Ink and Water don't mix

Жизнь. Несправедливая, порой невыносимая штука — но настолько нужная и ценная. Особенно, когда жизнь не твоя. Когда ты видишь, как дочку президента уносит зараженный паразитом культист, как последние выжившие на заправке отбиваются от толпы зомби, как ребенок превращается в монстра на руках отца — начинаешь ценить жизнь. Не свою, чужую. Леон Скотт Кеннеди всегда ставил других в приоритет, но из раза в раз был вынужден смотреть, как они умирают. Спасешь одного — погибнет десяток, а может, даже полсотни. И хорошо, если их жизнь отнял не ты. Кеннеди до сих пор помнил лицо того парня, который попался ему на пути тогда, во время подготовки в федеральные агенты. Вроде и невиновен, вроде мог и не умирать, но… Секунда замешательства, оказанное и сопротивление, и вот парень, а точнее его бездыханное тело лежит на полу и истекает еще теплой кровью. Не безвольный зараженный, а живой, мыслящий. Кто знает, может у него была девушка или даже семья, дети. А Леон его убил, хотя казалось, что этого можно было избежать. Не брать на себя роль чернил, которыми будет написана последняя глава чужой жизни. Не становиться невольным свидетелем разворачивающихся в эпилоге событий. Такие мысли посещали Леона постоянно, преследовали еще с 1998 года — кошмар в Раккун-Сити вроде закончился, но оставил после себя нерастворимый осадок. Потом — годы изнурительных тренировок и опасных заданий, а после Испания. И 1998 ворвался в мозг и душу бурей воспоминаний, стоило Аде Вонг восстать из мертвых. Аде, которая все еще носила красный и обожала высокие каблуки. Аде, которая была одним из немногих приятных воспоминаний, даже несмотря на её предательство. Аде, которая, казалось, совсем не изменилась. Как была неуловимой и загадочной обольстительницей, так и осталась. Ада Вонг не из тех, кого можно понять, заполучить и поставить на полку, пополнив свою коллекцию. Она приходит, чтобы игриво взглянуть на него, без слов обещая большее, спасти ситуацию, мир, его жизнь, а потом исчезнуть. На слишком неопределенный срок. Она, как вода, принимает любую форму и подстраивается под любые обстоятельства. Со стороны может даже показаться, что в ней нет ничего особенного. Но Кеннеди знал, что это не так. Умение скрываться, выживать и понимать — вот, что отличало ее от других. Никаких бесплодных надежд и мечтаний, только осознание жестокости этого мира. — Леон, — говорит она, отводя взгляд. Вонг сидит рядом с ним на заправленной кровати в его квартире, в неизменном красном платье. И вместо того, чтобы заниматься тем, чем обычные люди занимаются друг с другом на кровати, они сидят. Разговаривают. Она знает, о чем он думает. Они оба знают это слишком хорошо, чтобы озвучивать вслух. Этот мир полыхает, пожирается пламенем и вряд ли его спасет хоть что-то. Вряд ли хоть что-то спасет их двоих. — Ада, — он берет ее за руку, проводит большим пальцем по костяшкам. — Зачем? Она молчит, не переспрашивая, зачем «что». Потому что вопрос понятен по глазам, по настроению. Зачем мы снова встретились? И ответа нет ни у кого, даже у Ады Вонг. Эта ночь закончится, звезды потухнут в рассветном небе и придется снова учиться жить, снова расставаться и идти дальше. Не ради себя — ради других. Ради спасения чьих-то жизней. Леон знает, что Ада — не про отношения, не про свидания и не про букеты. Ада — про вишню, про кружево, каблуки и дорогой парфюм. Она будто бы создана ради того, чтобы уходить, никогда не возвращаясь. — Люди не меняются, мир тоже, — наконец-то находится она с ответом. — В этом вся истина. Никто не изменился — ни ты, ни я, ни человечество. Ты все еще тот самый полицейский, который искренне хочет спасти весь мир, или я не права? Леон знает, что права, но признать это не осмеливается. Переводит взгляд на ее губы, подкрашенные блеском со вкусом вишни — даже это не поменялось. Он кивает. — А ты, Ада? Ты тоже осталась такой же, как тогда, в 1998? Да, осталась. И каждый раз, когда они встречаются, он задает ей этот вопрос. Люди не меняются. Но Вонг очень хочется сказать нет — хотя нельзя. Признаться в том, чего вообще не должно было существовать — этих чувств. Этого гребаного осознания абсолютной обреченности. — Я не знаю, Леон, — она прижимается к нему всем телом. — Я не знаю. ____________________________________________________________________________ Когда они целуются, он чувствует на своих губах неизменный привкус вишни. Снова задумывается, но мысли заглушает происходящее. Ада кусает его за губу, а после отстраняется с игривой улыбкой. Лижет шею, оставляя бледно-красные следы от укусов. Когда она снимает свое красное платье, Кеннеди думает, что ему бы очень хотелось быть с ней — раз не в этой жизни, то хотя бы в какой-нибудь другой. Её черное кружевное белье смотрится как всегда бесподобно, как чернила на белизне листа, как пепел на выжженной земле. Она смотрит на него своими темными глазами, безмолвно просит. А он теряется на миг, думая, что она слишком прекрасна для этого поганого мира. Ада рвано дышит и выстанывает его имя, и сейчас она больше всего похожа на человека — не носит масок, не играет роль. По крайней мере, Леон на это надеется. Он берет все от этого момента — запоминает жар ее кожи, ее стоны и прилипающие к лицу волосы, выражение темных глаз. Утром она уйдет, оставив после себя лишь воспоминания и записку с отпечатком красной помады вместо подписи. И оба знают — по-другому никак. Но сейчас она с ним, лежит рядом и отдыхает, разморенная оргазмом. На шее засос, который на следующее утро она будет старательно замазывать тональным кремом. Он укутывает ее в одеяло и ложится рядом, обнимая за плечи. Ему дорога ее жизнь. Больше, чем все жизни, которые он когда-либо спасал. Ада улыбается ему и целует в уголок губ. Она знает и, наверное, чувствует что-то похожее. ____________________________________________________________________________ Рассвет разгорается, а Леон лежит на кровати и наблюдает за тем, как она собирается. Еще чуть-чуть, и она исчезнет с восходом солнца, как звезды на бескрайнем небосводе. Она тоже своего рода звезда. — Ада, — зовет ее Кеннеди, а она оборачивается, не до конца застегнув платье. — Почему люди всегда ждут, пока догорит мир, чтобы научиться любить? Любить. Неправильное слово. В нем слишком много надежды, невыполнимых обещаний и сентиментальных предрассудков. Зачем он это сказал? — Некоторым вещам лучше сгореть дотла, — отвечает она, не задумываясь. — Особенно этому миру. Чтобы потом восстать из пепла, как феникс. Леон кивает и удивляется тому, что получил от нее более или менее четкий ответ. — Я люблю тебя, Ада, — говорит на выдохе, не задумываясь о последствиях. Раскручивая барабан с одной заряженной пулей, играя в свою собственную версию русской рулетки. Она качает головой, ничего не говорит. Неправильное слово, употребленное в неправильном контексте. Накидывает пальто поверх платья и собирается уходить, оставляя поцелуй на листе бумаги, который кладет на тумбочку.       — До встречи, Кеннеди.       — До встречи, Ада Вонг. Она уходит, и Леон слышит щелчок запираемой двери. Она снова исчезла, оставив после себя шлейф дорогих духов и записку с алым вишневым поцелуем. Женщины. Но, если быть честным, Леон Скотт Кеннеди знает точно — если она жива, мир догорит красиво. А такие, как Ада Вонг всегда выживают. Не смешивают чернила с водой, пытаясь поверить в лучшее. Лучшего нет и не будет никогда. Ink and Water don’t mix.