкую, смущенную улыбку ладонью, будто вспоминая тот самый день, когда старушка вручила внуку этот подарок. — Я знаю, знаю, но не обязательно же надевать ее прямо сейчас, — снова хмурясь, сказал Исаги, снимая накидку и старательно повязывая ее вокруг пояса, где алое пятно ткани смотрелось уже не так вызывающе. — Неужели Йо-чан стыдится выходить в этом? — не унималась мать, с лукавым смешком поправляя воротник его рубахи. Исаги лишь фыркнул в ответ. — Ты то не издевайся, мам. Я же не отказываюсь брать ее с собой, — он еще раз поправил воротник, уже самостоятельно, стараясь сохранить серьезное выражение лица. Мать мягко хихикнула и снова окинула сына любящим, немного влажным взглядом. — Время так летит... А ведь совсем недавно ты сам спрашивал, где эта накидка, — в ее глазах плескалось море теплых, нахлынувших воспоминаний. «Может быть, лет шестнадцать назад», — мысленно пробормотал Исаги, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец. Родительские воспоминания почему-то всегда оказывались чем-то смущающим. — А сейчас уже смотри как вымахал! — с гордостью в голосе воскликнул Иссей, пока мать все еще пребывала в прошлом. — Скоро уже пекарню ему придется передавать, а то такие старички, как мы, только муку таскать да уставать к вечеру! — Пап! — Исаги прикрыл лицо ладонью, пытаясь скрыть охвативший его стыд. — Хватит, не такие уж вы и старики! — поспешно схватил он приготовленную сумку и перекинул ее через плечо. Лучше уйти сейчас, иначе этот прощальный ритуал мог затянуться на часы. — Время пролетит незаметно, и тогда уже посмотрим, — похлопал сына по плечу отец. В его словах сквозила неподдельная гордость. Его слова не имели в себе ничего негативного, это не была жалоба. Он словно говорил, что когда они с женой состарятся, то смогут со спокойной душой передать сыну все, что имеют, будучи уверенными в нем. — Что ж, ты взял все необходимое? — с легкой тревогой в голосе спросила Иё, видя, как сын берет еще одну, поменьше, кожаную сумку. Исаги лишь терпеливо вздохнул. — Да, мам. Провизия... — он приоткрыл сумку, демонстрируя аккуратно уложенный хлеб, полоски вяленого мяса, мешочек с сухофруктами и глиняную флягу с водой. — Утварь для готовки, все для ночлега, розжиг, запасная одежда и целебные травы на всякий случай, — он перечислял все это монотонно, почти нараспев. Они готовились к этому походу заранее и так часто его обсуждали, что Исаги выучил список наизусть. Но он не раздражался и не винил родителей. Это был первый раз, когда Исаги отправлялся к бабушке с тех пор, как семья переехала в столицу. Раньше ходил Иссей, но бабушка каждый раз настаивала, чтобы ее навестил именно внук. И чтобы в пекарне оставались рабочие руки, было решено отправить Исаги одного. До переезда они жили не так далеко — полдня неспешной ходьбы. Юный Исаги мог и один сбегать в гости. Но теперь времена изменились. Чтобы добраться до родного дома, требовалась целая неделя пути в одну сторону. — А как же любимые пироги бабушки? — с притворной строгостью спросила Иё, подмигивая мужу. Исаги вздрогнул, смущенно почесав затылок. Он и вправду забыл о главном. — Самое важное и то, ради чего она нас вообще зовет, — усмехнулся Иссей, ловко заворачивая в чистую ткань румяный пирог и протягивая его сыну. — Ну, начал еще... — нарочито надувшись, сказала Иё и легонько шлепнула мужа по плечу, на что тот с комичной драматичностью сделал вид, что ему невыносимо больно. Исаги лишь покачал головой, с улыбкой забирая драгоценный груз. Хоть он и не понимал, зачем тащить с собой скоропортящееся угощение, но спорить не стал. — Получается, все взял, — констатировал он, уже стоя на пороге и заканчивая с последними приготовлениями. Исаги наклонился, чтобы обуться, а родители застыли рядом, излучая то самое родительское беспокойство, что не зависит от возраста их чада. — Ох, точно! — внезапно воскликнул Иссей, отпуская плечо жены. Оба — и Иё, и Йоичи — удивленно на него посмотрели. Исаги выпрямился во весь рост, когда отец протянул ему потертую кожаную кобуру с массивным, старомодным пистолетом. Исаги удивленно поднял взгляд на отца, глаза его расширились. — Ты же знаешь, что в тех краях, где живет бабушка, много хищников? Особенно волков. Это тебе на случай, если придется постоять за себя, — серьезно сказал Иссей, протягивая оружие ближе. Исаги прекрасно знал о волках не понаслышке. Однажды он уже столкнулся с одним.

***

Тогда ему было всего восемь. Он сидел на крыльце бабушкиного дома, зажав в ладошках лукошко со свежесобранными лесными ягодами. Как настоящий ребенок, он утащил корзинку с кухни, пока бабушка дремала, наивно полагая, что трапеза вне дома спасет его от неминуемой расплаты и наказания. Будто если он будет есть вне дома его шалость не заметят. Он бережно доставал по одной ягоде, внимательно разглядывал ее на свету, выбирая самые спелые и сочные. Воздух вокруг был наполнен жизнью: где-то высоко в кронах перекликались птицы, их звонкие трели сливались с нежным шелестом листвы, будто сама природа напевала колыбельную. Воздух был густым и сладким от запаха хвои, нагретой солнцем земли и дикого меда. Лучи света, пробиваясь сквозь кружевной полог листьев, золотистыми пятнами ложились на его лицо и руки. Исаги щурился и накидывал на голову капюшон той самой красной накидки, пытаясь укрыться от назойливо-ласкового солнца и его играющих лучей. Он съел примерно треть ягод из корзины, чтобы уж точно его не заподозрили в воровстве, поставил лукошко рядом с собой на ступеньку и, запрокинув голову, устремил взгляд вверх, где уходили в небо могучие стволы сосен и елей. Он невольно вслушивался в это умиротворяющее спокойствие, в гулкую, живую тишину леса. Это была не мертвая тишь, а насыщенная, многоголосая симфония. Где-то высоко-высоко, почти у самого неба, слышалось мягкое воркование диких птиц. Ближе, в гуще крон, деловито и не спеша перестукивались два дятла — их сухой, отрывистый стук эхом отзывался в стволах, словно лесные часовые сверяли время. С ветки на ветку с легким шуршанием перепархивала птичка, и ее короткая, любопытная трель доносилась прямо над ухом Исаги. Сам воздух, напоенный запахом хвои и нагретой на солнце смолы, казалось, гудел — низкий, едва уловимый гул мириад насекомых, пчел, шмелей, мошек, что танцевали в столбах золотистого света, пробивавшихся сквозь зеленый полог. Легкий, почти невесомый ветерок шевелил вершины сосен, и они отвечали ему протяжным, задумчивым шорохом, похожим на отдаленный шепот великанов. А под этот шепот, у самых ног, в густой траве, неумолчно стрекотали кузнечики, выводившие свою бесконечную, летнюю песню. Этот гулкий покой был почти осязаемым, он обволакивал мальчика, как теплое одеяло, и веки его сами собой начали тяжелеть. И вдруг раздался громкий, трескучий звук — хруст сломанной ветки где-то совсем рядом. Исаги лениво открыл глаза, обводя взглядом опушку. Звук не был чем-то из ряда вон — ветка могла упасть и сама. Но этот хруст был слишком громким, слишком... целенаправленным. Мелькнула мысль: «Может, это родители пришли?» Но вокруг стояла все та же тишина, нарушаемая лишь пеньем кукушки и шепотом листвы. Кричать, чтобы проверить, он не стал — вдруг разбудит бабушку. Мальчик поднялся на крыльцо, встал на цыпочки, стараясь заглянуть дальше в зеленую чащу. Он медленно поворачивался, словно матрос, всматривающийся в линию горизонта, стараясь разглядеть что-то знакомое в узоре стволов и теней: знакомую кривую березу, куст орешника, валун, поросший мхом... Но ничего подозрительного не заметил. Пожав плечами, он спрыгнул вниз, встряхнул свою алую накидку и сладко потянулся. Решил, что и ему не мешало бы, как бабушке, немного вздремнуть после еды. Он повернулся, чтобы взять корзинку и отнести ее обратно на кухню, будто никакого преступления и не было. И в тот же миг Исаги почувствовал за спиной чье-то присутствие. А потом увидел — тень. Его собственная тень на земле вдруг стала огромной, накрыла его, и в ней зашевелилось что-то чужое. Медленно, с замирающим сердцем, он обернулся, все еще сжимая корзинку в одной руке. Прямо за ним, в двух шагах, стоял волк. Он не был огромным, скорее, размером с крупную собаку, но для ребенка и он казался исполином. От неожиданности и страха у Исаги перехватило дыхание, пальцы разжались, и корзинка с грохотом опрокинулась на ступеньки, рассыпая по земле багряные ягоды. Он застыл, не в силах пошевелиться или издать звук. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, заглушая все остальные звуки. Он видел, как клыки зверя обнажились в низком, горловом рыке, из пасти капала слюна. Волк не нападал сразу — он медленно, угрожающе крался ближе, его желтые глаза пристально следили за добычей, каждый мускул был напряжен и готов к прыжку. Исаги почувствовал леденящий холод страха, пронзивший его до самых костей. Ноги стали ватными, но инстинкт заставил его сделать крошечный, едва заметный шаг назад. Пятка наткнулась на нижнюю ступеньку. Еще шаг. Теперь он стоял на первой ступени, чуть приподнявшись над землей. Волк, уловив движение, ответил на него. Он не просто приблизился — он сделал это одним плавным скользящим шагом, сократив дистанцию вдвое. Его рык стал громче, теперь в нем слышалось нетерпение. Губы зверя дрогнули, обнажая розовую десну и белоснежные, смертоносные клыки. Исаги, задохнувшись от ужаса, отпрянул еще на ступеньку выше. Его спина теперь почти упиралась в жесткое дерево двери. Отступать дальше было некуда. Этот шаг назад стал последней каплей. Ожидание зверя лопнуло. Мышцы волка сжались в тугую пружину. Не было больше предупреждающего рыка, только короткий, хриплый выдох — и зверь ринулся вперед. Это был не просто прыжок. Серое тело оторвалось от земли, мощные лапы вытянулись вперед, с когтями, готовыми впиться в плоть. Желтые глаза сузились в две точки. Вся ярость дикого леса, весь его голод и холодная жестокость летела на Исаги, заслоняя собой солнце и небо. И вдруг раздался оглушительный грохот. Звук был таким резким и страшным, что Исаги взвизгнул, инстинктивно зажмурился и прикрыл уши ладонями. Он не понимал, что происходит, детский ум рисовал ужасные картины — что это волк напал, что это конец. Затем он услышал скулеж и громкий, хриплый голос: — У тебя еще, гребаная шавка, молоко на губах не обсохло, а ты уже охотишься?!- Это была бабушка. Исаги открыл глаза и увидел ее: волосы растрепаны, на лице — гримаса ярости, а в руках она сжимала старый пистолет, из дула которого поднималась струйка дыма. Вот что это был за звук. Пока бабушка продолжала отчитывать зверя, Исаги перевел взгляд на волка. Бабушка попала ему в бок, и по темной шерсти струилась алая кровь. Раненый зверь скулил и рычал одновременно, не зная, отступить или атаковать. — А ну кыш с моего участка, живо! — размахивая свободной рукой, словно отгоняя назойливого пса, крикнула бабушка. Волк еще секунду постоял, скаля окровавленные клыки, но затем, поджав хвост, нехотя побежал прочь, шатаясь и прихрамывая. Как только волк скрылся из виду, бабушка тут же опустилась на колени и, дрожащими руками, прижала к себе внука. — Боже мой, Йоичи! Я же тебе говорила — ни за что не выходить из дома, пока я сплю! Никогда! — голос ее суровый, злой, но сквозь него пробивался такой сильный страх, что ее руки и все ее тело дрожали, из-за чего Исаги сам расплакался, вцепившись в грубую ткань ее платья. Они так и сидели какое-то время на ступеньках, а потом бабушка, конечно, устроила ему взбучку, как только узнала причину его вылазки.

***

И теперь, глядя на протянутую отцом кобуру, Исаги узнал этот пистолет. Тот самый, из которого стреляла тогда бабушка. Неужели отец дает ему его именно из-за того случая? Это оружие передавалось в их семье от отца к сыну. Исаги не мог поверить, что сейчас оно переходит к нему. Что этот момент настал. — Моя мать, твоя бабушка, очень нехотя отдала его мне, когда я решил стать пекарем. Но он по праву принадлежит нашей семье. И я считаю, что ты сейчас достоин его взять, — продолжил Иссей, все еще держа кобуру. В глазах Исаги вспыхнули искры. Он выпрямился и сделал почтительный, немного рыцарский поклон. — Я буду его беречь, а он будет беречь меня, — торжественно пообещал он, почтительно принимая тяжелый пистолет и внимательно осматривая полированный приклад и холодный металл ствола. Исаги не боялся волков. Тот случай может и был страшным, но он не был из робкого десятка. Да и позже он узнал, что тогда ему очень повезло — это был молодой, неопытный зверь, почти щенок. Взрослый волк не стал бы рычать и медленно, словно неуверенно, подкрадываться к своей добыче. Особенно когда она была уже зажата в угол. — Спасибо, пап, — снова посмотрев на родителей, сказал Исаги и пристегнул кобуру к своему поясу. Родители с гордостью и легкой грустью смотрели на него. Они попрощались, и наконец Исаги вышел за дверь. Его ждал долгий путь.

***

Летняя погода была к нему благосклонна. Солнце припекало, но не обжигало, а легкий ветерок приносил долгожданную прохладу. Единственное, что заставляло его регулярно останавливаться, — это искупаться в первом же попавшемся чистом лесном озере или ручье, чтобы смыть дорожную пыль и дневной зной. Ночью было настолько прохладно и свежо, что он пару раз даже пропускал обустройство лагеря, предпочитая идти дальше под сенью звезд и светлячков. Провизии у него было даже с избытком — Иё переживала, что сын будет голодать, и в итоге ему пришлось часть припасов оставить по пути, чтобы облегчить ношу. За что он мысленно просил у матери прощения, надеясь, что это облегчит груз его вины. Из-за такой активности Исаги достиг границ знакомого леса всего за четыре дня вместо предполагаемых семи. Он усмехнулся про себя: похоже, неделя пути — это была именно особенность отца, любившего основательные привалы и неторопливые переходы. Протерев тыльной стороной ладони лоб, влажный от пота, Исаги поправил лямку рюкзака и с радостной улыбкой шагнул под сень знакомых деревьев. Совсем скоро он увидит бабушку после столь долгой разлуки. Он сразу же вспомнил времена, когда втайне от родителей убегал в чащу. Перед ним лежали те же самые, чуть заросшие, но все еще узнаваемые тропы, знакомые до боли изгибы могучих корней, развилки, отмеченные осыпавшимися каменными турами. Все навевало волну теплых, ностальгических воспоминаний. Исаги шел, глубоко вдыхая полной грудью и вслушиваясь в многоголосый хор леса. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным ароматами хвои, влажного мха, грибов и прелых листьев. Свет пробивался сквозь высокий, зеленый полог листвы столбами, в которых танцевали мириады пылинок. Где-то вдали стучал дятел, перекликались дрозды, а под ногами мягко шуршала прошлогодняя хвоя. Он скучал поэтому. Столица с ее шумными улицами, запахом выпечки и тысяч людей, конечно, стала домом, но здесь, в этой тихой, величественной глуши, билось его то самое детское сердце. Его размышления прервал внезапный, громкий шорох в кустах справа. Исаги мгновенно замер, и рука сама потянулась к рукоятке пистолета на поясе. Он резко развернулся на звук, и тут лес решил удивить его — из зарослей папоротника появился не зверь, а человек. Незнакомец отряхивал с одежды прицепившиеся веточки и листья, словно только что упал откуда-то сверху или продирался сквозь самую чащу. Сначала он даже не заметил Исаги. Но вот его взгляд поднялся, и их глаза встретились. На лице незнакомца мелькнуло удивление, а у Исаги, вероятно, отразилась точно такая же эмоция. — Неожиданно, — первым нарушил тишину незнакомец, Его голос был низким. Взгляд — быстрый, оценивающий, холодный — скользнул по Исаги с ног до головы, и на мгновение в его глазах, что-то мелькнуло, тут оно сразу пропало словно это спрятали за маской безразличия. «Кто бы говорил», — мысленно, с легким раздражением и нарастающей тревогой, парировал Исаги, наконец выпрямляясь и убирая руку от кобуры — Путешествуете? Не похожи на местного, — с небрежной, немного шутливой ухмылкой спросил незнакомец. Исаги в ответ решил тоже изучить встречного, чувствуя, как по сине пробежал холодок. За все годы жизни здесь он ни разу не встречал этого человека. Это был молодой мужчина, вероятно, его ровесник, но выше ростом и заметно шире в плечах. Сложение у него было атлетическое. Внешность выдавала в нем если не иностранца, то уж точно человека с далеких земель — очень светлые, почти льняные волосы, были собраны в небольшой, короткий хвост на затылке, открывая его резкие черты лица-будто, выточенные скульптором. Но особенно Исаги поразили его глаза — ледяные, пронзительно-голубые, пронзительные, с хищным, чуть раскосым разрезом, словно у лисы. И когда этот незнакомец улыбался, что он делал сейчас, в его взгляде читалось что-то колкое и насмешливое странный, личный интерес, от которого Исаги становилось не по себе. Исаги все больше ловил себя на мысли, что этот вопрос должен был задать он. Эта игра в дружелюбие чувствовалась фальшивой. — А вы... живете неподалеку? — наконец, нарушив затянувшуюся паузу, спросил Исаги. Он не до конца доверял этому странному человеку, поэтому, на всякий случай, решил проверить его на лож. Прозрачно-голубые глаза незнакомца сузились, будто от внезапной вспышки внутреннего смеха. — О, нет, что вы! — отозвался он с преувеличенной легкостью. — Я всего-навсего охотник. Из соседней деревни. — Он слегка отклонился, показывая за спину, где за плечом действительно висело добротное охотничье ружье. Исаги даже удивился, что не заметил его сразу. Он кивнул, делая вид, принимая это объяснение. Решив, что раскрывать все карты незнакомцу будет глупо, Исаги выбрал полуправду. — Да, я, можно сказать, странствую, — слегка улыбнулся он, поправляя лямку сумки на плече. Незнакомец снова окинул его тем же быстрым, аналитическим взглядом, словно пытаясь свериться с тем что ему сказал Исаги. О чего у него появилось чувство будто его пытаются читать как какую-то книгу. Всматриваются. — Похоже, не так долго вы в пути. Провизии маловато, — заключил он, будто подводя итог. Улыбаясь будто он что-то поймал, нащупал. — Если хотите пополнить запасы, отсюда полдня ходу до деревни на север, — он ленивым, почти театральным жестом указал пальцем в нужном направлении. Исаги насторожился. Это было именно то место, где он раньше жил. — Вы оттуда? —резко перепроверил он, вглядываясь в лицо незнакомца. Тот засмеялся — коротко, высокомерно, и в его смехе слышалась та самая ехидная нотка, что резанула Исаги по нервам. — Оу, нет, моя деревня в другой стороне, чуть подальше. — Он непринужденно упер руки в бок. — Был в той деревне пару раз, не более.- «Звучит правдоподобно», — немного успокоился про себя Исаги. — Спасибо за совет, буду знать, — вежливо поклонился он. Незнакомец в ответ лишь ухмыльнулся еще шире. — О, и еще кое-что... — Исаги снова насторожился, встретившись с его колким взглядом. — Будьте осторожнее в этих лесах. В последнее время тут волков расплодилось видимо-невидимо, — произнес он эти слова с какой-то странной, холодной улыбкой, которая скорее походила на насмешку, чем на искреннее предостережение. — А... — По спине Исаги пробежал неприятный, холод. — Спасибо, что предупредили, — натянуто улыбнулся он в ответ и, не дожидаясь продолжения, зашагал прочь по тропе. — Удачи! — почти прокричал ему вдогонку незнакомец и скрылся в зелени. «Странный», — пронеслось в голове у Исаги, пока он углублялся в лес. Пройдя еще с час, Исаги наконец сквозь деревья увидел знакомый деревянный дом с резными ставнями. Сердце его учащенно забилось, и он ускорил шаг. Подходя к крыльцу, он начал звать бабушку, не желая напугать ее внезапным появлением: — Бабуля! Это я, Исаги! Ты дома?- Но в ответ его встретила лишь гнетущая тишина. Птицы вблизи дома не пели. Затем его взгляд упал на входную дверь, и кровь застыла в его жилах. Дверь была приоткрыта. Но самое ужасное было не в этом — массивная деревянная ручка была вырвана с корнем, на ее месте зияли свежие сколы и зазубрины. Сердце Исаги учащенно заколотилось. Он медленно сбросил с плеч рюкзак, поставил его на крыльцо и легким толчком распахнул дверь. Та с жалобным скрипом отворилась, впуская в темный коридор луч света. Внутри было тихо. Слишком тихо. — Бабушка? Это я, Исаги. Ты здесь? — его голос прозвучал громко и неестественно в этой мертвой тишине. Даже если здесь кто-то поджидал его Исаги уже не было смысла скрывать свое присутствие. Держа руку на рукоятке пистолета, он медленно, шаг за шагом, стал обходить первый этаж. Он заглянул на кухню — там все было чисто, даже слишком. Посмотрел в гостиную — ничего не тронуто. И тогда его взгляд упал на лестницу, ведущую на второй этаж. Кровь с шумом ударила в виски. Несколько ступеней были сломаны, а на стене, рядом с перилами, зияли глубокие, свежие царапины. Следы от когтей. Разум отказался понимать. Не думая больше ни о чем, он, перескакивая через две ступеньки, взлетел наверх и ворвался в спальню. Картина, открывшаяся его глазам, была хуже любого кошмара. Комната была разгромлена. Стул перевернут, содержимое комода вывалено на пол, из разорванной подушки и одеяла клочьями торчали перья, которые медленно кружили в луче света из окна. И повсюду, на стенах, на полу — те же самые, ужасные следы когтей. Исаги почувствовал, как подкашиваются ноги, и он едва не рухнул на пол. Все кричало об одном — здесь был зверь. И если судить по следам — волк. Но как? Как волк мог выломать такую дверь? Бабушка всегда была помешана на безопасности, закрывалась на все замки! Вскочив, все еще в шоке, Исаги начал лихорадочно осматривать комнату, отчаянно надеясь не найти самого страшного. Переворачивая обломки мебели, он наткнулся на несколько темных, жестких волосков, застрявших в щепках сломанной тумбочки. Волчья шерсть. Все сомнения отпали — это был не медведь и не разбойник с псом. Это точно был волк. И пока он, превращая и без того хаотичный беспорядок в полный, рылся среди вещей, его дыхание наконец выровнялось. Он не нашел самого главного — крови. Ни на полу, ни на стенах. Зато нашел другое — в стене зияли несколько аккуратных, круглых отверстий. Она стреляла. Из ружья. Оборонялась. «Но где она сейчас?» — пронеслось в его голове. Единственная логичная версия — она смогла убежать, возможно ушла в соседнюю деревню. Но как давно это было? К сожалению, Исаги не был следопытом, чтобы точно определить время по следам. Но он мог попытаться восстановить ход событий. Он заставил себя дышать глубже, отбросить панику и включить логику. Он медленно прошелся по комнате, восстанавливая картину в голове: вот здесь, у кровати, началась борьба — сбита лампа, простыни в клочьях. Потом она отступала к стене — вот царапины, идущие по диагонали. Она стреляла — вот первые пулевые отверстия, высоко, вероятно, промах. Волк бросился в сторону комода — он разбит вдребезги. Еще выстрел — вот второе отверстие, ниже. Возможно, попадание? Вот клочья шерсти. Потом... возможно она отступала к лестнице. Сломанные ступени. Здесь была стычка? Может под весом их двоих ступеньки сломались? Ни крови ... ничего. Как будто она исчезла. Взяв в руки клочок колючей волчьей шерсти, Исаги задумчиво покрутил его в пальцах, обдумывая дальнейшие действия. Гарантий, что она жива, не было. Лишь слабая, но цепкая надежда, подкрепленная отсутствием главной улики. Он не должен был вестись на эмоции. Даже если волк и напал на бабушку, что он будет делать? Как угорелый носиться по лесу в поисках конкретного зверя? Сначала нужно убедиться, что она в безопасности. Найти ее. А уже потом все остальное. Приняв решение, он быстро собрал самое необходимое — пистолет, воду, немного еды, аптечку. Остальное оставил в доме. Его путь лежал в соседнюю деревню. Он должен был найти там бабушку. Он обязан был ее найти.

***

К сожалению, дверь он не мог закрыть — ручка была выдернута с корнем. Исаги ничего не оставалось, кроме как попытаться немного прикрыть ее обломком дерева, чтобы хотя бы символически отгородить внутренний мир бабушкиного дома от внешней угрозы и на случай если кто-то захочет забрать его припасы. Мысли его все еще метались, хоть внешне он и старался держаться собранно. Внутри же все бурлило и кипело. Он несколько дней шел к своему самому близкому родственнику, предвкушая теплую встречу, а в итоге обнаружил лишь следы хаоса и насилия. Теперь ему предстояло в полном одиночестве искать ее, не зная, жив ли этот человек вообще. Исаги не был избалованным мальчиком и привык полагаться на себя. Его глодала не беспомощность, а горькое разочарование от того, что все эти тяжелые эмоции — страх, ярость, отчаяние — ему приходилось переживать в одиночку. Он даже не представлял, как потом будет рассказывать обо всем этом родителям. Причина, по которой бабушка наотрез отказалась покидать этот дом, уходила корнями глубже, чем простое упрямство. Это место было не просто постройкой из бревен — оно было заветом, последним дыханием ее великой любви. Исаги никогда не видел деда — тот ушел из жизни еще до его рождения. О нем в семье говорили с придыханием и какой-то особой, почти благоговейной грустью, но всегда — общими фразами, словно боясь спугнуть тень его памяти. Бабушка, однако, в редкие сокровенные моменты, рассказывала внуку иные истории. Она родилась не здесь. Она была дочерью городского чиновника, носила фамилию, которая сама по себе говорила о статусе и происхождении, и ее мир был вымощен булыжником, ограничен стенами особняков и наполнен светскими условностями. Природу она презирала — она была грязной, непредсказуемой и пугающей. Все изменила одна случайность — ее карета сломалась на проселочной дороге у самого края бескрайнего, темного леса. Пока кучер возился с колесом, она, чтобы не задохнуться от духоты, вышла прогуляться и… заблудилась. Сумерки сгущались, а панический страх, который она всегда испытывала перед дикостью, сковывал ее по рукам и ногам. Именно тогда он и появился — будто возник из самой тени древних деревьев. Незнакомец с тихим голосом и спокойными, всепонимающими глазами, который без единого слова сумел ее успокоить и вывести обратно к дороге. Он не был похож на грубых деревенских охотников или крестьян — в его молчаливой силе была какая-то первозданная, дикая грация. Так началась их история. Он открыл для нее мир, которого она боялась, — мир шепота листьев, языка зверей и бездонной, умиротворяющей тишины. Он научил ее не бояться темноты, потому что в ней таилась иная, не городская жизнь. Он построил для нее этот дом своими руками, вложив в каждое бревно частицу своей души. Здесь, в этой глуши, она обрела настоящую свободу и любовь, по сравнению с которой ее прежняя жизнь показалась ей тесной и безжизненной клеткой. Возвращаться в город, в мир каменных стен и условностей, для нее было равносильно духовной смерти. Этот деревянный дом, пропитанный запахом хвои и воспоминаниями, был ее святилищем, ее ковчегом. Здесь каждый скрип половицы напоминал о его шагах, а из окна была видна та самая лужайка, где он когда-то показал ей первый весенний подснежник. Умереть здесь, в окружении этих стен, хранящих эхо его смеха и тепло его прикосновений, было ее последней и самой сокровенной волей. Это было место, где она продолжала чувствовать его рядом, и никакая сила в мире не могла бы заставить ее покинуть его. Пока Исаги шел по лесу, в голове у него проносились самые разные диалоги, в которых он пытался уговорить бабушку уехать отсюда. Хотя бы ради безопасности. Хотя бы ради них, родных. Вдруг в этот раз ей просто повезло? И о смерти родственника кто им сообщит? Человек из соседней деревни прислав письмо? Которое будет идти хрен знает сколько? Нет, Исаги не хотел что бы его родственник умер от рук зверя, хоть он и понимал отношение бабушки по отношению к этому дому, можно сказать даже разделял ее взгляды насчет леса, но он готов был хоть тащить ее, просто что бы она хотя бы ушла в иной мир своей естественной смертью. И тут краем глаза Исаги заметил резкое, порывистое движение в густой стене папоротника справа. Что-то большое, темное, мелькнуло между ветвей и шарахнулось в сторону, с треском сломав одну ветку. Сердце его ёкнуло, сжавшись ледяным комом. «Волк?» — пронеслось в голове мгновенной, обжигающей мыслью. Тот самый? Образ разгромленной комнаты, клочья шерсти на полу — все это накатило с такой силой, что разум отключился, уступив место слепому, животному импульсу. Он не думал. Его тело среагировало само: резкий разворот на каблуках, пальцы судорожно сжали рукоять пистолета, холод металла впился в ладонь. Мир сузился до прицела и той точки в кустах, где еще колыхались ветви. В голове звенела тишина, предшествующая буре. И эту тишину разорвали два оглушительных, почти слившихся воедино грохота. Они прокатились по лесу двойным эхом, грубым и неожиданным, как удар грома среди ясного неба. С ближайших елей с криком сорвалась стая встревоженных птиц, черным вихрем взметнувшись в небо. Исаги замер, парализованный этой внезапностью, словно не веря что он это сделал. Дымок горького пороха щекотал ноздри. Перед ним, в паре метров, как будто возникнув из ничего, стоял тот самый светловолосый незнакомец. На его лице застыла абсолютная, почти неестественная невозмутимость, лишь в уголках глаз читалось легкое, деланное удивление. С его головы, сбитый чистой, точной пулей, слетела простая меховая шапка и мягко шлепнулась на ковер из хвои. Почти в тот же миг Исаги заметил движение у своих ног. На земле, в траве, беспомощно подрагивало небольшое тельце. Это был кролик. В его белом боку алела аккуратная, дымящаяся ранка — меткий выстрел. Осознание пришло не сразу. Сперва — адреналин, яростно стучащий в висках. Потом — леденящая догадка. Он выстрелил. И кто-то выстрелил одновременно с ним. В ту же самую долю секунды. Его взгляд медленно, с нарастающим ужасом, перешел с тушки кролика на лицо незнакомца. Тот уже смотрел на него, и в его светлых, холодных глазах Исаги почудилось нечто неуловимое — не удивление жертвы, а скорее… оценка. Охотник с небрежной грацией поднял с земли свою простреленную шапку, отряхнул прилипшие хвоинки и водрузил ее обратно на голову, словно это была корона, а не изувеченный головной убор. — Неплохо стреляешь. — усмехнулся он, подходя к Исаги и опускаясь на колено, чтобы подобрать тушку кролика. Исаги был в легком шоке. От собственных мыслей и напряжения он чуть не пристрелил человека. Он слишком погрузился в себя, и его нервы были натянуты до предела. — Простите, я не хотел… — виновато начал он, убирая пистолет обратно в кобуру. Его лицо побледнело, и он с силой провел ладонью по глазам, словно пытаясь стереть наваждение. Мысли давили на виски стальным обручем. Человек резко встал, и Исаги непроизвольно дёрнулся от внезапности. — Решили-таки пойти в деревню за провизией? — кивнул светловолосый в сторону, откуда пришел Исаги. Его взгляд был колючим, насмешливым. Он намеренно проигнорировал извинения, давая понять, что не считает произошедшее чем-то значимым. Исаги лишь фыркнул. Голова гудела. Этот выстрел стал выплеском всего накопившегося страха и злости. — Нет, я… — он убрал руку с лица, борясь с накатывающей апатией. Его взгляд упал на охотника. — Вы говорили, что сейчас в лесу много волков. Откуда вы знаете? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. Может, слухи уже пошли по деревням? И именно бабушка, которая дошла до деревни, стала источником этих слухов? Незнакомец медленно, с преувеличенной театральностью, наклонил голову. Его взгляд, острый и пронзительный, скользнул по лицу Исаги, по его все еще сжатым на рукоятке пистолета пальцам, по напряженной позе. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, впитывал каждую деталь его испуга, его растерянности, читал его мотивы как открытую книгу, и это ощущение было до жути неприятным. — Неужели, — произнес он наконец, и его голос, низкий и насмешливый, прозвучал как скрежет по стеклу, —увидели волка и в панике бросили все свои пожитки, включая, я полагаю, и разум? — Его ухмылка растянулась, обнажив зубы. В голосе зазвенела откровенно язвительная, ядовитая нотка, которая впивалась в Исаги острее любой иглы. Этот тон, эта наглая снисходительность, словно он был непослушным щенком, резко выдернули Исаги из оцепенения. Стыд от своей паники моментально преобразовался в жгучее, знакомое раздражение. — Слушайте, — его собственный голос прозвучал сдавленно и резко, — я не намерен тут с вами собачиться и играть в ваши дурацкие игры. Просто ответьте нормально на вопрос, если способны. На что незнакомец лишь фыркнул, и его плечи слегка задрожали от беззвучного смеха. — Вот так-то гораздо лучше, — протянул он, и его интонация внезапно смягчилась, став почти одобрительной, что было в тысячу раз страннее и подозрительнее любой насмешки. Исаги замер, совершенно сбитый с толку. Его гнев столкнулся с этой неожиданной реакцией и повис в воздухе, не находя выхода. Он молчал, пытаясь понять подвох, и его растерянность, должно быть, была написана на лице. Заметив это, Охотник смягчил выражение лица. Его улыбка стала менее колючей, более... приглашающей, что ли. И от этого стало только тревожнее. — Ты наконец-то отвлекся от своих мрачных мыслей, — сказал он, и в его голосе прозвучала почти что заботливая нотка, такая же фальшивая, как и все остальное. — А то стоял весь потерянный, будто привидение увидел. Расслабься. И, кстати, звать меня Кайзер. — Он сделал шаг вперед и протянул для рукопожатия правую руку — свободную, в перчатке. Движение было плавным, не несущим угрозы. Но парадокс заключался в том, что в левой руке он все еще сжимал теплую, бездыханную тушку кролика. Тонкая струйка алой крови сочилась из аккуратной раны и медленно капала на мох, а его пальцы в грубой кожаной перчатке были испачканы в темной, почти черной крови. Зрелище было сюрреалистичным и отталкивающим: жест вежливости и дружелюбия, исходящий от человека, сжимающего только что убитое им существо. Этот контраст заставлял Исаги внутренне содрогнуться и невольно задержать взгляд на бледной, сильной руке, протянутой ему для приветствия. — Исаги… Исаги Йоичи, — после короткой, почти незаметной паузы все же ответил он, машинально протягивая руку. Его разум все еще пытался обработать всю странность ситуации, и жест был чистой вежливостью, дрессированной родителями. Но Кайзер, словно предвосхитив это движение, резко отдернул свою руку назад с проворством фокусника. На его лице играла язвительная, торжествующая ухмылка. — Вряд ли ты хочешь, чтобы твои нежные ручки испачкались в крови и кишках кролика, Йоичи, — с сладковатой насмешкой произнес он, намеренно медленно сжимая и разжимая пальцы правой руки в грубой кожаной перчатке. Там, где кожа была тоньше, на суставах, алели свежие, липкие пятна крови, уже начинавшей темнеть на воздухе. Исаги действительно не заметил этого сразу — его взгляд был прикован к лицу незнакомца, а не к его рукам. Теперь же, увидев эти темные подтеки, он почувствовал легкую тошноту и инстинктивно отдернул свою ладонь, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Грязь и мука на его собственных руках вдруг показались ему незначительными и чистыми по сравнению с этим. «С чего это он обращается ко мне по имени, словно мы старые знакомые?» — пронеслось в голове у Исаги, и на мгновение его охватил холодок, куда более пронзительный, чем от вида крови. — Значит, ты все-таки не путешественник, да, Красная Шапочка? — Кайзер наклонился чуть ближе, сократив дистанцию. Его голос опустился до низкого, доверительного шепота, который, казалось, вибрировал в самом воздухе между ними, создавая иллюзию близости там, где была лишь настороженность. Исаги аж передернуло от этого. Детское, почти забытое прозвище прозвучало как обухом по голове. Значит, он знал. В их первую встречу он уже все понимал и просто водил его за нос, наслаждаясь спектаклем? Ложь о том, что этот человек лишь несколько раз посещал ту деревню, внезапно обрела четкие, ядовитые контуры. — А ты, значит, всего пару раз был в той деревне? — выпалил он, и в его голосе зазвучало не просто раздражение, а горечь от осознания собственной наивности. Кайзер лишь фыркнул, и его плечи слегка задрожали от беззвучного, внутреннего смеха. — Ну, в отличие от такого врунишки, как ты, я и правда был там всего пару раз. Но твоя семейка там — словно местные герои из старых баллад. Неудивительно, что все окрестные бабушки судачат о вас, пересказывая сказки. Да и… — его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул вниз, к алой накидке, повязанной на поясе Исаги, и задержался на ней, — не думаю, что взрослый, серьезный мужчина станет просто так, с бухты-барахты, таскать с собой нечто подобное. — Он резко ткнул пальцем в ткань, и его ухмылка из насмешливой превратилась в откровенно ядовитую, уничижительную. Все мимолетные мысли о возможной помощи со стороны этого человека испарились без следа, оставив после себя лишь горький осадок и нарастающее раздражение. Прямо сейчас, на фоне всех событий и волнения за родственника, все его уколы и насмешки воспринимались втрое острее. А пренебрежительное «нечто подобное», брошенное в адрес накидки, которую бабушка шила для него с такой любовью, отозвалось в душе Исаги жгучей, почти детской обидой. Это было похуже, чем насмешки над ним самим. — Можешь, в конце концов, просто ответить на мой вопрос? — выдавил он из себя, с силой опуская руки на пояс. Голос его звучал устало и напряженно одновременно. Он изо всех сил старался не сорваться, хотя в глубине души пороховое жало пистолета все еще обжигающе тепло напоминало о себе, и ему до боли хотелось стереть с этого наглого лица самодовольную ухмылку еще одним, на этот раз предупредительным выстрелом. — Хм, про волков, значит, — Кайзер сделал театральную паузу, медленно, с преувеличенной задумчивостью поднял голову и уставился в кроны деревьев, словно выискивая ответа в проплывающих облаках. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Исаги стоял словно надутый, чувствуя себя последним идиотом, которого водят за нос. — Это просто мое наблюдение как охотника, — наконец, равнодушно, почти скучным тоном заключил он, опустив взгляд на Исаги, и в его глазах мелькнула искорка наслаждения от этой задержки. Сперва Исаги просто онемел от такого нахальства. Он стоял и ждал, а в ответ получил ничего не значащую, общую фразу. Но затем, прежде чем он успел обдумать следующую реплику, с его губ сам собой сорвался вопрос: — Хочешь сказать, ты еще и на волков охотишься? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление. Охота на птицу или зайца для пропитания была понятна. Но волки? Это был опасный, изматывающий промысел, не сулящий большой выгоды. Шкуры? Но если посмотреть на потертое, простое снаряжение Кайзера, богатством тут и не пахло. — У меня с ними свои счеты. Поэтому — да, — ответил Кайзер, и его голос внезапно стал плоским, безжизненным, словно он выключил все эмоции. Он наконец убрал тушку кролика в болтавшийся на поясе холщовый мешок, движения его были резкими и точными. Значит, версия, что новость о волках пошла именно от бабушки, отпадала окончательно. Исаги нахмурился, чувствуя, как последняя ниточка логичного объяснения рвется у него в пальцах. — Если ты не встречал здесь волка, то с чего вдруг спрашиваешь о них? — завязывая тугим узлом горловину мешка, с невинным видом поинтересовался Кайзер. В его голосе снова, как крючок, зазвучал едва уловимый, но настойчивый интерес. Исаги фыркнул. Чаша его терпения переполнилась. Гнев и раздражение на этого человека, на ситуацию, на собственную беспомощность нарастали комом в горле. — Ни для чего. Спасибо, что сказал, — сквозь зубы бросил он, демонстративно разворачиваясь к тропе. Он решительно шагнул вперед, нарочно и с силой задев Кайзера плечом, пытаясь выбить из него эту уверенную позу. — Эй, полегче, Красная Шапочка! — тут же полетел ему вслед ехидный, как укус, голос. — Ты уже забыл, что я тебе говорил? — Он с легкостью догнал Исаги своими длинными ногами, сделав всего пару шагов. — Если тебе нужна твоя деревня, она в той стороне. — Он снова указал в противоположном направлении, и его лисья ухмылка растянулась еще шире, становясь почти карикатурной. Исаги замер и медленно, с налитой свинцом тяжестью, повернулся к нему. — С чего ты вообще взял, что я туда иду? — его голос прозвучал низко и подозрительно. Он пытался понять мотив, скрытую игру Кайзера. — Да ты как открытая книга, — с презрительной снисходительностью парировал тот. — Куда тебе еще идти, когда у тебя за спиной ни сумки, ни рюкзака? Одна лишь декоративная тряпица. Не переживай, мне тоже туда надо. —последнюю фразу он произнес почти серьезно, с неожиданной прямотой, будто поняв, что еще одна колкость — и чаша терпения Исаги перевернется. — Ты же сказал, что живешь в другой деревне. Зачем тебе в эту? — не сдавался Исаги, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти брешь в его маске. — Неужели наша Красная Шапочка так сильно интересуется мной? — Кайзер снова совершил свое коронное движение — наклонился, сократив дистанцию до неприлично близкой. Его дыхание почти касалось уха Исаги. Исаги замер — не из-за внезапной близости как таковой, а потому что от Кайзера очень явственно, веял странный, тревожащий запах. Не просто пот или дорожная грязь, а нечто дикое и плотное — теплый, звериный дух собачьей шерсти, прелой листвы, темной земли и чего-то еще, неуловимого, чего Исаги не мог опознать. Он вздрогнул, списав все на переутомление и накопившийся стресс. — Нет, — сдавленно выдохнул он, и весь его боевой настрой вдруг иссяк, сменяясь тяжелой усталостью. Он не должен был поддаваться на эти провокации Кайзера. Но Кайзер, словно уловив его замешательство и упадок сил, не стал развивать успех. Он просто молча, с преувеличенной невинностью, сделал шаг в сторону тропы и пошел рядом, и через несколько минут они уже шагали вместе, если так можно сказать. Исаги впереди, Кайзер чуть сзади, как неотвязная тень. Лес вокруг них жил своей невозмутимой жизнью: где-то высоко в кронах перекликались дрозды, монотонно куковала кукушка, а под ногами мягко шуршали опавшие листья и хвоя. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь зеленый полог, ложились на землю золотистыми пятнами. Но Исаги был слеп к этой красоте. Его обоняние, обостренное тревогой, ловило тот самый навязчивый запах, исходящий от спутника, — тот самый, который подозрительно был похож на тот что витал в разгромленной спальне бабушки. Разум пытался найти логичное объяснение: конечно, от охотника, промышляющего волками, может пахнуть зверем. Но в глубине души шевелилось смутное, неприятное сомнение, какая-то глубинная тревога, что это совпадение было слишком уж точным. — Когда ты последний раз охотился на волка? — сорвалось у него внезапно, прежде чем он успел обдумать вопрос. Он не мог больше терпеть эту неопределенность. — Смотрю, тебя прям заела эта тема, — усмехнулся Кайзер, и в его голосе вновь запрыгали знакомые насмешливые нотки. — Есть какая-то веская причина? Исаги замедлил шаг. Доверять этому человеку не хотелось, но иных вариантов у него не было, получить хоть крупицу информации для Исаги сейчас было жизненно необходимо. — Ты же знаешь, что я местный, — после недолгой паузы начал он, заставляя свой голос звучать ровно и спокойно. — В этом лесу живет моя бабушка. И она пропала. — Он резко остановился и повернулся к Кайзеру, впиваясь в него взглядом, в котором теперь горела не просьба, а требование. — И я почти уверен, что это вина хищника. Волка. Поэтому я хочу, чтобы ты помог мне. Хотя бы просто отвечая на вопросы честно. — Его взгляд был твердым, как сталь, а вся поза выражала непоколебимую решимость. Он больше не был растерянным юношей — он был скалой, готовой сокрушить любое препятствие на своем пути. Кайзер немного отклонился назад, явно удивленный такой резкой и мощной трансформацией. Он смотрел на Исаги с новым, более пристальным и серьезным интересом, словно перед ним стоял совершенно новый, неизвестный человек. — Что ж, подобная откровенность неожиданна, — произнес он, и насмешка в его голосе наконец потухла. — Но многое от меня не жди. Я всего лишь охотник. — Он развел руками в очередном театральном жесте, изображая полную безоружность и незначительность. Но на этот раз его игра не сработала. Исаги не шелохнулся, не моргнув глазом. Он просто стоял и ждал, и его молчание было красноречивее любых его слов. Его упрямство витало в воздухе почти осязаемой аурой. Кайзер вздохнул, и на смену маске шута на его лицо на мгновение легла тень усталости или, может быть, уважения. — Пять дней назад, — неожиданно серьезно ответил он, глядя куда-то поверх головы Исаги, в глубь леса. — Видел матерого, одинокого волка. Здесь, в этой глуши. — Казалось, он смирился с тем, что его обычные игры сейчас не пройдут. «Пять дней?» — пронеслось в голове у Исаги. Это вполне мог быть тот самый зверь. — Но знаешь, твоя бабушка — личность известная, к ней часто ходят люди из деревни. Если бы она действительно пропала, там бы уже подняли шум, организовали поиски. Так что не думаю, что это тот волк, которого ты ищешь. -В словах Кайзера была жестокая, неопровержимая логика. Исаги опустил голову, и тень упала на его лицо. Да, деревня любила бабушку. Но он-то всегда чувствовал, что эта любовь была немножко корыстной, основанной на ее помощи и статусе семьи, а не на искренней, глубокой привязанности. Он никогда полностью не доверял этим людям, и теперь эта его старая уверенность дала трещину, заставляя усомниться. — Наверное, ты прав, — глухо, с трудом выдавил он, и его взгляд потух, утонув в тяжелых раздумьях. Кайзер внимательно посмотрел на него, изучая каждую черту его лица. — Я вчера был в той деревне, — добавил он, словно в подтверждение своих слов. — Все было абсолютно спокойно. Никакой суеты.— Вчера. Значит, нападение произошло сегодня или этой ночью. Это было странно… слишком странно. Мысли снова понеслись в бешеном вихре, сталкиваясь и не находя выхода. Ему отчаянно не хватало данных, картина напрочь отказывалась складываться. Если это произошло так недавно, то бабушка не могла далеко уйти. Так где же она? — Почему ты решил довериться и спросить именно меня? — внезапно, словно в бок, поддел его вопрос Кайзера, вновь грубо нарушая ход его мыслей. — Ну, как я полагаю, ты знаешь о моей семье, обо мне, — пожал плечами Исаги, стараясь говорить максимально нейтрально. — Скрывать что-то в такой ситуации кажется бессмысленным. — Он сделал паузу, и следующая фраза сорвалась сама собой, вырвавшись из подсознания: — Да и от тебя очень сильно пахло волком. Вот я и подумал, вдруг недавно встретил одного и можешь что-то подсказать. — Он произнес это на автомате, не думая, повинуясь внутреннему импульсу и мыслям. — От меня что? — Кайзер указал на себя пальцем, и на его лице впервые появилось искреннее, неподдельное, почти детское удивление. Его обычная маска на мгновение полностью сползла, обнажив чистое изумление. Только тут Исаги осознал, что сказал. Вежливость, вбитая с детства, заставила его заторопиться с оправданиями. — Нет, я не имею в виду, что ты воняешь или что-то в этом роде… — затараторил он, чувствуя, как горит лицо. Для него подобные замечания о чужих запахах были верхом неприличия. Но Кайзер не дал ему договорить. Он внезапно сделал стремительный шаг вперед, вплотную приблизившись к Исаги, и резко, почти агрессивно наклонился к его шее. Исаги застыл, парализованный неожиданностью и грубым вторжением в его личное пространство. Кайзер громко, слово по-звериному шумно втянул воздух, его ноздри расширились. Это был не просто вздох – он его нюхал. — Не сказал бы, что от тебя пахнет лучше, — отстранившись, с прежней ледяной невозмутимостью констатировал он. — Пахнешь как… дворняжка, которая только что вывалялась в пыли. — Дворняжкой?! — возмутился Исаги, но его протест застрял в горле. Вдруг его осенило. Он же был в той комнате. Он ползал по полу, перебирал вещи, ворошил постельное белье, пропитанное тем самым звериным запахом! Его одежда, его волосы — все должно было впитать этот запах. Это было логичное, простое объяснение. И тут в голове у Исаги щелкнуло. Странная, почти безумная идея ослепила его, как вспышка молнии. Он ухватился за нее, как утопающий за спасательный круг. Как он мог не подумать об этом раньше? — Ты… Ты что, действительно можешь определять такие вещи по запаху? — его голос дрогнул от внезапного, лихорадочного воодушевления. — Различать волков? — Он смотрел на Кайзера с новым, жадным интересом. Кайзер смотрел на него с немым, абсолютным изумлением. Его лицо было чистым листом. Казалось, Исаги только что произнес что-то на неизвестном языке. Не помня себя от азарта и рождающейся надежды, Исаги резко, почти импульсивно схватил Кайзера за руку выше перчатки. Кожа под его пальцами оказалась на удивление горячей. — Мне нужно, чтобы ты осмотрел ту комнату! — потребовал он, и его глаза горели такой неукротимой решимостью, что, казалось, могли бы прожечь сталь. Кайзер замер, его обычная насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив чистое изумление. Он смотрел на руку Исаги, потом на его лицо, и в его ледяных глазах мелькнула непонятная искра.

***

И вот они уже стояли на пороге той самой спальни. Кайзер не спешил заходить, его острый взгляд скользил по следам разрушения, будто считывая невидимую информацию. — Что ж, полагаю, даже ребенок смог бы определить, что тут был волк, — сказал он, все еще не переступая порог. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как у хирурга, констатирующего очевидный факт. — Я хочу, чтобы ты сказал мне как можно больше. Если нужно, я готов заплатить, — с абсолютной серьезностью заявил Исаги, прижимая руку к груди в почти клятвенном жесте. Кайзер лишь раздраженно, будто отвлекаемый от важной работы, окинул его беглым взглядом. — Позволь просто переночевать здесь и приготовить этого гребаного кролика. Вряд ли я уже успею вернуться к себе до темноты, — вздохнул он, снимая со спины ружье и прислоняя его к косяку двери, чтобы было легче передвигаться. Исаги лишь кивнул. Одна ночь звучала как ничтожная плата. Он был готов отдать все, что угодно, за крупицу истины. Кайзер наконец зашел в комнату, его движения были осторожными и точными. Он не трогал предметы, лишь внимательно изучал следы от когтей на стенах, осколки дерева, траектории пулевых отверстий. Он обходил хаос, словно минное поле. Исаги застыл в дверном проеме, боясь своим присутствием нарушить ход мыслей этого странного «эксперта». — Сам ты что заметил? — неожиданно спросил Кайзер, переступая через обломки разбитой тумбочки. — А? Ну… — Исаги удивился. Он не ожидал, что его собственные выводы кому-то интересны. — По всей видимости, она защищалась. Было несколько выстрелов. Крови нет, значит, никто серьезно не пострадал. Я предположил, что бабушка выжила и смогла сбежать, — он выдал это четко, по пунктам, как доклад. — Значит, часть этого беспорядка — твоих рук дело, — заметил Кайзер, указывая на опрокинутый стул и разбросанные вещи. — Да, я… я пытался искать хоть какие-то зацепки, капли крови, что-то еще… — Исаги почувствовал легкую неловкость. Он не думал о сохранении места происшествия. Кайзер лишь хмыкнул, и его взгляд устремился на кровать, которая была переломана пополам, словно по ней ударили огромным молотом. — Выглядит даже больше так, словно твоя бабушка дралась с медведем, — произнес он, осматривая сломанные деревянные балки под ложем. — И я не был бы так рад отсутствию крови, — продолжил он тем же ровным, безразличным тоном, который резал слух своей бесстрастностью. — Возможно, зверь сломал ей кости, она потеряла сознание от болевого шока, и он просто утащил ее. Волки часто тащат добычу в свои логова, чтобы съесть позже всей стаей. — Он говорил эти ужасные вещи с холодной точностью, не задумываясь об их эффекте. Он был спокоен и непринужден, его движения были выверены и плавны, словно он видел такое сотни раз. — Судя по всему, она лежала на кровати, ружье было тут, на тумбочке, — Кайзер указывал пальцем, мысленно восстанавливая хронологию. — Большинство выстрелов сделано отсюда, с постели. — Он провел рукой по воображаемой траектории. — Волк был самцом. Крупным. Очень. Стоя на четырех лапах, он был бы тебе по грудь, если не выше, — от этих слов в горле у Исаги встал ледяной ком. Разве бывают такие волки? И если это правда... как могла справиться с ним хрупкая старушка? Могла ли она выжить? — Полагаю, он тащил ее, и на лестнице случилась еще одна стычка. Это объясняет сломанные ступеньки. Ты их осматривал? — уточнил Кайзер, подходя к выходу из комнаты, где Исаги стоял, опустив голову. В итоге они снова оказались на лестнице. Исаги остался наверху, а Кайзер присел на корточки, внимательно изучая поврежденные ступени. И тогда он сделал нечто неожиданное: опустил руку в щель между сломанными досками, погрузив ее почти по локоть. Он замер на несколько секунд, его лицо стало непроницаемым. Затем он медленно перевел взгляд на Исаги, словно проверяя его реакцию, оценивая его готовность. Исаги застыл, сердце его бешено заколотилось. Неужели он что-то нашел? В его взгляде, обращенном к Кайзеру, все еще теплилась последняя, отчаянная надежда, но ее уже начала теснить подступающая, тошнотворная тревога. Пальцы его сжались в белые костяшки. Он нервничал, как пациент в ожидании смертельного диагноза. Кайзер медленно вытащил руку из щели и поднес ее к лицу, принюхиваясь. Повисла тишина. Глубокая, давящая, звенящая. Исаги готов был поклясться, что слышит, как бьется его собственное сердце — гулко, как барабан, готовое вырваться из груди. Его бабушка... Его опора... — Здесь есть человеческая кровь, — спустя вечность, холодным, расчленяющим реальность голосом произнес Кайзер. Это был удар. Не словно, а самый настоящий. Исаги физически почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он застыл, не в силах пошевелиться, не веря в услышанное. Все его надежды рухнули в одночасье. Кайзер встал, отряхнул колени и устремил на Исаги свой пронзительный взгляд. Тот стоял, как статуя, которая отражала всю гамму негативных эмоций — немой ужас, сменяющийся гневом, а затем пустое, всепоглощающее отчаяние. Повисло молчание. Гнетущее и окончательное. Значит, самая страшная версия оказалась правдой. И последнее, что видела его бабушка, была эта проклятая лестница. Кайзер не двигался с места. В его молчаливой неподвижности была странная тактичность — он давал Исаги время, пространство, чтобы принять невыносимую реальность. Его родственница мертва. И он ничего не может с этим поделать. Спустя несколько минут, стоя на лестничном пролете, Исаги тяжело, с хрипом выдохнул и, будто наконец ощутив всю невыносимую тяжесть потери, рухнул на корточки. Он уткнулся лицом в колени, одной рукой сжимая голову, словно пытаясь удержать ее от раскола, а другая беспомощно свисала между ног. Кайзер смотрел на него сверху. Его тень падала на сгорбленную фигуру. — Сочувствую, — произнес он. В его голосе не было ни капли тепла, ни грусти, ни сожаления. Только констатация. Но по крайней мере, в этот раз не было издевки. Исаги не мог его за это винить. Для Кайзера он был всего лишь странным парнем с несчастьем. Он сделал то, о чем его попросили, ни больше, ни меньше. После чего Кайзер молча развернулся и спустился вниз, оставив Исаги наедине с его горем. После такого удара было решено отложить активные поиски до утра. Смеркалось, да и состояние Исаги не предполагало никаких действий. Он был опустошен. Как и было договорено, Кайзер остался на ночь, пообещав уйти на рассвете. Исаги сидел в гостиной, уставившись в одну точку на потолке, размышляя о том, что делать дальше. Очевидно, завтра ему предстояло дойти до деревни, попытаться собрать людей, организовать хоть какие-то поиски... чтобы найти тело. Самое тяжелое, чего его мозг пока боялся, — это как сказать об этом родителям? Как подобрать слова? Потерев переносицу, Исаги глухо вздохнул. Он должен был сделать хотя бы это — похоронить ее с достоинством. Чтобы у родителей было место, куда можно прийти. Навязчивые мысли грызли его: «А если бы я пришел на день раньше?». Но это были лишь мучительные «если бы», рожденные отчаянием. Он и так пришел на несколько дней раньше планируемого, почти не отдыхая. Судьба, казалось, специально издевалась над ним, подстроив все так, чтобы он опоздал буквально на считанные часы, шепча на ухо: «Еще чуть-чуть — и ты успел бы». В нос ударил аппетитный запах жареного мяса — Кайзер заканчивал готовить. Они договорились, что разделывать и готовить кролика он будет на улице, у костра, чтобы не осквернять кухню, хранившую последние следы присутствия бабушки. Для Исаги это было сентиментально важно. Повернув голову к окну, за которым виднелись отблески костра, Исаги осознал, что не ел весь день. Стресс и адреналин полностью заглушили чувство голода. «Нужно поесть», — механически подумал он и, поднявшись с кресла, подходя к своим сумкам. Кайзер сидел у костра на принесенном из-за дома пне, медленно переворачивая на импровизированном вертеле тушку кролика. Лес погружался в сумрак, окрашиваясь в багрово-оранжевые тона заката. Воздух наполнялся вечерней прохладой и гулом сверчков, а треск поленьев в костре звучал удивительно громко в наступившей тишине. Исаги взял свою деревянную миску с припасами и молча присел поодаль от Кайзера, на землю. Тишину между ними нарушил лишь треск поленьев и шипение жира, капающего с зажаренной тушки в огонь. — Что, даже есть там не можешь? — голос Кайзера прозвучал негромко, без привычной колючей насмешки, а скорее с констатацией факта. Он не отрывал взгляда от костра, его профиль в свете пламени казался высеченным из камня — резким Исаги молча уставился на языки пламени, пляшущие. Они гипнотизировали, завораживали, предлагая забыться. В горле стоял ком, а в руках деревянная миска с едой казалась неподъемной гирей. Мысль о том, чтобы переступить порог того дома, сесть за тот самый стол, где они с бабушкой делили трапезы, где она подкладывала ему добавку с теплой, доброй улыбкой… Это было выше его сил. Воздух внутри казался ему теперь священным и застывшим, пропитанным последним дыханием ее жизни, и нарушать эту тишину просто было сродни осквернению. — Можно и так сказать, — наконец выдохнул он, и голос его прозвучал сипло и устало. Кайзер ничего не ответил. Он лишь молча, с почти что ритуальной точностью, перевернул ветку с мясом, и снова зашипел жир. Его молчание было красноречивее любых слов — в нем не было ни осуждения, ни понимания, лишь принятие этого странного ритуала скорби. Исаги чувствовал, как тяжелые, черные мысли снова начинают подползать к краям сознания, готовые затопить его с головой. Ему нужно было отвлечься, зацепиться за что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. — Как давно ты охотишься на волков? — вопрос сорвался с его губ внезапно, резко нарушая гипнотический ритм костра. Кайзер на мгновение замер, его пальцы застыли на ветке. Казалось, он взвешивал варианты ответа, решая, бросить ли очередную колкость или, все таки, сделать шаг? некое подобие искренности. Его взгляд скользнул по Исаги, по его осунувшемуся лицу, по пальцам, бесцельно теребящим край миски, в которой так и не тронута еда. — Если поделишься своей едой, то подумаю, — в итоге он выбрал привычную маску, легкая усмешка тронула уголки его губ, но в глазах не было прежнего злого блеска. Исаги с раздражением, почти машинально, ткнул его локтем в бедро. Это был жест почти что братский, уставший. Кайзер флегматично цокнул, изобразив боль, но игра была вялой, без огня. — Да хоть все забирай, можешь уже не отвечать, — буркнул Исаги, отводя взгляд. Ему было плевать на еду. Ему было нужно звучание другого голоса, что угодно, лишь бы заглушить вой ветра и тиканье часов в его голове, отсчитывающих время с момента ее смерти. — Подобные слова лучше на ветер не бросать, — все так же спокойно, переворачивая мясо, заметил Кайзер. В его тоне прозвучала знакомая, характерная для него усмешка. И вновь повисла тишина. Но на этот раз она была иной — не неловкой, а тяжелой, насыщенной невысказанным. Она была наполнена симфонией умирающего дня: глубоким, басовитым потрескиванием смолистых поленьев, неумолчным стрекотом цикад, словно звонких часовых ночи, далеким, печальным уханьем совы и убаюкивающим шелестом листьев, ласкаемых поднимающимся вечерним ветерком. Огонь отбрасывал на их лица длинные, пляшущие тени, то заостряя их черты, делая их похожими на маски из какого-то древнего ритуала. — Я учился охоте с самого детства, — неожиданно, нарушив тишину, начал Кайзер. Его голос прозвучал приглушенно, будто он говорил больше сам с собой. Возможно, им двигал странный порыв — испытывал ли он нечто вроде жалости? Он толкнул ногой головешку, и в темнеющее небо фейерверком взмыли сонмы алых искр, чтобы через мгновение погаснуть. Исаги медленно перевел на него взгляд, становясь слушателем. — Это была моя инициатива. Чтобы иметь возможность защитить себя. Выжить, — он сделал небольшую паузу, его взгляд уставился куда-то вглубь пламени, в прошлое. — А с волками у меня... особые отношения. Они меня недолюбливают. А я их, — произнес он, и его тон стал отрешенным, уставшим. Ярко-голубые глаза, отражавшие пламя, горели изнутри каким-то таинственным, почти потусторонним светом, словно в них жила частица той дикой, неукротимой стихии, на которую он охотился. — Это единственная причина? — почувствовав недосказанность в этих словах, спросил Исаги. Для простого охотника, даже самого заядлого, подобной мотивации было бы достаточно. Но почему-то Исаги казалось, что этот человек не пошел бы на такое из-за такой мелочи, будто было чем-то гораздо большим. Кайзер медленно перевел на него взгляд. И на его губах вновь заплясала та самая опасная, хищная ухмылка, что так бесила Исаги. Но на этот раз в ней читалась не только насмешка. — А что, если я скажу, что моих родителей, так же как и твою бабушку, загрызли волки? — произнес он тихо, почти интимно-шепотом, но каждое слово прозвучало с пушечной четкостью, врезаясь в сознание. Исаги замер. В груди у него что-то болезненно сжалось, похолодело, когда их взгляды встретились вновь. По какой-то необъяснимой причине он не мог отвести глаз. В этих ледяных, подсвеченных огнем глазах, в этой ухмылке, обнажающей идеальные зубы, было что-то... первобытно-знакомое и пугающее. Что-то, что отозвалось в нем глубинным страхом, заставив на мгновение снова ощутить себя тем восьмилетним мальчиком на крыльце, застывшим перед желтым, бездонным волчьим взглядом. Тот же леденящий холодок пробежал по спине, то же ощущение абсолютной, беззащитности перед лицом чистой, неумолимой дикости. — Если это шутка, то она ужасная, — наконец выдавил он, и его голос предательски дрогнул, сорвался на хриплый шепот. Было невозможно понять, говорит ли Кайзер правду или цинично издевается над его свежей раной. Этот человек словно стал непроницаемой загадкой, живым ребусом, составленным из множества масок, и у Исаги не было ни сил, ни желания в этом копаться. Но стоило признать: хоть этот светловолосый охотник и бесил его своей нахальностью и раздражал, он с пугающей легкостью переключал его внимание, отвлекал от всепоглощающей боли. И сейчас Исаги молча позволял этому случиться, цепляясь за эту возможность, за звук чужого голоса, как утопающий. Лишь бы не остаться одному в гнетущей тишине опустевшего дома, наедине с призраками воспоминаний и ужасными, неотвратимыми мыслями. В какой-то степени он был даже благодарен, что Кайзер остался. Его присутствие, каким бы неприятным оно ни было, стало якорем, не дававшим ему утонуть в отчаянии. Кайзер лишь коротко, глухо хмыкнул в ответ, и странная, тягучая напряженность, витавшая между ними после его жутковатого признания, наконец развеялась, уступив место привычной тишине. Он потянулся к готовому мясу, насаженному на заостренную ветку, и его движение было удивительно плавным и уверенным, словно он проделывал это тысячи раз. Но тут взгляд Исаги, следивший за этим действием, сфокусировался на самом мясе. То, что он увидел, заставило его глаза широко раскрыться от изумления. Это было не просто пережаренное мясо — оно было угольно-черным, обугленным до состояния головешки, с которого при малейшем движении осыпались мелкие хлопья сажи. От него исходил едкий, горьковатый запах гари, который резко контрастировал со сладковатым ароматом дымка и свежести леса. Исаги от этого зрелища чуть не поперхнулся. Это было похоже на самое настоящее кощунство над самой идеей еды, над трудом добытчика. — Это что вообще такое? — от изумления он вслух озвучил свои мысли, не в силах скрыть оторопь и легкое отвращение. Кайзер удивленно поднял бровь, и на его лице промелькнула тень искренней, почти что оскорбленной неловкости, словно Исаги покусился на нечто священное. — Это мясо, если ты не в курсе, — немного раздраженно буркнул он, сдул с куска целую тучу черной пыли и с видом знатока уверенно откусил большой кусок. Раздался сухой, неприятный хруст обугленных волокон. Кайзер принялся пережевывать эту черную массу с таким видом, словно это был самый обычный шашлык. Исаги смотрел на это «представление» с откровенным недоверием и нарастающей долей ужаса, смешанной с брезгливостью. Он был охотником и не умел элементарно приготовить добычу? Это противоречило всякой логике и представлениям о выживании в лесу. — Эй, ты... с кем-то живешь, что ли? — пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение этому «кулинарному таланту», спросил Исаги. Единственная здравая версия — Кайзер только добывает пищу, а готовит кто-то другой. Только это могло объяснить подобные навыки. — Интересуешься моей личной жизнью, Красная Шапочка? — лицо Кайзера моментально озарила его фирменная, ехидная ухмылка, и он игриво, вызывающе приподнял бровь. Он намеренно немного наклонился в сторону Исаги, сократив и без того небольшую дистанцию между ними у костра. — Неужели я настолько тебе приглянулся?— Исаги непроизвольно отпрянул, отодвинувшись назад, и скривился, будто съел лимон. Гримаса отвращения и раздражения крупными буквами была написана на его лице. «Нет, ни один здравомыслящий человек не смог бы выдержать жизнь с этим придурком», — молнией пронеслось у него в голове. Он с решительным видом потянулся к своей миске с нормальной едой — будто пытаясь создать физический барьер и проигнорировать эту очевидную, раздражающую шутку. Хотя, если абстрагироваться от его отвратительного характера … Внешность у Кайзера была действительно необычной и при ближайшем рассмотрении даже красивой. Его волосы цвета спелой пшеницы, собранные в низкий, маленький хвост, оттеняли не по-деревенски четкие, утонченные черты лица —прямой нос, скулы, резко очерченный подбородок. А эти глаза… Яркие, пронзительно-голубые, как два осколка зимнего неба, они смотрели с холодной, почти хищной оценкой. Его плечи были широкими, а движения, несмотря на кажущуюся небрежность, выдавали силу и ловкость, присущую опытному охотнику. В нем угадывалась не просто дикость, а какая-то первобытная, аристократичная мощь. Он вполне мог сойти за отпрыска знатного рода, забредшего в лес в поисках острых ощущений. Обычно такой внешности и ауры хватало, чтобы привлечь и заинтриговать. А его род занятий добавлял образу шарм — он был не просто красив, он был силен, уверен в себе, что на подсознательном уровне могло казаться привлекательным — он выглядел как тот, кто способен постоять за себя и защитить. — Что, неужели правда интересуешься? — Кайзер, заметив пристальный, аналитический взгляд Исаги, скользивший по нему, притворно-испуганно прикрыл руками грудь, словно его собирались раздеть прямо тут, у костра. Его губы растянулись в насмешливой гримасе. У Исаги от этой дурацкой, инфантильной выходки дёрнулась бровь, и он бросил на охотника осуждающий, полный немого вопроса и раздражения взгляд. — Ладно, ладно, не злись, — с наигранной уступчивостью сказал Кайзер, убирая руки. — Один живу, — наконец ответил он, хотя Исаги хотел уже эту тему закрыть, откусывая очередной кусок своего «угля». Но этот простой ответ лишь породил в голове Исаги новый виток вопросов, еще более нелепых. Если он живет один и не умеет готовить — а это было очевидно — как он вообще выжил? Неужели питается только… этим? Это звучало как полный бред, противоречащий базовой логике выживания. Возможно, Исаги так остро реагировал, потому что для него, выросшего в семье пекарей, тема приготовления пищи никогда не казалась чем-то сложным или необязательным. Это был базовый, фундаментальный навык, такой же естественный, как дыхание. В деревне, где он вырос, неумение готовить было сродни неумению ходить — ты просто не выжил бы, не освоив этого со временем хотя бы на минимальном уровне. Не успел он сформулировать хотя бы один из своих вопросов, как Кайзер резко парировал, ловко переведя стрелки: — А ты?— Исаги удивленно поднял на него взгляд, на мгновение растерявшись. — Один живешь? — уточнил Кайзер. Возможно, потому что ситуация стала зеркальной, или из-за того, что вопрос исходил именно от него, он прозвучал для Исаги по-другому, обретя новый, неожиданный оттенок. Теперь он понял, почему тогда Кайзер так язвительно пошутил про «интерес» с его стороны. В этом простом вопросе теперь слышалось не просто праздное любопытство, а что-то более личное, настойчивое, почти как прямой вопрос «свободен ли ты?». От этого на Исаги повеяло ледяным холодком и острой, инстинктивной брезгливостью. — Ты же и так знаешь, — хмуро огрызнулся он, резко отворачиваясь к костру, будто ища в пламени защиту от этого бесцеремонного вторжения в его личное пространство. — Сам говорил, что в деревне тебе все бабки уши прожужжали про мою семью. Но Кайзер не отводил своего пристального, изучающего взгляда, словно все еще выжидая и проверяя прочность его границ. — Ну знаешь, это их слова. Они могут считать и воспринимать по-своему, — хмыкнул он. Его взгляд был холодным и оценивающим, как у антиквара, определяющего подлинность и ценность редкого предмета. Эти вопросы всё больше ощущались как своеобразный тест, проверка. Исаги с раздражением повернулся к нему снова. Тот все так же сидел со своей противной, самодовольной ухмылкой, которая, казалось, навсегда застыла на его лице. «Ладно, раз уж я задаю вопросы, логично, что он будет отвечать тем же», — смирился про себя Исаги, с силой сжимая свою деревянную миску и переводя взгляд на свою еду, которая казалась ему теперь безвкусной. — Обычный сын пекарей, — начал он, сдавленно выдохнув, подчиняясь негласным правилам этой странной игры. — Год назад переехали в столицу, чтобы развивать дело. Кайзер, не переставая пережевывать свой «уголь», облокотился локтем на колено, слегка сгорбившись, и уставился на Исаги с неожиданно серьезным, внимательным и лишенным привычной насмешки выражением. Этот внезапный, подлинный интерес со стороны обычно язвительного мерзавца заставил Исаги на секунду замереть от неожиданности. Он не ожидал, что этот клоун, этот шут, способен на такую степень сосредоточения и, казалось, искреннего участия. — Хоть начали мы недавно, но все идет хорошо. Есть успехи, — продолжил он уже под этим необычным, обжигающим своим вниманием взглядом, снова уставившись в огонь, будто рассказывая свои истории ему, а не сидящему напротив человеку. — И почему только вы уехали? Почему она осталась здесь? — Кайзер осторожно выбрал нейтральное местоимение, явно стараясь не задевать свежую, кровоточащую рану и не зная, как именно обращаться к покойной. Но в его тоне не было усмешки или осуждения праздного слушателя — сквозь него проглядывало что-то более глубинное, личное, заинтересованное. Исаги немного помялся, внутренне съежившись. Вопрос был ожидаемым, но был ли он готов раскрывать такие сокровенные, болезненные детали малознакомому, пусть и временному, союзнику? — Этот дом... его построил ее возлюбленный. Мой дедушка. Поэтому... — он замолчал, не желая углубляться в поэтичную историю о городской барышне, нашедшей свою судьбу в глухом лесу. Ему казалось, что Кайзеру подобные сентиментальные детали ни к чему, да и пребывать в ностальгии, бередить старые воспоминания, Исаги сейчас совсем не хотелось. Это было слишком больно. — И где этот ее возлюбленный? — неожиданно, почти резко перебил его Кайзер. Вопрос прозвучал так, словно он только и ждал его, ухватившись за поданную ниточку с жадностью голодного зверя. В его интонации не было насмешки, лишь плохо скрываемое, острое, почти одержимое любопытство. Исаги удивленно, почти ошарашенно уставился на него, пытаясь понять этот внезапный, странный интерес к его корням. — Он умер. Еще до моего рождения, — коротко и сухо ответил он, чувствуя, как в груди снова сжимается холодный комок. Кайзер просто окинул его долгим, пронизывающим, почти рентгеновским взглядом, словно пытаясь прочитать между строк, увидеть то, что скрыто за словами. Но ничего не ответил, просто молча приняв информацию к сведению, зафиксировав ее где-то глубоко внутри. Такая реакция — молчаливая, аналитическая, лишенная каких-либо эмоций — снова сбила Исаги с толку, породив смутную тревогу. Было ощущение, что он только что прошел какой-то неизвестный ему тест, но не знал, сдал он его или с треском провалил. В глубине души появилось странное, щемящее чувство вины, будто он грубо отмахнулся от чего-то по-настоящему важного для своего странного собеседника. Исаги нервно, сдавленно прокашлялся, пытаясь очистить горло от внезапно нахлынувшего кома. Может, Кайзер и вправду не шутил насчет волков и его родителей? И, интересуясь семьей Исаги, он с болезненным, жадным любопытством пытался понять, каково это — иметь то, что он сам потерял, то, чего он был навсегда лишен? — Моя бабушка... она на самом деле не отсюда, — сдавленно, почти против своей воли начал он, делая одолжение не Кайзеру, а скорее самому себе, пытаясь загладить внезапно возникшее чувство мнимой вины и отвести от себя этот пронзительный взгляд. — Она из города. Поэтому у нашей семьи есть фамилия. А дедушка... он был как раз из этих мест. — Звучит как типичный роман: знатная горожанка и простой деревенский парень, — немного усмехнулся Кайзер, но в его усмешке на этот раз не было привычной злобы или язвительности, лишь какое-то отстраненное, почти меланхоличное наблюдение. Исаги бросил на него осуждающий, полный непонимания взгляд, но промолчал. На что кайзер лишь хмыкнул. — Что ж, тогда это многое объясняет, — наконец повернув голову обратно к потухающему костру, сказал Кайзер, и в его голосе прозвучало странное, глубокое удовлетворение, словно он нашел тот самый, давно разыскиваемый недостающий пазл сложной головоломки. Исаги лишь фыркнул в ответ, с облегчением отводя взгляд. Тем временем лес окончательно погрузился в объятия ночи. Густая, бархатная темнота окутала все вокруг, и лишь их костер был островком света и тепла в бескрайнем море теней. Воздух стал ощутимо холоднее, и от сырости потянуло запахом влажной земли, прелых листьев и ночных цветов. Звезды одна за другой зажигались на черном бархате неба, такие яркие и близкие здесь, вдали от деревенских огней. Сверчки и цикады вели свой неустанный диалог, а где-то вдалеке, в глубине чащи, прокричала какая-то ночная птица — одинокий, тоскливый звук, усиливающий чувство оторванности от мира. Оранжевые отсветы пламя плясали на стволах ближайших деревьев, делая их похожими на древних стражей, наблюдающих за ними. Так они и просидели еще какое-то время, разговаривая о разном — о столице, об охоте, о ни о чем, — пока костер не начал угасать, превращаясь в кучу тлеющих углей, которые изредка вспыхивали алым, освещая их усталые лица. И тогда встал практический вопрос: где спать. Второй этаж был превращен в руины, поэтому выбор пал на зал на первом этаже. — Я принесу покрывало. Можешь спать на кресле. — сказал Исаги, сменив уличную, пропахшую дымом и потом одежду на мягкую, просторную домашнюю рубаху и штаны. В доме был чердак — то самое таинственное место, которое в детском воображении Исаги казалось бездонным хранилищем всех сокровищ мира, затерянным миром, полным забытых реликвий. Воспоминания нахлынули на него, едва он потянул за шнур, и люк с привычным скрипом опустился, открывая путь в прошлое. Воздух, хлынувший оттуда, был густым, теплым и неподвижным, словно время внутри застыло. Он был насыщен сложным, сладковато-горьковатым ароматом, который Исаги помнил с самого детства: пыль, в которой танцевали миллионы золотых частиц в луче его свечи, сухие, похрустывающие под ногой стебли мяты и лаванды, которые бабушка развешивала пучками у балки слабый, благородный запах старой, пожелтевшей бумаги от пачек книг, прочитанных и забытых и едва уловимая нота древесной смолы, исходившая от самих балок. Поэтому найти дополнительные подушки и одеяла не составило никакого труда. Они лежали там, точно так же, как и много лет назад, — аккуратно свернутые и убранные в большой сундук с коваными уголками, на котором он в детстве любил представлять себя капитаном корабля. Рядом, прислоненная к стене, все так же стояла его первая, неуклюже сделанная из веток удочка, а с центральной балки свисала старая, засиженная ласточками люлька, в которой, по семейной легенде, однажды качали его отца. Каждый предмет, каждая пылинка здесь дышали историей, его личной историей. На мгновение боль утраты отступила, уступив место теплой, горьковатой ностальгии. Здесь, в этом застывшем времени, под низко нависающей крышей, пахнущей старым деревом, он снова чувствовал себя тем самым мальчиком, который прятался здесь от летнего зноя, разглядывая картинки в потрепанных книгах и веря, что этот дом, этот чердак — вечны. Когда Исаги спускался обратно, держа в руках два объемных одеяла и две подушки, его обзор был полностью перекрыт этой горой текстиля. Ему пришлось спускаться по скрипучей лестнице почти на ощупь, ориентируясь по памяти и цепляясь плечом за косяк двери, чтобы не оступиться. В зале он с облегчением сбросил всю ношу на пол, прямо на потертый, но мягкий ковер. Исаги провел рукой по лицу поправляя растрепавшиеся волосы, прежде чем повернуться в сторону, где был Кайзер. — Я сейчас принесу тебе сменную одежду, так что... — начал он, уже разворачиваясь к выходу из зала, но голос его резко оборвался, застряв в горле, когда он поднял взгляд от груды постельных принадлежностей. Прямо перед ним, в нескольких шагах, застыв в неловкой полу позе, стоял Кайзер. Он был обнажен по пояс, и его пальцы как раз замерли на пряжке ремня, будто застигнутые в самый интимный момент. Кожа отливала в свете свечи золотом, подчеркивая рельеф мышц, привыкших к труду и движению. Услышав, что Исаги внезапно замолчал, он медленно поднял голову, и их взгляды встретились. На лице Исаги, озаренном дрожащим пламенем, застыл немой настоящий шок и полное, абсолютное недоумение. Кайзер проследил за его остекленевшим взглядом, скользнувшим по его обнаженному торсу, опустил глаза на себя и лишь тогда, будто спохватившись, понял причину этой немой реакции. — А, не стоит, — отмахнулся он рукой с развязной небрежностью, и на его губах распустилась та самая, беспечная, почти вызывающая ухмылка, будто демонстрация полуголого тела в чужой гостиной была самой обыденной вещью на свете. — Я привык спать лишь в белье. Так комфортнее, — заявил он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность в своей правоте. Глаза Исаги, и без того широко раскрытые, расширились еще больше, казалось, вот-вот выйдут из орбит. Он буквально физически не верил, что такой человек, с таким уровнем наглости и отсутствия каких-либо границ, действительно может существовать в природе. Эта животная, первобытная непринужденность, это полное отсутствие стеснения сводили его с ума, вызывая прилив раздражения, смешанного с неловкостью. — Просто невероятно, — разочарованно, почти с тоской выдохнул он, говоря это больше самому себе, тихо, как констатацию полного абсурда всего происходящего. — В этом нет ничего плохого, знаешь ли, — в голосе Кайзера вновь зазвучали знакомые, язвительные нотки. Он прекрасно осознавал весь сюрреализм ситуации и, казалось, получал от этого садистское удовольствие, наслаждаясь смущением Исаги. — Кожа дышит. — Он театрально развел руки в стороны, демонстративно выставляя себя напоказ, всем своим видом, каждой клеточкой тела утверждая, что тут абсолютно нечего стесняться и стыдиться. Исаги что-то яростно и неразборчиво пробормотал себе под нос, его пальцы непроизвольно сжались в тугие, белые от напряжения кулаки. Не в силах сдержать этот внезапный, слепой порыв ярости и протеста против этой наглости, он резко наклонился, схватил первую попавшуюся подушку и с силой швырнул ее прямо в самодовольное, ухмыляющееся лицо Кайзера. Тот даже не пошелохнулся, не сделал ни малейшей попытки уклониться или защититься. Подушка мягко, почти нежно ударилась о его лицо и бесшумно упала к его босым ногам, а он все так же стоял в своей вызывающей, нарочитой позе, словно статуя, воплощающая беспечность. От этого спокойствия, от этой железной выдержки у Исаги в висках застучала яростная, пульсирующая боль. — Я тебя не спрашивал, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, из последних сил пытаясь сохранить хоть каплю спокойствия и достоинства в своем голосе. — Хотя бы ради приличия... оставь штаны. — Его поражала, просто выводила из себя эта невероятная наглость — вести себя так вольно, так беззаботно в чужом доме, да еще и после всего пережитого сегодня. Хотя бы предупредил о таких своих... привычках! Хотя бы не устраивал таких внезапных «сюрпризов». Кайзер наконец удосужился плавно наклониться — движение было грациозным, как у большого хищника — и поднять подушку, которая секунду назад украшала его лицо. Видя всю бурю и всю гамму эмоций — от чистой ярости до полнейшего, детского недоумения — на раскрасневшемся лице Исаги, Кайзер не сдержался и тихо, низко рассмеялся. Этот грудной, глубокий смех, казалось, вибрировал в самом воздухе, и от этого звука глаза Исаги снова округлились от возмущения и бессилия. «Он еще смеет смеяться? Невероятно, просто невероятно наглый тип», — пронеслось в его голове, и он почувствовал, как по спине бегут горячие волны ярости. Но тут Кайзер сделал неожиданный шаг вперед, уверенно сократив и без того небольшое расстояние между ними. Он мягко, почти бережно приложил ту самую подушку к груди Исаги, словно возвращая ее. — Будь проще, что это за реакция вообще? — на его лице все еще играла улыбка, но теперь в ее искривлении было что-то... новое, неожиданное. Исаги вынужден был слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом — разница в росте стала вдруг ощутимой и физически давящей. Он собрался с духом, готовый в очередной раз извергнуть всю свою неприязнь, все свое раздражение на этого человека. Но когда их взгляды наконец встретились, он с удивлением увидел, что улыбка Кайзера была другой — не было той колкости, яда и издевки. Она была... иной. Более мягкой, приглушенной, может быть, даже на мгновение — искренней и почти что нежной. Раздражение на лице Исаги стало таять, как снег под нежданным лучом солнца, сменяясь растерянным и глубоко недоверчивым удивлением. Он замер, не в силах пошевелиться. Они стояли так несколько секунд, которые показались вечностью. Исаги видел, как отблески огня свечи пляшут в бездонной синеве глаз Кайзера, делая их живыми и бесконечно глубокими. Он чувствовал исходящее от него волнами тепло и тот странный, сложный запах — дикий аромат хвои и дыма, смешанный с чем-то неуловимо металлическим. В этой внезапной, сковывающей близости не было и тени привычной для Кайзера агрессии или насмешки — было лишь тихое, внимательное, изучающее любопытство. Исаги, к своему собственному изумлению, не отстранился. — И думаю, это все-таки твоя подушка, — внезапно нарушил молчание Кайзер, и его голос снова обрел легкую, шутливую окраску, но уже без прежней ехидной колкости. Исаги вздрогнул, словно очнувшись от транса, и опустил взгляд на подушку, которую Кайзер все еще прижимал ладонью к его груди. «О чем он вообще?» — сперва не понял Исаги, его мозг, затуманенный смесью гнева, смущения и странного любопытства, отказывался работать. Но потом его взгляд сфокусировался на ткани. Наволочка подушки— она была алой, как та самая его детская накидка, и на ней белыми нитками были старательно, с любовью вышиты две заглавные буквы: «И» и «Й». Исаги Йоичи. Он не обратил на это внимание просто хватил первое, что под руку попало. Бабушка когда-то давно пометила именно эту подушку, потому что в детстве Исаги был невероятно чувствительным ребенком. Любой дискомфорт — жесткая ткань, колючее одеяло, слишком твердая подушка — выводил его из равновесия, лишал сна. Эта подушка была его спасением, его гарантией покоя. Хоть с возрастом это прошло, каждый раз, приезжая в гости, находил ее на своей кровати — немой знак бабушкиной заботы и любви. Исаги медленно, почти нехотя, протянул руку. Его пальцы дрогнули, когда они коснулись ткани подушки, которую Кайзер все еще придерживал. Он взял ее из его рук с такой осторожностью, будто это была хрустальная ваза, а не простой предмет обихода, и просто молча кивнул, не в силах выжать из себя ни звука. В горле снова встал знакомый, тугой ком, горячий и неумолимый, сдавливающий дыхание и заставляющий учащенно биться сердце. Когда Кайзер, чтобы наконец взять другую подушку, развернулся и прошел мимо, взгляд Исаги, блуждающий и рассеянный, случайно скользнул по его спине — и вдруг зацепился, прилип к темной, удлиненной полосе на коже чуть ниже лопатки, уходящей наискосок к талии. Это был шрам. Исаги замер, словно вкопанный, все его внимание сузилось до этой единственной детали. Он никогда в жизни не видел ничего подобного — лишь мелкие царапины от кухонного нога, синяки от неудачных падений в детстве, обычные следы быта. Но это... это было нечто иное, чужеродное и пугающее. Шрам был узким, длинным, похожим на бледную, застывшую молнию. Его края были неровными, слегка втянутыми внутрь, будто плоть когда-то была разорвана с невероятной, дикой силой, а затем грубо стянута и зажила, оставив после себя рельефный, мертвенно-бледный рубец. Он выглядел старым, но от этого не менее, а даже более зловещим — немым свидетельством каких-то давней, страшных событий. Кайзер, почувствовав на себе пристальный, обжигающий взгляд, начал было медленно поворачиваться, но, заметив, куда именно уставился Исаги, замер на месте. В воздухе повисла напряженная, звенящая тишина. — Некоторые охоты проходят... неудачно, — наконец прервал молчание он, и в его голосе, пытавшемся сохранить привычную ухмылку, прозвучала странная, сбивчивая нота — будто ему в самом деле было лестно это пристальное внимание. — И стоило ли оно того? — все еще не в силах оторвать взгляд от шрама, спросил Исаги. Его собственный голос прозвучал отрешенно, холодно и глухо, будто доносился из-под толщи воды, из самой глубины его собственных тяжелых, мрачных раздумий. Кайзер не ответил сразу. Он смотрел на Исаги, на его профиль, резко очерченный в дрожащем свете единственной свечи. С его лица окончательно исчезла всякая насмешка, всякая маска, сменившись редкой, почти неестественной для него спокойной серьезностью. Он казался внезапно обнаженным — не физически, а эмоционально. — На самом деле... не знаю, — так же тихо, почти задумчиво, наконец ответил он, не отводя пристального взгляда от Исаги, словно завороженный и словно ожидая следующих действий от него И тогда — то ли потому, что он был окончательно выбит из колеи нахлынувшими воспоминаниями из-за этой проклятой подушки, то ли потому, что вся боль сегодняшней потери сделала его уязвимым, размягчила все защитные барьеры и сделала его откровенным до безрассудства, — Исаги перестал думать. Его рука, будто жившая своей собственной жизнью, сама потянулась вперед, и кончики пальцев легли на шрам. Кайзер вздрогнул всем телом от неожиданности, его мышцы под тонкой кожей моментально напряглись, стали твердыми, как камень, под этим внезапным, нарушающим все границы прикосновением. Кожа Исаги была прохладной и удивительно гладкой, резко контрастируя с его собственной — горячей, шероховатой. Исаги, движимый внезапным, необъяснимым порывом, медленно, почти с задумчивым любопытством, провел кончиками пальцев по всей длине шрама, от верхнего его края у лопатки и до того места, где он терялся, растворяясь в тени у линии пояса. Он делал это неосознанно, движимый странным, жгучим желанием — понять, почувствовать, прочитать эту боль, эту историю, навсегда запечатленную на коже. И еще — его глубинное, замерзшее и одинокое «я» слепо, отчаянно тянулось к этому обжигающему, теплу, исходящему от Кайзера, искало в нем источник жизни, силы и хоть какого-то утешения. Затем Исаги медленно, почти механически поднял глаза — пустые, потухшие, наполненные лишь усталостью— и встретился взглядом с Кайзером. Тот стоял абсолютно неподвижно, затаив дыхание. Его пронзительные голубые глаза, казалось, смотрели прямо ему в душу, не моргая, с гипнотической, хищной напряженностью, с настойчивостью словно он был хищником, выслеживающего добычу и видящего каждую ее дрожь. Именно этот взгляд, холодный, всевидящий и бесконечно глубокий, наконец вывел Исаги из странного транса, вернув его к реальности. Он резко, почти что с ожогом, отдернул руку, словно прикоснувшись к раскаленному металлу, и сдавленно, нервно прокашлялся, поспешно отводя взгляд в сторону, в безопасную темноту комнаты. — Впервые просто... увидел такой шрам, — сдавленно пробормотал он, пытаясь оправдать свой нелепый, абсолютно неприличный порыв. В животе у него неприятно, предательски засосало от стыда, и по телу разлилась тягучая, тошнотворная волна раскаяния за свою несдержанность и глупость. Кайзер все это время не сводил с него своего пронзительного, тяжелого взгляда, и Исаги физически чувствовал его на себе — как прикосновение, как давление. Постояв так еще мгновение, Кайзер лишь раздраженно, почти неслышно выдохнул — выдох, в котором смешались усталость, досада и что-то еще, непонятное, — и ничего не сказал. Исаги был почти благодарен за это гнетущее, но красноречивое молчание. Он до ужаса боялся услышать очередную язвительную шутку, едкое замечание в духе «что, никогда у мужчины шрамов не видел?» или «не можешь оторваться от моей красоты, да?». Похоже, даже Кайзер, при всей его любви к провокациям, в этот раз понял — ощутил натянутую, хрупкую нить момента и понял, что любое неверное слово, любая насмешка сейчас неуместны. И, к удивлению, Исаги, Кайзер выбрал молчание. Обустраивали они свои «спальные места» в полном, давящем молчании. Кайзер расстелил грубую ткань на старом кресле, с силой взбивая старую перьевую подушку, пытаясь придать ей хоть видимость мягкости. Исаги же остался со своей, с той самой, красной, с вышитыми инициалами. Как он и предлагал, Кайзер устроился в кресле, а сам Исаги лег на пол, подстелив одеяло. Он решил, что, как хозяин, пусть и временный, должен уступить более удобное место гостю. Но когда Кайзер лег, его длинные ноги нелепо свисали с подлокотников, а в кресле он явно не помещался. Однако он никак это не прокомментировал, и Исаги тоже решил сделать вид, что ничего не замечает. Раз не жалуется — значит, все устраивает. Между ними стоял небольшой деревянный столик, на котором догорала свеча, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Ее трепещущий свет и холодный, серебристый свет луны, льющийся из окна, были их единственными источниками освещения в погрузившемся во тьму доме. Как только они оба устроились, Исаги задул свечу, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь бледными лунными лучами. Он лег на спину, уставившись в потолок, тонувший во тьме. Повисла тишина. Но это была не мирная, убаюкивающая тишина — она была гнетущей, тяжелой, звенящей. Этот дом, который был для него воплощением тепла и безопасности, теперь ощущался совершенно иначе. Стены, которые раньше казались надежной защитой, теперь давили, словно готовые в любой момент рухнуть, сломаться. Воздух был холодным и неподвижным, пахшим пылью. Снаружи доносился нескончаемый, монотонный стрекот ночных цикад, изредка прерываемый тревожным криком какой-то далекой ночной птицы. Деревянные балки над головой тихонько поскрипывали, будто дом вздыхал вместе с ним. Каждый звук, каждый шорох казался неестественно громким в этой всепоглощающей, траурной тишине. — Все еще не спишь? — его собственный голос, неуверенный и хриплый, грубо разорвал эту тишину, испугав его самого. События дня навалились на него тяжелой, неподъемной плитой, и мысль о сне казалась кощунственной. Даже под грубым шерстяным одеялом его бил озноб, по коже бегали мурашки. Единственное, что горело внутри — это тревога, тяжелый, раскаленный ком в груди, сжимавший легкие и не дававший вздохнуть. Исаги с силой сжал край одеяла в кулаке, словно пытаясь физически выдавить из себя это ощущение. Кайзер что-то невнятно прокряхтел в ответ, послышался шорох ткани — он перевернулся на скрипучем кресле. Затем он тяжело вздохнул, смирившись с тем, что спать явно не придется. — Нет, — немного хрипло ответил он. Исаги услышал, как он поправляет волосы. Кресло было низким, и одна его рука свесилась вниз, пальцы почти касались пола. — Если то, что ты говорил ранее... правда... — Исаги сделал паузу, сжимая и разжимая пальцы под одеялом. Он не знал, можно ли касаться этой темы, но помнил тот странный, лишенный насмешки взгляд Кайзера. При одном воспоминании по спине снова побежали мурашки. — Ты про родителей? — словно не дождавшись, закончил за него Кайзер. Его голос прозвучал ровно, без эмоций. Исаги лишь коротко кивнул в темноте, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. Ему было совестно за свое любопытство. — Как ты смог это пережить? — наконец выдохнул он свой главный вопрос и повернул голову, чтобы посмотреть на кресло. Оказалось, Кайзер уже лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Лунный свет выхватывал из мрака лишь очертания его лица и блеск глаз. Тот на мгновение замер, его взгляд стал тяжелым, оценивающим. Казалось, он взвешивал каждое возможное слово. — Знаешь, это довольно странно слышать подобное именно от тебя, — последнее слово он произнес с особой отчетливостью, и в них прозвучал не упрек, а скорее... горькая констатация факта. На лице Исаги тут же отразилось возмущение, но он не успел ничего сказать, потому что Кайзер продолжил, и его голос стал тише, но тверже: — У тебя есть любящие отец и мать. Да, подобная потеря — это ужасно. Но ты не один. По крайней мере, они будут с тобой, они помогут тебе пройти через это. — Эти слова стали для Исаги неожиданностью. Нет, он, конечно, не забыл о родителях и их любви. Но здесь и сейчас, в этом опустевшем доме, с его болью и холодом, он чувствовал себя абсолютно одиноким. Принять факт, что ты больше никогда не увидишь близкого человека, не услышишь его голос, не обнимешь, не сможешь делиться с ним новыми воспоминаниями... Это опустошало, выжигало душу дотла. — Так что вряд ли тебе нужны советы конкретно от меня, — Кайзер усмехнулся, но в этой усмешке не было злобы. Он поменял положение, перевернувшись на спину и положил руки за голову, демонстративно отстраняясь. — Можем ли мы просто поговорить о чем-нибудь другом, а не обо мне? — раздраженно бросил Исаги, но голос его внезапно надломился, предательски задрожал на последнем слове. Он тут же стиснул зубы, ненавидя эту слабость. Кайзер услышал это сразу. Он повернул голову на звук. — Что, неужели о мне, прекрасном, хочешь поговорить... — начал он с привычной ухмылкой, но внезапно запнулся. Ухмылка сползла с его лица, когда в бледном лунном свете он увидел, что Исаги... дрожит. Не просто ежится от холода, а мелко, часто дрожит всем телом, полностью закутавшись в одеяло с головой, словно в разгар лютой зимы. — Эй, ты чего, неужели расплакался? — попытался сказать он с натянутой усмешкой, но на лице его было одно чистое, неподдельное удивление. — Заткнись, мне просто холодно, — прошипел Исаги из-под одеяла, и это была правда. С каждой секундой ему становилось все хуже, мысли путались, тело сводило ледяной дрожью. Он уже жалел, что начал этот разговор. Кайзер скептически хмыкнул. Дрожать от «холода» посреди летней ночи? Звучало как натянутое оправдание. Но он ничего не сказал, лишь внимательно посмотрел на скомканный комок под одеялом, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на понимание. Исаги провалился в это странное, шаткое состояние. У него заложило уши, в висках стучала кровь, заглушая внешние звуки. Он даже не услышал, как Кайзер бесшумно поднялся с кресла и подошел к нему. Поэтому неожиданный, легкий пинок в бок застал его врасплох и заставил вздрогнуть. — На, — раздался сверху короткий, небрежный возглас Кайзера. Исаги с удивлением высунул голову из-под одеяла. Кайзер стоял над ним, и в следующее мгновение на него с легким шумом упало еще одно одеяло. — Мне оно все равно не нужно, — Кайзер потер затылок, разминая шею, всем своим видом изображая полное безразличие и легкую досаду, словно его отвлекли от очень важных дел. — Лето же, не замерзну. — Исаги смотрел на него снизу вверх. В лунном свете, падающем из окна, черты Кайзера проступали особенно резко. Исаги снова увидел тот самый шрам на его торсе, бледную полосу на горячей коже. И тут в его сознании будто что-то щелкнуло, как будто медленно, по частям, собирался сложный механизм, пазл. — Могу я тебя кое о чем попросить? — Исаги произнес это тихо, задумчиво, словно все еще находясь в плену своих мыслей, просто озвучивая их вслух. Кайзер удивленно посмотрел на него. Сперва на его лице появилась привычная ухмылка, но, будто вспомнив, где они и что произошло, он сдержал ее. Выражение его лица стало просто напряженным, немного раздраженным. Так как Кайзер молчал, Исаги решил продолжить, все еще глядя куда-то мимо него: — Можешь лечь рядом? — В комнате повисла такая густая тишина, что стало слышно, как где-то за стеной скребется мышь. Кайзер замер, будто превратился в статую. Его глаза расширились от чистого, немого изумления. — Лечь? — переспросил он, и в его голосе смешались неверие и полное непонимание. Они были практически незнакомцами. Не прошло и суток с момента, как они узнали имена друг друга. Кайзер мог понять отчаяние, мог понять, что под покровом ночи люди становятся уязвимее. Но настолько? Чтобы просить лечь рядом с чужаком? — Мне просто холодно, — настаивал Исаги, его голос звучал устало и искренне. — Правда, до костей пробирает. И по какой-то неведомой причине, ты чертовски теплый. — Это была лишь часть правды. Да, ему было физически холодно и плохо. Но еще больше ему нужно было ощутить, что он не один в этой кромешной тьме, в этом доме, полным старыми воспоминаниями. Кайзер, при всей своей дурашливости и любви к подколам, в критические моменты словно отключал свой «клоунский режим». Он не лез с утешениями, не давил, а просто был рядом, и эта молчаливая, неосуждающее присутствие была сейчас тем, что нужно Исаги. Ему не нужны были слова — нужна была тихая, живая поддержка. И почему-то ему казалось, что он может получить ее именно от этого странного, невыносимого человека. Исаги перевернулся на бок, спиной к Кайзеру. Ему было стыдно смотреть на него после такой просьбы. Если тот откажет, он не хотел видеть его лица. Послышались негромкие, удаляющиеся шаги. «Ну, значит, все-таки нет», — с горькой обреченностью подумал Исаги, и чувство пустоты внутри стало еще больше и холоднее. Затем его накрыла волна стыда. Кто в здравом уме предложит такое незнакомцу? Это был чистый, голый эмоциональный срыв. «Что ж, хоть не высмеял, уже спасибо», — с горькой иронией подумал он, закутываясь плотнее и закрывая глаза. И тут рядом с ним с мягким плюхом упала на пол подушка. Исаги вздрогнул и широко раскрыл глаза от неожиданности. Кайзер молча начал устраиваться рядом, расстилая ткань на которой лежал Исаги, чтобы не лежать на чистом полу. «Так он за подушкой пошел», — с нервным облегчением заключил про себя Исаги, все еще не веря, что это происходит. Он сжал край своего одеяла так, что костяшки побелели, и вытянулся в струнку, чувствуя, как все его тело напряглось до предела. Кайзер с раздраженным, громким вздохом плюхнулся на свою подушку, скрестив руки на груди. Как только он лег, их плечи слегка соприкоснулись. Через тонкую ткань рубашки Исаги тут же почувствовал исходящее от него сильное, почти обжигающее тепло. — Вот так? — Кайзер произнес это, глядя в потолок. На его лице была написана обычная, уставшая смиренность, словно он смирился с ролью живой грелки на эту ночь. Исаги лишь молча кивнул, сгорая от стыда и не решаясь произнести ни слова. Ткани и одеяла едва хватало на двоих, и Кайзер лежал вплотную к нему, бочком. К счастью, Исаги был завернут в свое одеяло, как в кокон, так что их тела соприкасались только плечами. Хоть Кайзер и не стал насмехаться, а просто молча принял просьбу, Исаги все равно готов был провалиться сквозь землю. Его злило, что этот человек видит его в таком унизительном, слабом состоянии, и он был почти уверен, что Кайзер делает это лишь из жалости. Но ладно, сегодня он позволит себе быть эгоистичным. Все равно утром они разойдутся и, скорее всего, больше никогда не увидятся. Можно пережить подобный маленький позор. Они лежали так какое-то время, и атмосфера была невероятно напряженной и неловкой. Исаги лежал на спине, застывший, как солдат на параде, стараясь не шевелиться и даже не дышать слишком громко. Все его внимание было приковано к точке соприкосновения их плеч. Он чувствовал каждое микродвижение Кайзера, слышал его ровное, глубокое дыхание, ощущал исходящее от него тепло, которое, казалось, проникало сквозь одеяло и согревало его. Абсурдность всей ситуации — он, Исаги Йоичи, лежит на полу в своем же доме рядом с полуголым, странным охотником, которого встретил лишь сегодня, — заставляла его сердце биться чаще и громче, отдаваясь в ушах навязчивым, смущающим стуком. Мысли, которые он пытался загнать подальше, снова понеслись вихрем: о бабушке, о боли, о стыде, о необъяснимом тепле этого человека и о том, что же, черт возьми, происходит и почему он чувствует себя одновременно так ужасно и... чуть менее одиноко. И эта внутренняя буря, эта невыносимая мешанина из стыда, гнева, любопытства и странного, щемящего волнения могла бы продолжаться в нем вечно, закольцовываясь в порочный круг. Но внезапно ее разорвал голос Кайзера, тихий и непривычно ровный в темноте. — Если говорить про моих родителей... — начал он, и Исаги вздрогнул всем телом, словно от прикосновения к раскаленному металлу. Кожа на его спине покрылась мурашками, а в груди что-то сжалось, заставив дыхание прерваться на полуслове. Все хаотичные мысли, все обрывки воспоминаний и страхов лопнули, как мыльные пузыри, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Ему отчаянно нужно было перестать накручивать себя, и он инстинктивно вцепился в эту ниточку — в низкий, чуть хриплый голос Кайзера, в его слова, решив сконцентрироваться только на них, на том, что происходит здесь и сейчас, в этой темноте, на расстоянии вытянутой руки. — ...Думаю, заметно, что я не местный, — Кайзер немного усмехнулся, и из его груди вырвался короткий, низкий смешок, больше похожий на горький, усталый выдох. Он переложил одну руку под голову, вторая все так же лежала на груди, и Исаги видел, как при этом движении плавно напряглись мышцы его плеча, подчеркнутые игрой лунного света и теней. — Мои родители отказались от меня. — Он сказал это не сразу, сделав небольшую, тягучую паузу, но в его тоне не было ни капли печали или горечи — лишь плоская, безжизненная констатация факта, от которой по коже Исаги снова побежали ледяные мурашки. Он медленно, почти против воли, повернул голову на подушке, чтобы смотреть на Кайзера. Шершавая ткань наволочки коснулась его щеки. Те слова, что тот бросал ранее о семье, вдруг заиграли новыми, пугающими красками, обрели зловещий, глубинный смысл. — И в самый отчаянный для меня момент меня приютил один охотник. Он посчитал, что такой, как я, идеально подойдет для охоты. — Кайзер все так же смотрел в потолок, но его взгляд был пустым и отсутствующим, словно он видел не потрескавшиеся балки, а бескрайнее, усыпанное звездами ночное небо где-то далеко за пределами этих стен. Исаги просто молчал, затаив дыхание, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с тиканьем старых часов в углу. Он все еще не мог поверить, что этот человек, эта ходячая загадка, решил приоткрыть завесу, поделиться чем-то настолько личным, настолько уязвимым и больным. — А затем я узнал... у нас это называли «истреблением». Там мои родители умерли. — Кайзер медленно, почти нехотя, повернул голову, и их взгляды снова встретились в полумраке. Исаги почувствовал, как по его щекам разливается предательский жар — ему показалось, словно он подглядывал за чем-то сокровенным, интимным, и его поймали с поличным. Ему не следовало так пристально всматриваться в его лицо, выискивать в его ровном, холодном тоне скрытые детали и боль. — Они умерли из-за волка. — Кайзер будто прочитал его мысли, и на его губах появилась та самая, знакомая, колючая и болезненная ухмылка. Исаги сглотнул ком в горле, чувствуя, как сердце заходится странной, предательской болью — смесью жалости, ужаса и чего-то еще, непонятного и тревожного. — Звучит как-то слишком расплывчато. Хочешь сказать, это является твоей причиной охоты на волков? — голос Исаги прозвучал хрипло, ему будто песок насыпали в горло. Он старался вслушиваться, как и планировал, чтобы отвлечься, но почему-то сейчас все вокруг казалось слишком интимным, слишком обжигающе личным. Его внимание обострилось до немыслимого предела, цепляясь за мельчайшие детали: легкое, почти мимолетное касание их плеч под одеялом, вызывающее вспышку тепла, животное тепло, исходящее от тела Кайзера, низкий, вибрирующий в тишине тембр его голоса; каждый его глубокий вздох, каждая усмешка, от которой по спине бежали мурашки — все это кружилось в голове у Исаги с головокружительной скоростью, словно он запутался в плотных шелковых тканях кошмара и не мог найти из них выход. И, словно завороженный, пригвожденный к полу, он не мог оторвать взгляда от Кайзера, от этого чертовски притягательного и раздражающего человека, который смотрел на него в ответ со своей наглой, всепонимающей ухмылкой. — А что? — Кайзер немного приподнялся на локте, опершись головой на руку. Теперь он снова был чуть выше, и его тень, длинная и угрожающая, накрыла Исаги, отчего тому стало душно. Хоть на его лице и играла улыбка, в этот момент она показалась Исаги натянутой, искусственной, кривой маской, скрывающей под собой что-то настоящее, темное и неуловимое. — Хочешь знать все мои потайные секреты? — он усмехнулся, и Исаги почудилось, что на секунду в его глазах, в их синей глубине, мелькнуло что-то неуловимое. Хоть в комнате и была ночь, глаза Исаги уже привыкли к темноте, а лунный свет, льющийся из окна, отбрасывал серебристые блики, выхватывая из мрака резкие черты лица Кайзера. И, то ли Исаги начинал бредить от усталости и перевозбуждения, то ли все его чувства обострились до немыслимого, почти животного предела, ему показалось, что Кайзер будто стал чуть ближе, сократив и без того минимальную дистанцию между ними. От этого почти неощутимого движения у Исаги кольнуло в груди, а по шее и ушам медленно, словно разлитая по телу густая, горячая патока, разлилось теплое, тяжелое, непонятное чувство, от которого перехватило дыхание и затуманилось сознание. — Нет, я просто... не могу понять, — выдавил он, стараясь убежать от накатывающей волны странных, пугающих ощущений, пытаясь говорить о чем-то отстраненном, что могло бы его отвлечь. Но его собственный голос прозвучал сбивчиво, неуверенно и предательски дрожал, выдавая все его внутреннее смятение. Сердце бешено колотилось где-то в горле, и Исаги не понимал, почему — от страха? От гнева? Или от чего-то еще, чего он боялся признаться даже самому себе? Пол под ними тихо, предательски скрипнул. Кайзер медленно, почти гипнотически, плавно навис над Исаги, а тот, завороженный, пригвожденный к полу, все не мог оторвать взгляда от его глаз, от этих двух синих озер, полных тайн и опасности. Они беспрерывно смотрели друг на друга, и Исаги словно задержал дыхание, чувствуя, как все его тело напряглось в немом, трепетном ожидании, в предвкушении чего-то неотвратимого. — Действительно такой забавный, — почти шепотом, обжигающе тихо произнес Кайзер, и его горячее дыхание, коснулось кожи Исаги. Взгляд Кайзера медленно, оценивающе, с хищной нежностью скользнул вниз по его лицу, остановившись где-то на уровне его шеи, на том месте, где под тонкой кожей яростно пульсировала кровь. Исаги почувствовал, как по его шее  разливается тот самый предательский жар, сжигая все мысли, все страхи дотла, оставляя лишь животное, базовое ощущение происходящего. — О чем ты? — так же тихо, срывающимся на шепот голосом, выдохнул Исаги. Его дыхание участилось, стало поверхностным и прерывистым, грудь вздымалась высоко и трепетно. Кайзер, как он делал днем, плавно, почти бесшумно приблизился к его уху, и Исаги замер, будто парализованный, каждый нерв в его теле трепетал и звенел, как натянутая струна. — Ты такой глупый иногда, аж невозможно, — в его голосе все так же звучали знакомые нотки издевки, но сейчас Исаги не мог на них реагировать, они казались ему лишь слабой защитой. Голос Кайзера казался обжигающе низким и бархатным, а его шепот, теплый и влажный, щекотал невыносимо чувствительную кожу уха, вызывая потоки мурашек по всему телу. Исаги изо всех сил вцепился пальцами в край одеяла, до белых костяшек, и уставился в потолок, хотя всем телом, каждой клеточкой, он ощущал подавляющую, магнитную близость Кайзера, его всепоглощающее тепло, его вес, его присутствие. И внезапно, совершенно неожиданно для Исаги, Кайзер опустил голову и уткнулся в его макушку, тяжело, сдавленно, почти болезненно вздохнув. От этого внезапного, интимного жеста Исаги несколько раз часто, испуганно моргнул и инстинктивно попытался выгнуться, отодвинуться, создать хоть каплю спасительного расстояния. Но свободной рукой, вторую Кайзер использовал как опору, он схватил Исаги за плечо и с железной силой прижал его обратно к полу, к жестким доскам. В этот момент голова у Исаги окончательно опустела, мысли разбежались. Его накрыла волна чистой, животной паники, смешанной с острым, пьянящим, сладким смущением, которое прокатилось по всему телу жгучим, алым румянцем. Ему казалось, он сейчас сгорит заживо, прямо здесь, на этом холодном полу, под тяжестью этого человека. Рука Кайзера на его плече больше не ощущалась как спасительный источник тепла — теперь она жгла, как раскаленный докрасна металл, и обещала оставить на коже болезненный, неизгладимый след. Кайзер еще несколько раз тяжело, прерывисто, с каким-то внутренним надрывом вздохнул, будто борясь с невидимой силой, и его хватка на плече Исаги стала еще сильнее, почти болезненной, заставляя того тихо, беспомощно зашипеть от боли и полного непонимания. — Ты же ведь говорил, что от меня пахнет как от дворняжки, — сдавленно, пытаясь хоть как-то вернуть контроль над ситуацией, найти опору в привычном подколе, проговорил Исаги. Это была отчаянная, жалкая попытка спастись, сменить тему, отгородиться шуткой. Но его голос звучал неуверенно, сбивчиво и предательски дрожал, выдавая всю его растерянность. — Блять, в этом и проблема. Заткнись, — почти что рыча, с низким, звериным рокотом в голосе, прошипел Кайзер, и его хватка стала поистине железной, несгибаемой. Он немного опустил голову, и их лбы соприкоснулись, кожи коснулась кожи. Исаги почувствовал на своих губах горячее, прерывистое, сладковато-горьковатое дыхание Кайзера. «Что?» — пронеслось в голове у Исаги, и по какой-то причине именно эти грубые, резкие слова на мгновение вернули ему призрачную ясность. Он высвободил руки из-под одеяла, ладони были влажными от пота, и попытался схватить руку Кайзера, сжимавшую его плечо, чтобы отодвинуть ее, отстроить барьер. Но это было бесполезно — его пальцы словно обхватили стальной прут, холодный и неспособный согнуться. И тут Исаги почувствовал то, чего он никак не ожидал и к чему был совершенно не готов. Что-то мягкое, невероятно теплое, покрытое коротким, шелковистым и удивительно нежным мехом, коснулось его виска. Исаги резко, почти судорожно отдернул голову, и в темноте, слабо подсвеченные лунным светом, он увидел их. У Кайзера появились уши. Не человеческие. Высокие, заостренные, подвижные, покрытые тем же цветом мехом, что и его волосы, они настороженно подрагивали, улавливая каждый его испуганный вздох, каждый стук его сердца. Волчьи уши. Глаза Исаги расширились до предела, в них отразился немой, всепоглощающий ужас перед невероятным. Ему показалось, что он окончательно сошел с ума, что кошмар зашел слишком далеко. От того, что Исаги отстранился, хватка Кайзера на мгновение ослабла, и он смог отодвинуться, буквально выползти из своего одеяльного кокона, чтобы лучше разглядеть, убедиться, что это не галлюцинация, не игра больного сознания. Все так же тяжело, прерывисто дыша, он осмотрел Кайзера. Помимо ушей, из-под одеяла выбился и лег на пол пушистый, светлый хвост, которым он нервно, неосознанно подрагивал, будто выдавая свое внутреннее напряжение. — Какого хрена? — истерично, срывающимся на визг голосом выдохнул Исаги, отползая от него, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Кайзер смотрел на него немного затуманенным, горящим в темноте неземным светом взглядом. — Ты что, гребаный оборотень? — Исаги попытался отползти дальше, подальше, создать хоть какую-то дистанцию, но Кайзер молниеносным, быстрым движением схватил его за запястья. Его пальцы сжались с такой силой, что кости затрещали, и побег оказался безнадежным, унизительным. — Бинго, — раздраженно, с низким, угрожающим рычанием в голосе, бросил Кайзер, и его глаза вспыхнули ярче. Он снова наклонился, и на этот раз уткнулся лицом в шею Исаги, в то самое место, где под тонкой кожей яростно и испуганно пульсировала жилка. Исаги зажмурился, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки, а внутри все сжимается и замирает от ужаса, смешанного с ошеломляющим потрясением. В голове у Исаги все обрывки, все странности, все нестыковки и полунамеки начали с ужасающей, неумолимой скоростью складываться в единую, чудовищную и совершенную картину. Оборотень, который притворяется охотником — это было до гениальности просто, дерзко и хитро. Кто бы мог заподозрить? Объяснялось абсолютно все: и его неумение готовить. Зачем, если можно есть мясо сырым? И звериная, потрясающая ловкость, и нечеловеческая сила, и то обостренное, сверхъестественное обоняние, и глубинное, интуитивное знание повадок волков... Похоже, тогда у костра ему просто пришлось лихорадочно выкручиваться, импровизировать, чтобы Исаги ничего не заподозрил. — Это был... ты? — голос Исаги прозвучал хрипло, до него медленно, как ледяная лавина, начала доходить чудовищная правда. Он словно приходил в себя, пробираясь сквозь густой туман шока и отрицания, и ясность мысли возвращалась к нему, холодная, резкая и беспощадная. — Это ты напал на нее? — Хоть разум и прояснялся, пытаясь анализировать, тело все еще было горячим и предательски подрагивало от близости Кайзера, от его сковывающей, властной хватки, отказываясь слушаться. Это объясняло все. Его внезапное появление в лесу, неподалеку от дома... Его странное, слишком глубокое знание об их семье... Словно он выслеживал добычу, медленно, терпеливо и методично, и в итоге напал, но не смог уйти далеко или закончить дело, потому что внезапно появился он, Исаги. Где же тогда во всех его словах, во всех историях была правда? Он специально дожидался этого момента? Сопровождал, чтобы напасть и на него? Сожрать его, как он, должно быть, сожрал его бабушку? Мысль заставила его содрогнуться. Кайзер разочарованно, с глубокой досадой вздохнул, словно его отвлекли от чего-то очень важного, какими-то мелкими, незначительными деталями. — Йоичи, тебе бы следовало больше верить моим словам, — он немного приподнялся, и его движение было плавным и полным скрытой силы. Он схватил Исаги за подбородок, грубо, почти по-хозяйски повернув его лицо к себе, заставляя встретиться взглядом. Его глаза немного светились в темноте, как два уголька. — Знаешь ли, ты сам особо не отличаешься от меня. — И почему-то именно после этих слов Исаги замер окончательно, словно его окатили ледяной водой с головы до ног. Он одновременно с ужасающей, ослепляющей ясностью понял, что имеет в виду Кайзер, и одновременно всеми силами души, всем существом отказывался в это верить, отталкивал эту чудовищную возможность. Нет, это не могло быть правдой. Это было невозможно, немыслимо. Но если сложить вместе все, что Кайзер говорил ему, все его уточняющие, зондирующие вопросы... Все складывалось в одну, сюрреалистически-чудовищную, идеально подогнанную картину. Его дедушка... был оборотнем? Мысль пронеслась в голове сумбурно, обрывками, но чем дольше он думал, тем страшнее, тем неумолимее становилась эта логическая цепь. Бабушка говорила о нем с придыханием, но крайне скупо, общими фразами. Родители почти ничего о нем не знали — ни его прошлого, ни его семьи. Сам Исаги всегда подсознательно чувствовал, что отличается от других — его повышенная, почти болезненная чувствительность в детстве, его необъяснимая, тяга к лесу, которую он всегда списывал на ностальгию и любовь к бабушке, его неумение сходиться с людьми, находить общий язык со сверстниками... А та чувствительность сошла на нет с возрастом, и он перестал обращать на это внимание, списав на взросление. Кайзер усмехнулся, словно он видел, как в глазах Исаги, как пазл, складывается страшная картина, и, казалось, получал от этого извращенное удовольствие, удовольствие охотника, наконец-то видящего понимание в глазах своей добычи. — Тебе не стоит сильно переживать. Все-таки ты не чистокровный, — произнес он почти снисходительно, и его рука, все еще сжимавшая подбородок Исаги, медленно, почти ласково поползла вниз. Его пальцы, горячие и шероховатые, провели линию по его горлу, задев кадык, заставив того сглотнуть, скользнули по выступающим ключицам и остановились на груди, точно над бешено, как птица в клетке, колотящимся сердцем Исаги. — Лишь некоторые отголоски... волчьей сущности есть. У Исаги перехватило дыхание. Он готов был поклясться, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди и разобьется о пол. И он не мог объяснить, почему — от шока? От страха? Или от чего-то другого, темного, что начало шевелиться в глубине его души, отзываясь на это прикосновение? — Например, то, как ты реагируешь на меня, — Кайзер усмехнулся, и Исаги почувствовал, как по его лицу, по шее, по груди разливается жгучий, предательский румянец. Он не мог отрицать очевидного — его тело реагировало на Кайзера с животной, дикой, неподконтрольной разуму силой, вопреки всем страхам и логике. Но он не мог понять — была ли это его истинная, потаенная сущность, вырывающаяся на свободу, или же всего лишь эффект от невыносимого стресса, адреналина и шока. — Ну а если говорить про твою бабку... — Кайзер раздраженно, резко махнул головой, и его взгляд на мгновение стал колким, острым и по-настоящему злым. — Мне на нее все равно. Она и так оставила мне знатное напоминание о себе. — Он говорил это с такой искренней, почти личной досадой, будто обвинение Исаги в ее смерти было необоснованным, слепой вспышкой гнева, бившей мимо цели и задевающей его гордость. Глаза Исаги снова расширились, а сердце будто замерло на мгновение, пропустив удар, оставив в груди ледяную пустоту. Кайзер хмуро перевел на него взгляд, будто почувствовал эту внезапную перемену, его внутреннее смятение. Его рука, лежавшая на груди Исаги, медленно, почти гипнотически поползла еще ниже, к поясу, и он начал легкими, ласковыми, но от этого еще более пугающими движениями поглаживать его бок через тонкую ткань ночной рубахи. — Что? Неужели все еще не понял? — глаза Кайзера блестели в полумраке лихорадочным, хищным, голодным блеском. Исаги медленно, завороженно, против воли перевел взгляд на его рот. Каждый раз, когда Кайзер говорил своим бархатно-низким, обволакивающим голосом, в полумраке чуть виднелись удлиненные, идеально острые клыки. Исаги почувствовал себя загнанной в угол дичью, прижатой к земле. Он замер, не в силах пошевелиться, но при этом ощущал все с невыносимой, болезненной остротой: каждую каплю пота, медленно стекающую по спине; каждое движение горячей кожи Кайзера; каждый его вздох; каждый стук сердца. Он попытался отмахнуться, убрать его руку, но Кайзер снова, с той же железной, неумолимой силой, схватил его за запястья, прижав к полу, лишая последней возможности к сопротивлению. — Знаешь, даже как-то обидно, что маленький Йоичи не помнит меня, — он снова усмехнулся, и тот факт, что Исаги все еще не сложил последние, самые главные кусочки пазла, явно забавлял и раздражал его одновременно. Словно у Кайзера все еще оставалось главное, решающее преимущество — знание, власть над истиной. И пока они снова смотрели друг другу в глаза, Исаги почувствовал, как его сознание сужается, уплотняется, возвращаясь в прошлое. Он снова почувствовал себя маленьким, восьмилетним мальчиком, стоящим на том самом крыльце, в лучах заходящего солнца. Тот же леденящий душу, парализующий страх, та же полная, детская беспомощность, то же отчаянное желание отступить, спрятаться, убежать... И тут его, как ударом, как ледяной водой, окатило внезапное, ослепляющее, ужасающее прозрение. Он задрожал всем телом, мелкой, частой дрожью. — Ты... ты должно быть издеваешься, да? — его голос дрогнул, сорвался, и он издал короткий, нервный, истеричный смешок, в котором слышались отчаяние и отрицание. Он отказывался принимать это. Он не хотел, чтобы этот день, этот кошмар, становился еще более сюрреалистичным и невыносимым с каждой секундой. Самое ужасное было в том, что он не хотел верить, потому что если это правда... то кем он был все это время? И почему человек, которому он доверял больше всего на свете, его бабушка, скрыла это от него? Ради его же безопасности? Чтобы вся семья жила в блаженном неведении —ведь так проще, спокойнее? Или она наивно надеялась, что эта правда никогда не всплывет, не коснется их? Но по жестокой, извращенной иронии судьбы он узнал ее не от того, кого любил и кому верил, а из уст того, кто когда-то, на крыльце этого самого дома, в этом самом лесу, хотел загрызть его. И сейчас ситуация не слишком отличалась от той, детской. Единственная разница — того, кто мог бы его защитить, кто всегда стоял между ним и опасностью... больше не было. И это осознание было тяжелее всего на свете, тяжелее любого страха, любой боли. На лице Кайзера расплылась улыбка — странная, не злая, а почти что... облегченная и торжествующая одновременно. — Все-таки все еще помнишь, Красная Шапочка, — прошептал он, и в его голосе не было привычной издевки. Было что-то другое — признание? Даже какая-то форма странной, извращенной благодарности за то, что память о той встрече жила не только в нем одном. Что тот шрам, который он получил тогда и который носил как клеймо, как вечное напоминание о слабости и боли, был общим. Исаги тоже хранил его в своей памяти, в самых потаенных ее уголках. От Кайзера отказались его же родители, его же стая — он был нежеланным. Он никогда не задавался вопросом «почему». Это ничего бы не изменило. Когда Кайзер, как и Исаги, был всего лишь жалким щенком, пытавшимся выжить в суровом мире. И когда он впервые увидел Исаги, маленького, сидящего на крыльце, в нем взыграл инстинкт — он должен был одолеть его, доказать свое превосходство, ведь Исаги тоже был самцом. Тогда им двигали лишь животные инстинкты, голод и жажда доминирования. Но когда он подошел ближе и увидел в его глазах чистый, немой страх — по какой-то необъяснимой причине он замешкался. И эта роковая заминка стала его ошибкой. Будь он чуть более решителен, он бы напал сразу и успел скрыться без раны, без этого вечного напоминания. Его всегда глодала эта мысль, всегда раздражала эта слабость. Поэтому издалека, после того случая, он следил за Исаги. Может, чтобы закончить начатое. А может, чтобы просто понять. И со временем он начал осознавать: Исаги, не будучи чистокровным, не мог до конца вписаться в человеческое общество. Его интересы не совпадали с другими, он почти всегда был один, проводя время с бабушкой, в лесу. И тогда Кайзер понял — в каком-то странном смысле они были похожи. Не копиями, а скорее разными сторонами одной медали. Исаги не мог завести друзей, но у него была любящая семья. Кайзер не мог завести друзей, и у него не было никого. Оба они мыслили, как одиночки, могли понимать друг друга без слов. Но их ценности, их стремления были разными. И все же их объединяло одно — глубокая, необъяснимая любовь к лесу, к дикой природе. Именно здесь, в одиночестве, они оба, каждый по-своему, чувствовали себя по-настоящему свободными и целостными. — Тебе не стоит переживать, — прошептал Кайзер, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти убаюкивающе. Он наклонился ниже, и его губы обжигающе горячими прикосновениями коснулись мочки уха Исаги. Сначала — нежное покусывание, заставляющее Исаги вздрогнуть всем телом, затем — влажное, плавное движение языка, зализывающее, успокаивающее. От этого двойственного, противоречивого ощущения — одновременно резкого и ласкового — из груди Исаги вырвался сдавленный, прерывистый вздох, больше похожий на стон. — Я действительно охочусь на волков, — продолжил Кайзер, его дыхание обжигало кожу Исаги, — но для тебя сделаю исключение. Лишь на этот раз. — Его слова прозвучали как обет, как странная, извращенная милость. И в тот же миг его уверенная рука скользнула под подол ночной сорочки Исаги. Ладонь Кайзера была обжигающе горячей, шероховатой от старых шрамов и мозолей, и ее прикосновение к нежной коже живота Исаги было подобно удару тока. Исаги резко, почти рефлекторно, вцепился пальцами в его запястье, пытаясь остановить, отодвинуть. Но его собственная хватка была слабой, предательски дрожащей. Все его тело напряглось и затряслось мелкой, частой дрожью, переполненное до краев вихрем эмоций — слепым гневом, леденящим страхом, горьким недоверием и сокрушающим разочарованием. Он был перевозбужден, горяч, его кожа пылала под каждым прикосновением. Это не было силой — это была жалкая, отчаянная попытка сопротивления, последний рубеж, который он пытался удержать. Кайзер немного удивленно отстранился, чтобы лучше разглядеть его лицо. Исаги был красный, как маков цвет, его брови гневно сведены, губы сжаты в тонкую белую полоску. Все его существо излучало напряжение и неприятие, даже несмотря на то, что его тело предательски отзывалось на каждое прикосновение. Увидев это, Кайзер смиренно, почти с пониманием выдохнул. Он, казалось, осознал — Исаги не сломать так просто. Он никогда не позволит подчинить себя, не сдастся без боя, даже когда его собственная плоть кричит и предает его. — Ха, неужели наш Йоичи... — начал он с привычной насмешкой, но не успел договорить. Исаги, движимый внезапным порывом ярости и унижения, свободной рукой резко вцепился в его светлые волосы и с силой потянул их на себя, заставляя Кайзера запрокинуть голову. Сперва на лице Кайзера мелькнуло искреннее удивление, но почти мгновенно оно сменилось широкой, довольной ухмылкой. Ему, похоже, нравилось это внезапное проявление ярости. — Ты блять, можешь хотя бы на секунду заткнуть свой гребанный рот? — прошипел Исаги, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он немного приподнялся и с силой, почти с отчаянием, уткнулся лбом в грудь Кайзера, пряча свое пылающее лицо, словно ему было невыносимо стыдно встретиться с ним взглядом. В этом жесте была и злость, и немая мольба, отчаянная попытка сохранить хоть крупицу самообладания в этом водовороте. — Все-таки можешь проявить свой характер, — не унимался Кайзер, и его ухмылка стала еще шире. Так даже лучше. Когда добыча сопротивляется... в конце, когда она все-таки сдается, это ощущается еще слаще. Он делал все это не только из желания доминировать. Глубоко внутри, в самой гнилой глубине своей души, он хотел проверить, понять — что будет, когда два одиночества, два изгоя, наконец столкнутся? Смогут ли они заполнить пустоту друг в друге? Но признаться в этом он себе не мог. Какое-то время они просто сидели так в гнетущем молчании, и единственным звуком было их тяжелое, прерывистое дыхание, смешивающееся в темноте. Грудь Исаги вздымалась высоко и часто, он пытался перевести дух, унять бешеный стук сердца в ушах, собрать разбегающиеся мысли в кучу. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох был сдавленным и напряженным. Он чувствовал каждое прикосновение между их телами — горячее тело Кайзера под его лбом, напряжение в своих собственных мышцах, дрожь, которую он не мог остановить. Затем, медленно, словно против своей воли, ведомый какой-то неведомой силой, Исаги приподнял голову. Их взгляды снова встретились в полумраке. Во взгляде Кайзера все еще читалась та же старая, надменная усмешка, но сейчас, при лунном свете, его чуть суженные глаза делали его похожим не на волка, а на хитрого, терпеливого лиса, поджидающего, когда добыча сама запутается в его сетях. И, словно в насмешку над всеми страхами Исаги, его глаза — эти чертово светло-голубые глаза, его любимый цвет — казались в этот момент до боли красивыми, пронзительными и бесконечно глубокими. По телу Исаги снова, предательски, разлился жар, заставляя его поежиться и беспомощно поерзать руками, не зная, куда их деть, как скрыть свое смятение. И словно угадав его смущение, Кайзер медленно, давая ему время осознать и принять, протянул свою руку. Его пальцы сплелись с пальцами Исаги — сильные, уверенные, обжигающе горячие. Исаги судорожно переводил взгляд то на их сплетенные руки, то обратно на лицо Кайзера, не в силах понять этот внезапный, почти нежный жест. Зачем? Почему? Но Кайзер молчал, и это молчание было громче любых слов. Оно звенело в ушах Исаги, давило на грудь, сжимало горло. Он сжал пальцы на ногах от нарастающего, невыносимого напряжения. — Ты знаешь, что ты наглухо отбитый, да? — сдавленно, с трудом выдохнул Исаги, снова хмурясь, пытаясь вернуть себе хоть тень защиты, хоть каплю привычного раздражения. Его взгляд был прикован к их сплетенным пальцам, и он видел, как его собственные пальцы мелко, предательски дрожат, выдавая все его внутреннее состояние с головой. Кайзер лишь тихо хмыкнул, и грудь его вздрогнула. — Как мило. Приму за комплимент. Его взгляд вновь скользнул к шее Исаги, и на этот раз Исаги, словно смирившись с неизбежным, слегка повернул голову, подставляя шею, все еще хмурясь, но уже без прежней силы в сопротивлении. Это было немое, покорное разрешение. Кайзер разжал пальцы и мягко положил свою руку ему на щеку, ладонь была шершавой, но прикосновение было на удивление нежным. Сам же он снова приблизился к шее Исаги и приник к ней губами. Сначала — горячее, влажное прикосновение языка, заставляющее Исаги сдавленно вздохнуть и невольно вздрогнуть. Затем — нежное покусывание, и снова успокаивающее, плавное зализывание. Каждое прикосновение было игрой на нервах — между болью и наслаждением, между страхом и желанием. Исаги боялся, что в любой момент эти ласковые укусы превратятся в смертельную хватку, что все вокруг зальется его горячей кровью. Но вместо этого внутри него рождалось странное, щемящее, непонятное чувство, которое щекотало под ребрами и заставляло сердце биться чаще. Кайзер медленно повел руку вниз. Его пальцы скользнули с щеки, легонько, почти мимоходом коснулись его нижней губы, вызвав новую волну дрожи. Затем поползли ниже — по ключицам, оставляя мурашки, по груди, где сердце бешено колотилось, по талии, заставляя мышцы живота непроизвольно напрягаться, по бедру... Исаги снова резко вцепился ему в плечо, когда рука Кайзера легла на пах, на уже явную, напряженную выпуклость. Его пальцы впились в мышцы Кайзера, будто он и правда мог упасть, потерять опору. — А... — из груди Исаги вырвался тяжелый, сдавленный вздох, больше похожий на шипение обожженного. Чувство было таким острым, таким внезапным, словно его и вправду окатили кипятком. И он почувствовал кожей, как губы Кайзера на его шее растянулись в широкой, довольной улыбке. Эта реакция явно не просто радовала его — она насыщала, удовлетворяла его какой-то глубинный, темный голод. — Да... именно так, — прошептал Кайзер, его голос был низким и густым от наслаждения. Он опустился чуть ниже, к ключицам, оставляя на коже целый ряд мелких, горячих поцелуев, каждый из которых отзывался огненной искрой где-то глубоко внутри. Исаги запрокинул голову назад, упираясь затылком в пол, и с силой прикусил нижнюю губу, пытаясь заглушить рвущийся наружу стон. Его одновременно переполняли и яростный гнев, и жгучее раздражение, и всепоглощающее, унизительное смущение. Он был в ловушке, в ловушке собственного тела и этого невыносимого, необъяснимого влечения. Из-за того, что Кайзер опустился чуть ниже, его голова оказалась практически на уровне груди Исаги. В тусклом лунном свете, пробивавшемся сквозь окно, волчьи уши Кайзера казались почти нереальными — заостренные кончики мягко подрагивали, а короткий, шелковистый мех отливал серебром. Разум Исаги был затуманен нарастающим волнением, тело горело, и им двигал внезапный, почти бессознательный порыв. Его пальцы, все еще дрожащие, сами потянулись вперед и легонько, с почти робкой нежностью, провели по краю ближайшего уха. Прикосновение было невесомым, едва ощутимым, но эффект оказался мгновенным и оглушительным. Кайзер замер, будто его ударили током. Все его тело напряглось в одну секунду, а затем он резко вздернул голову, чтобы уставиться на Исаги широко раскрытыми глазами, в которых читалась неподдельная, животная растерянность. Исаги невольно ахнул от неожиданности — не только от этой резкой реакции, но и от того, как мгновенно изменились ощущения. То место на шее, которое секунду назад обжигали губы Кайзера, теперь внезапно остыло, стало пустым и холодным, словно его лишили источника жизни. По коже побежали мурашки. На лице Кайзера появилась напряженная, вымученная усмешка. Уголки его губ подрагивали, а в глазах плескалась смесь раздражения и попытки сохранить контроль. Казалось, он изо всех сил сдерживался, чтобы не огрызнуться, не зарычать от этого неожиданного действия. — Знаешь ли... подобное... неприятно, — его голос прозвучал сдавленно, с явным усилием. Исаги, все еще находясь в полусознательном состоянии, пару раз сбивчиво вздохнул, пытаясь вернуть в легкие воздух. Его собственные пальцы покалывали от странного ощущения— мех был таким мягким, живым. — Поделом тебе, — выдохнул он, глядя на Кайзера сверху вниз, пытаясь вложить в слова хоть каплю привычного раздражения, но получилось лишь слабо и сдавленно. Но тут же его мир сузился до одной, внезапной точки. Рука Кайзера, стремительная и точная, резко сомкнулась на его члене, все еще тугом и ноющем через тонкую ткань исподнего. Исаги вздрогнул всем телом, как от удара, и из его горла вырвался внезапный, едва сдерживаемый, сдавленный стон, который он тут же попытался заглушить, прикусив губу. — Прости, не расслышал, — голос Кайзера прозвучал сладко-ядовито, с притворной невинностью. — Можешь повторить? Исаги не смог ответить. Он согнулся пополам, уткнувшись лицом в горячее, влажное от пота плечо Кайзера, пока тот через ткань начал медленно, намеренно дразняще надрачивать его член. Каждое движение ладони было выверенным, плавным и неумолимым. По телу Исаги пробежали искры, сотнями маленьких молний, прожигающие кожу и сводящие с ума. Ситуацию усугубляло то, что он был полностью погружен в Кайзера — его запах, его тепло, его твердые мышцы под щекой. Его всего обволакивало это острое, всепоглощающее, горячее ощущение, от которого не было спасения. Он словно бурлил изнутри, и этому не было конца. Он пытался дышать глубоко — вдох через нос, выдох через рот, — но это лишь сильнее разжигало огонь внутри. Дыхание срывалось, превращаясь в прерывистые, влажные вздохи прямо в кожу Кайзера. Его бесило, выводила из себя эта власть, с которой Кайзер так легко его заткнул, свел на нет все его попытки сопротивления. И тогда, движимый отчаянной, почти детской жаждой мести, Исаги впился зубами в сгиб между шеей и плечом Кайзера. Кайзер лишь сдавленно, хрипло выдохнул, но не оттолкнул его. Напротив, его рука на члене Исаги лишь ускорила движения, став более настойчивой, почти требовательной. Исаги замычал в ответ, глухо, в его плоть. Его челюсти сжались сильнее, и он почувствовал под зубами упругое сопротивление кожи, а затем — теплый, солоноватый, металлический вкус крови, хлынувший ему в рот. Вкус был холодным и острым, как лезвие, и он почему-то не отвратил, а наоборот, вскружил голову с новой, дурманящей силой. Сознание поплыло, зрение потеряло фокус, расплываясь в тумане. Он глубже вонзил зубы, уже не кусая, а почти впиваясь, и его язык, движимый новым, странным инстинктом, сам потянулся к ранке, чтобы слизать выступившие капли. «Это еще кто кого собирается сожрать?» — промелькнула у Кайзера ироничная, смутная мысль, когда он почувствовал, как Исаги, словно котенок, вылизывает кровь с его кожи. Терпение лопнуло. Кайзер не стал больше ждать. Его рука, шершавая и горячая, резко стянула с Исаги исподнее, а затем и с себя. Прохладный ночной воздух обжег кожу, но лишь на мгновение. С низким, хриплым рыком, исходящим из самой глубины груди, он прижал их обнаженные тела друг к другу. Исаги вздрогнул, ощущая всю дикую, животную реальность происходящего — грубую кожу, напряженные мышцы, твердый, горячий член Кайзера, прижатый к его бедру. Исаги глубоко, с облегчением вздохнул, когда его воспаленный, напряженный член наконец освободился от тесной ткани. Прохладный воздух коснулся кожи, но это была лишь краткая передышка. Но вместо того чтобы сразу войти в него, Кайзер замер, его хищный взгляд скользнул вниз. Одной рукой он все так же прижимал Исаги к полу, а другой уверенно обхватил их обоих — его собственный напряженный член и такой же твердый, влажный от перевозбуждения член Исаги, прижав их друг к другу. Исаги вздрогнул и резко отстранился от его предплечья, инстинктивно пытаясь увидеть, осознать происходящее. Его глаза расширились, наполнившись шоком, диким смущением. Он судорожно попытался отвести взгляд, сделать вид, что не видит этого — свою плоть, сжатую в одной руке с плотью Кайзера, эту интимную, шокирующую близость. Но не мог. Его взгляд снова и снова возвращался к этому зрелищу, заставляя кровь приливать к лицу и снова бежать по жилам огнем. А Кайзер все это время не сводил с него глаз. Он жадно, с нескрываемым наслаждением наблюдал, как на лице Исаги сменяются эмоции — как хмурятся брови, как губы разжимаются в немом изумлении, как по щекам разливается алая краска стыда, как все его тело выгибается под его прикосновениями, предательски отвечая на каждое движение. Это было поистине завораживающее зрелище — наблюдать, как этот всегда такой несгибаемый, колючий парень тает на его глазах, теряя контроль над собственным телом и разумом. — Расслабься, — голос Кайзера прозвучал низким, обжигающим шепотом прямо в самое ухо, и это было не просьбой, а властным приказом, от которого по спине Исаги побежали ледяные мурашки, смешанные с волной жара. Его пальцы, сомкнулись вокруг их возбужденных членов, прижимая их друг к другу, и он начал двигать рукой. Это было медленно, почти мучительно в начале. Шершавая, покрытая мозолями ладонь терлась о нежную, гиперчувствительную кожу, вызывая вспышки боли и наслаждения, которые заставляли Исаги непроизвольно выгибаться и издавать тихие, сдавленные стоны, которые он тут же пытался заглушить. Кайзер внимательно, с хищной сосредоточенностью следил за каждым его микродвижением, за каждой сменой выражения на его лице — за тем, как смыкаются веки, как разжимаются губы, как по щекам разливается алая краска. Его рука двигалась все увереннее, собирая влагу с их головок, используя ее как смазку, делая движения скользящими, влажными, невыносимо интенсивными. Исаги хотел что-то выкрикнуть — протест, ругательство, что угодно, — но слова застряли в его пересохшем горле комом, когда пальцы Кайзера, вымазанные в их общей, липкой смазке, резко, без предупреждения и с уверенностью, не терпящей возражений, вторглись в него. Исаги резко выгнулся, впиваясь ногтями в голую, потную спину, он пытаясь отстраниться, сбежать от этого навязчивого, растягивающего, невыносимо интимного проникновения. Но Кайзер держал его железной хваткой, не давая и сантиметра отступления, его движения внутри были точными, безжалостными и методичными — он готовил его, растягивал, заставляя тело сдаваться и открываться вопреки яростному, отчаянному сопротивлению разума. Все это время его другая рука не прекращала свою работу у их оснований, дразня и стимулируя Исаги, не давая ему опомниться, сбивая с толку волнами противоречивых ощущений. — Довольно… хватит… — выдавил наконец Исаги, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым и сдавленным от нарастающего, давящего напряжения как глубоко внутри, так и снаружи. — Еще нет, — парировал Кайзер, и в его голосе снова зазвучала знакомая, ядовитая издевка, смешанная с тяжелым, прерывистым от возбуждения дыханием. Его пальцы внутри извлекли еще больше смазки, щедро размазав ее, готовя его к неизбежному. — Ты же не сломаешься так легко, Йоичи. Я знаю.— Он продолжал свою работу с почти научной тщательностью. Пальцы скользили внутри, находя нужные точки, вызывая непроизвольные спазмы и срывающиеся с губ Исаги прерывистые стоны. Их лица были так близко, что губы почти соприкасались, ощущая друг на друге горячее дыхание, но поцелуя не было — лишь это напряженное, невыносимое ожидание. Исаги раздраженно, с надрывом стонал, его все тело ощущалось наэлектризованным, хрупким, готовым рассыпаться от каждого прикосновения, от каждого движения внутри него. Он был на грани, его член болезненно пульсировал, требуя разрядки, которая все не наступала. Кайзер не переставал смотреть на него — его взгляд был завороженным, голодным, возбужденным до предела, и Исаги чувствовал этот взгляд на себе, как физическое прикосновение. И тогда, будто в отчаянной попытке доказать, что он все еще контролирует хоть что-то, что не все идет по сценарию Кайзера, Исаги, дрожа всем телом, сам начал, едва заметно, стыдливо подаваться бедрами навстречу пальцам, насаживаясь на них глубже. И он вошел в него. Резко, без предупреждения, одним мощным, разрывающим движением, которое выбило из Исаги весь воздух и заставило мир сузиться до ослепительной, белой, обжигающей боли. Он вскрикнул — тихо, сдавленно, больше похоже на хрип, полный шока и предательства. Его пальцы впились в плечи Кайзера, пытаясь оттолкнуть эту грубую силу, но тщетно. Он был пригвожден, распят на этом полу, на этих тканях, под этим чужим телом, на этой всепоглощающей боли. Кайзер замер на мгновение, давая ему привыкнуть, его собственная спина была напряжена, как тетива лука, а на шее и ключицах проступили капли пота, блестя в лунном свете. Он наблюдал за искаженным гримасой боли и шока лицом Исаги, и в его глазах горел голодный, хищный огонь. Его свободная рука не прекращала двигаться между их тел, продолжая ласкать и стимулировать Исаги, не давая боли полностью захватить его, подменяя ее нарастающим, постыдным, предательским удовольствием. — Видишь? Не так уж и плохо, — он прошептал, наклонившись так близко, что их дыхание смешалось в одно облако, и начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо вымеряя каждый толчок, каждый раз задевая что-то глубоко внутри, от чего по телу Исаги пробегали разряды огня, искры, смешивающиеся с болью и заставляющие его вздрагивать. Исаги стиснул зубы, уставившись в потолок, пытаясь отключиться, сбежать в себя. Но Кайзер не позволял. Он наклонился еще ниже, его горячее дыхание обожгло шею Исаги, чуть ниже уха. Его рука скользнула по напряженному, влажному от пота боку Исаги, ощупывая каждый напряженный мускул, затем впилась в его бедро, с силой заставляя его шире раскрыться, принять его еще глубже. — Смотри на меня, — приказал он хрипло, почти рыча. Исаги, повинуясь не своему желанию, а его непререкаемой воле, медленно, с трудом перевел на него взгляд. Его глаза были затуманены болью и наслаждением, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Кайзер усмехнулся, довольный и торжествующий, и ускорил ритм. Его движения стали резче, жестче, каждый толчок бил точно в цель, заставляя Исаги вздрагивать и издавать сдавленные, беспомощные звуки, которые он уже не мог сдерживать. Боль начала отступать, уступая место чему-то другому — жгучему, постыдному, всепоглощающему. Волна за волной, это пекло накатывало изнутри, с каждой фрикцией Кайзера, с каждого его низкого, животного рычания прямо в его ухо. Его рука на члене Исаги работала в унисон с толчками, сжимая и скользя в том же яростном, неумолимом ритме. Исаги пытался бороться, пытался сдерживать себя, сжимал кулаки, но его тело предавало его, отвечая диким, животным откликом на каждое движение. Он сам, к своему ужасу и стыду, обхватил ногами спину Кайзера, притягивая его глубже, и этот жест был одновременно и поражением, и немым вызовом. Кайзер только громче, победно зарычал, чувствуя, как Исаги сжимается вокруг него в ответ. Его пальцы впились в бедра Исаги, оставляя на коже красные, яростные следы. — Блять, я клянусь, если ты завтра уйдешь… — Исаги немного задыхался, слова рвались наружу между резкими, выбивающими дух толчками, которые сотрясали все его существо. — …иначе что, Йоичи? — он усмехнулся, и его губы скользнули по шее Исаги, облизнули кадык, медленно поднимаясь к его подбородку, отчего Исаги дрогнул, и пальцы на его ногах судорожно сжались. — Клянусь, я найду тебя и прикончу нахер, — все еще задыхаясь и говоря это скорее на выдохе, пригрозил Исаги, пытаясь вложить в слова хоть каплю былой твердости. В этот самый момент Кайзер сменил угол, и следующий толчок пришелся точно по тому самому чувствительному, скрытому месту внутри. Исаги дико, не своим голосом вскрикнул, его тело сжалось вокруг Кайзера судорожным, обжигающе тесным спазмом, вырывая у того громкий, хриплый стон прямо в ухо. Горячее дыхание Кайзера обожгло его кожу. — Ха… Да, именно так… — его шепот был густым, словно мед, пропитанный низким, животным наслаждением. Он не сбавлял темпа, наоборот, движения стали еще более яростными, точными, будто он и правда хотел его прикончить, но совсем иным, куда более изощренным способом. Его рука на члене Исаги работала быстрее, почти яростно, безжалостно. — Ты должен закончить все именно так, как это и должно было быть— Кайзер сказал это словно какую-то клятву, обещание, вкладывая в эти слова слишком много смысла, будто он знал что его поймут. Исаги не смог сдержать вырвавшийся из самой глубины души стон. Он впился пальцами в плечо Кайзера, словно тонул в нарастающем вихре ощущений, и ему нужна была хоть какая-то опора, чтобы не слететь с катушек окончательно. Он уже не мог сдерживать себя, его тело трепетало и вздрагивало в такт этим грубым, властным толчкам. Под ладонью Кайзера он чувствовал, как его собственное наслаждение достигает критической точки, подогреваемое каждым внутренним ударом, каждой фрикцией. — Ты… гребанный ублюдок… — каждое слово он произносил с задержкой, сквозь стиснутые зубы, пытаясь загнать обратно срывающиеся стоны и сохранить последние остатки достоинства. Он прикусил губу до крови, и металлический, знакомый привкус снова заполнил его рот, смешиваясь с запахом пота, кожи и секса. И тогда волна накрыла его с головой. С тихим, сдавленным воплем, больше похожим на хриплое, отчаянное рыдание, Исаги кончил. Его тело выгнулось в немой, изогнутой дугой судороге, горячие, густые полосы влаги размазались по его животу и по руке Кайзера. Спазмы, прокатившиеся по его внутренностям, сжали Кайзера внутри с невероятной, почти болезненной силой, выжимая из него последние остатки контроля. Кайзер приблизился к его лицу, томно и тяжело дыша, его нос почти касался щеки Исаги. Он смотрел на него — на запрокинутое голову, на полуприкрытые влажные, ничего не видящие глаза, на разгоряченное, искаженное смесью наслаждения, ярости и полной капитуляции лицо. — Что ж, маленький Йоичи… — он прошептал, его губы были в сантиметре от губ Исаги, и тот чувствовал каждое его слово как обжигающее, влажное дуновение. — Тебе придется смириться с этим. Он убрал с лица Исаги влажные от пота темные волосы и нежно, почти с непонятной нежностью, поцеловал его в лоб. И этот жест, такой неожиданно мягкий и словно прощальный, — это переломило последнюю преграду внутри Исаги. Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день по его вискам, смешиваясь с потом, покатились тихие, беззвучные, отчаянные слезы. Он хотел забыться — раствориться в этих грубых, болезненных, но таких живых ощущениях, в этом чужом, но таком нужном сейчас тепле, в этих прикосновениях, которые одновременно и унижали, и возносили его. Словно это могло стать убежищем от реальности. Словно это могло длиться вечно. В порыве внезапного, слепого отчаяния, охваченный страхом, что Кайзер уйдет прямо сейчас, исчезнет с первыми лучами рассвета, как и обещал, Исаги обвил его руками, с силой притянул к себе, прижался лицом к его мокрому от пота и крови плечу. В этом жесте была не просьба, а требование, последняя, отчаянная попытка удержать, запечатать этот миг. Останься. Кайзер почувствовал это — и его последние толчки стали еще глубже, еще неистовее, почти яростными, вышибая из Исаги последние остатки сознания, стирая все мысли. С низким, победным, глубоким рыком он кончил внутри него, заполняя его пульсирующим теплом, и в этот последний момент его рука снова сжала уже сверхчувствительный, перевозбужденный член Исаги, выжимая из него последние, судорожные капли наслаждения, заставляя его снова закричать, уткнувшись лицом в его кожу. Он сам рухнул на него через мгновение, с глухим, сдавленным стоном облегчения, впиваясь зубами в шею Исаги — не кусая до крови, а просто зажимая кожу между зубов, пометив, оставив свой след. Их тяжелое, прерывистое дыхание медленно смешалось в звенящей тишине комнаты. Он не обнимал его в ответ. Но и не оттолкнул. Просто лежал, всем своим весом прижимая Исаги к полу, пока их сердца не начали биться в одном, замедлившемся ритме, а по щекам Исаги медленно высыхали соленые следы. Его рука, липкая и влажная, все так же лежала на животе Исаги, как окончательное, неоспоримое доказательство того, что произошло. И на последнем издыхании, собрав последние капли сил, Исаги поднял дрожащую, слабую руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос Кайзера, убрать ее с его лица, в последний раз увидеть его черты без этой маски насмешки. Его пальцы все еще подрагивали после пережитого оргазма, а голова была тяжелой, ватной. Кайзер медленно перевел на него взгляд, его глаза были темными, нечитаемыми, и на его губах появилась странная, уставшая улыбка. Затем он приблизился и, будто пробуя, проверяя, легонько, почти неслышно поцеловал Исаги рядом с глазом, на месте высохшей слезы. Исаги зажмурился от этого прикосновения. И, воспользовавшись этим, в очередной раз доказывая свою животную, неумолимую натуру, Кайзер медленно, плавно слизал оставшиеся слезы и снова принялся целовать его веки, щеки, уголки губ — будто извиняясь, будто стараясь успокоить, залечить невидимые раны. У Исаги не было сил оттолкнуть его или возразить — сил не осталось совсем, он едва держался на грани, чтобы не провалиться в беспамятство. Кайзер снова взял его за подбородок, мягко, но уверенно, заставляя встретиться взглядами. Исаги смотрел на Кайзера темными, пустыми, обессиленными глазами, словно в нем не осталось ничего, кроме глухой, всепоглощающей усталости. Он попытался поднять руку, чтобы схватить его руку, попытаться что-то сказать, высказать все, что копилось внутри, — но в глазах потемнело, и его сознание медленно, неотвратимо погрузилось в тягучую, манящую, беспросветную темноту. Последнее, что он запомнил, — это мимолетное, легкое, почти невесомое тепло на своих губах, словно его тихо, стараясь не разбудить, поцеловали на прощание. Именно так и закончился этот бесконечно длинный, сумбурный и переломный день. Полной, безвозвратной капитуляцией и тем, что Исаги просто вырубился, без сил, без мыслей, поверженный и опустошенный.

***

Солнечный свет, яркий и навязчивый, пробивался сквозь щели в ставнях, разбрасывая по полу пыльные золотые лучи. Один из них упал прямо на лицо Исаги, заставляя его с недовольной гримасой повернуться на другой бок, пытаясь укрыться в тени. Воздух в комнате был теплым и неподвижным, наполненным запахом старого дерева, пыли. Снаружи, из леса, доносился гомон проснувшейся жизни — переливчатые трели птиц, стрекот цикад, шелест листвы под легким ветерком. Этот привычный утренний хор, обычно такой умиротворяющий, сейчас казался назойливым и чужим, будто призывая его вернуться в реальность, которую он так отчаянно хотел забыть. Исаги медленно, с трудом продрал глаза. Веки были тяжелыми, голова — мутной и пустой, словно заполненной ватой. Он с усилием сел, простыня сползла с его торса, и он почувствовал легкую прохладу. Его взгляд блуждал по комнате, скользя по знакомым предметам — креслу, столу, потрескавшейся балке на потолке. И все, что его встретило, — это давящее, абсолютное одиночество. Как они и договаривались вчера. Как только Кайзер проснется — он уйдет. И он ушел. Выполнил свое обещание с безжалостной точностью. Но вместе с собой он забрал шум, тепло, это странное, мучительное присутствие и оставил Исаги в оглушительной, безмолвной пустоте. Исаги потянулся к шее — кожа там горела и саднила. Он рассеянно почесал ее, все еще находясь в полусонном оцепенении, не до конца осознавая. И тогда, медленно, словно старую, испорченную кинопленку, сознание начало прокручивать воспоминания прошлой ночи. Обрывки ощущений, звуков, образов — горячее дыхание на ухе, боль, смешанная с наслаждением, влажные пальцы на его коже, волчьи уши, серебрящиеся в лунном свете... Он согнулся пополам, будто получив удар под дых, и закрыл лицо руками. Пальцы впились в кожу висков, ногти болезненно врезались в кожу. Жаркая, унизительная волна стыда, гнева и полного, абсолютного смущения залила его с головы до ног, оставив после себя ледяную дрожь. Он невольно зажмурился, чувствуя, как щеки пылают, а в ушах стоит навязчивый, унизительный звон. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый, яростный рык — звук, полный бессилия и ненависти, в первую очередь, к самому себе. Он сдерживал себя из последних сил, стискивая зубы до боли, чтобы не закричать, не разразиться потоком той бессильной, уничтожающей ярости, что клокотала внутри. Он ненавидел это. Ненавидел себя за эту слабость, за эту податливость, за то, что позволил этому... этому уроду так легко его сломить, подчинить своим прихотям. Он, всегда такой собранный, всегда контролирующий каждую эмоцию, каждое слово — и вот он сейчас, дрожащий, разгоряченный, униженный до основания, пойманный в ловушку собственного тела и его предательских реакций. Он с силой поднял голову и уставился в потолок, словно ища там ответы, оправдания, хоть каплю здравого смысла в этом безумии. Но потолок молчал, как и все вокруг, свидетельствуя лишь о его полном поражении. Но даже сквозь этот ураган стыда и гнева, в самом его центре, рождалась холодная, твердая точка. Точка решимости. Что ж. По крайней мере, из всего этого ада, из этой ночи, полной боли, шока и унижения, вылупилось одно новое, железное и неоспоримое обещание. Обещание, которое Исаги намеревался выполнить. Во что бы то ни стало. Он найдет этого гребанного волка. Он выследит его, выманит из любой норы. И он лично выбьет из него все дерьмо вместе с его самодовольной, раздражающей ухмылкой. Это было обещание.