Все течёт, ничего не меняется

Сегодня целый день идёт дождь. Тяжёлые капли вырываются из темноты, бьются о стекло и резво несутся вниз, к окнам других квартир. И те, в других квартирах, такие же, как я, или нет — вы только послушайте этот гомерический гогот за стеной — хуже, намного хуже… тоже сидят и тоже глядят на дождь. А дождь всё идёт и идёт, неумолимо, из мести, а может от разочарования, топит Лондон своим рёвом. Французы ведь на их французском так и говорят: дождь плачет. Или там у глагола окончание другое? Pleut, pleure, pleuvra? А неважно. Важно вот что — мне хочется уметь как дождь. Идти. Или плакать. Или даже топить. Но ничего этого я не... Зато красиво сидеть умею. Сам по себе уже декорация. Мебель могу передвинуть. В этом же и смысл — поставить кресло в угол, чтобы оно наконец поняло, зачем оно. Вот и займусь этим. Что ещё остаётся. Драклов Лондон, зябкий и сырой. Мои предартрозо-ревматические боли с каждым днём, проведённым в её квартире, становятся всё более ревматическими и сугубо артрозными. Совсем как дедушке Абраксасу, мне скоро придётся пить всякие зелья, чтобы кисти рук сгибались в правильных местах. Он тоже в последние годы жизни по утрам не мог самостоятельно обуться, и суставы у него щёлкали замысловатыми щелчками. Правда, она говорит, что на самом деле с кистями у меня всё в порядке и я просто не умею правильно завязывать шнурки. И вообще из квартиры нужно почаще выходить, двигаться. А всё, чем я страдаю, — это ипохондрическое расстройство, что бы эта магловская ахинея ни значила. Я бурчу в ответ, мол, если уж на то пошло, то хандрить я могу и без каких-то там расстройств, а выходить из квартиры буду ещё реже. Всё дело, конечно, в несгибаемом упрямстве. Потому что никто не знает, в особенности она, каково это — быть Драко Малфоем. Кстати, нужно переставить кресло в другой угол. В том углу ему тесно. И вообще вся мебель тут стоит как-то неправильно, невыразительно. Ну Лондон, ну да. А что где-то лучше было? В Уилтшире, например, лило постоянно, от пыльцы нос чесался, и этот вечный комариный сабантуй. Но зато вóды рядом, как маман любила поговаривать. Стоунхендж тоже, место силы как-никак… Мерлин, какие ещё воды, какой Стоунхендж? На воды можно аппарировать хоть сейчас. Нет, там ведь тоже дожди — как-нибудь потом… Лучше чем-нибудь полезным заняться… Так уже поговаривает моё внутреннее “я”. Но если его послушаться, пришлось бы выйти из квартиры, а моё упрямство, как всегда, это бы не позволило. То, что отказывается сгибаться. Прямо как кисти моих рук. Нет, кресло здесь совершенно не к месту. Кресло не выдержит. А полка справится. Полка знает, как стоять, не двигаясь, и всё равно быть нужной.  А зачем, спрашивается, выходить? Утром идёшь вниз по лестнице, стука своих же туфель пугаешься, вечером возвращаешься – то же самое, только ещё соседка смотрит на тебя так, словно ты у неё украл любимые камеи. Вроде магл, а кажется, что-то обо мне слышала. Хотя, у маглов, наверное, интуиция на такие вещи. Может, взять да украсть у неё эти камеи, чтобы хоть не зря подозревала…  Да разве она одна такая? У всех не наворуешься. Книги стоят не в алфавитном порядке. Она опять их переставила и думала, что я не замечу. Ха! А может, наоборот хотела, чтобы заметил, чтобы понял намёк. Потому что даже у книг что-то меняется… А у меня? Жизнь заморозили заклятием стазиса, которое магическим образом (а каким ещё?) перестаёт действовать, когда она рядом. Как кот, я прихожу к ней в кабинет и сажусь на краешек стола погреться в этой солнечной луже нескончаемого жизнелюбия, пока она пишет свои отчёты или доклады или жалобы. Жалобы — мой любимый жанр. В такие моменты она морщится и как-то криво усмехается, а я заглядываю в пергамент через её плечо и могу подсказать какую-нибудь гадость, так чтобы их там в Министерстве укололо побольнее, и почувствовать, что я вот, посмотрите, тоже причастен. И тогда мне кажется, что мы с ней не такие уж и разные, ведь только в эти моменты она бывает как никогда близка к тому, чтобы ненавидеть кого-то на этой планете. Наверное, это моё дурное влияние. Вот так, здесь зеркало будет в самый раз.  Говорят, нет Малфоя без отражения. Снаружи долетает размытый свет уличных фонарей, и в их мягкой голубоватой дымке можно рассмотреть в зеркале замызганный халат и черты лица, отдалённо напоминающие меня. Такая белая маска с тёмными впадинами. Если бы не волосы, в этих впадинах мог бы проступать любой. Поттер, Уизли, да что уж там, даже Снейп. Ему, к слову, пошло бы быть блондином. Или мне может в чёрный перекраситься… Так значит, если отражения нет, то и Малфой исчезает? Получается, что так. Поттер смотрел бы на себя и думал “Ай да защитник, ай да Лилин сын”. Мог бы шрам свой любовно осматривать, если ему, конечно, его стигматизм позволит (это магловское словечко я запомнил после того, как Поттеру поставили диагноз магловские врачи, и теперь он всё никак не может о нём заткнуться на общих посиделках). Интересно, будь я Поттером, смог ли бы я её завоевать, если бы очень захотел. Наверное, так было бы даже легче, когда ты семь лет о человеке заботился, а не поливал помоями. А впрочем, нет, ей бы стало скучно слушать про эти его стигматы. А Уизли? Рональд который. Всё время забываю, что их в Норе пачками штампуют. Был я на их празднествах, предпочёл бы тех Уизли, что постарше. Может, они как вино или сыр, и я ещё и младшими когда-нибудь проникнусь… Но если бы я был им (фу…), смог бы я её удержать? Или я бы оказался слишком не сломанным, потому что ей нужно обязательно что-то чинить, чтобы не надоело? Нет, не могу себя поставить на его место. Чтобы от тебя просто так ничего не ожидали, да ещё и мантии чужие носить за кем-то… (только ли мантии?) Никакой эмпатии не хватит такое вообразить.  Ну и Снейп… Тут вообще без разговоров — к нему бы я и сам от себя ушёл. Слава Мерлину, что он мёртв. Извини, дядя Северус. Я исключительно из личных интересов, ты бы понял.  По коридору протопали её ботинки — она вернулась. Щель под дверью окрасилась в золотистый. Где-то в глубине квартиры что-то клацнуло, зашелестела вода из крана. А так-то всё это ерунда. Будь я кем угодно, ничего бы внутри меня в сущности не изменилось. Даже если притвориться, что чувств нет. Или если их просто не называть. Особенно если их не называть, то можно подумать, что они никогда меня не найдут. Это ведь так работает: и с Волдемортом, и с эмоциями. Я чувствую то-что-нельзя-называть. Хотя она говорит, что… Ну а если я и правда попробую? Назову их: они придут, и мы с ними поговорим по-человечески. Не могу же я вечно тут в комнате сидеть забаррикадировавшись. Просто попытаюсь называть их, как будто это не глупо. Вот так: Грусть. Ничего не приходит. Кажется, не то. Конечно, не то. Безысходность. Нет ответа. Хм, тоже не подходит.  Вина. Дверь вдруг раскрывается, и входит она, щёлкая выключателем. Моё лицо резко всплывает в зеркале, и на долю секунды кажется, что через него проходит толстая трещина. Но на самом деле трещина проходит где-то совсем в другом месте. — А ты чего в темноте сидишь?  Смотрит на меня своими усталыми глазами, греет взглядом опять. — Какой у тебя хохолок… — она подходит и слегка влажными ладонями приглаживает мои волосы, что топорщатся у висков. — Весь день тут просидел вот так? Я разворачиваю её к себе спиной и прижимаю к груди, зарываясь носом в душистые кудри. Она понимающе улыбается мне в отражении. — Ну а где мне ещё сидеть, любовь моя? — У тебя как минимум лаборатория есть, не хочешь там что-нибудь помешать или куда-то что-то добавить? — Уверена, что у тебя было «превосходно» по зельям? Я начинаю сомневаться… Она вырывается из моих объятий, чтобы взъерошить мои непослушные волосы, вернуть хохолок на место.  — Не заставляй меня называть всё, с чем ты там сейчас экспериментируешь… Берёт меня за лацканы неопрятного халата и осматривает прикрытую им белоснежную рубашку, с таким видом, словно давно знает, что прячется под всеми этими слоями, словно уже не раз очищала эту горе-луковицу.  — Собираешься куда-то? Снимаю халат и театрально откидываю его в сторону, чтобы ещё больше ей нравиться. — Тебя ждал. — Зачем? Я хмыкаю ей в шею. Будто она не знает! Заглядываю опять в зеркало через её плечо. — Ну разве мы не прекрасны? — говорю я в ответ, потому что это ведь всё объясняет. И она останется тут со мной, несмотря на то (или из-за того) что знает, какие мысли населяют мою голову каждый раз, когда она выходит из комнаты. Может быть, мы будем что-то делать, а может, будем просто лежать в кровати и говорить о той жалобе, что она отправила вчера в нужный отдел, и как сильно та кого-то уколола. Я буду смеяться над очередной нелепой историей о пустоголовом чиновнике, а она мне сочувствовать из-за очередного взорванного в лаборатории котла. И жизнь будет течь через нас, скрываясь где-то там за широкими подоконниками, унося с собой ревматизмы, кресла, камеи, стигматы и, самое главное, вину. Но вот она уйдёт утром на работу, и я опять сяду у окна, как тот самый кот, чтобы ждать свою хозяйку (хотя логичнее было бы сидеть у камина), и опять все те же мысли вынырнут в моей голове и будут топить меня своей убедительностью. Но ни за что я не отдам ни одной своей мысли — даже самой уродливой — за спокойную голову Поттера. Или Уизли. Или, Мерлин упаси, Снейпа.