Две

Кажется, уже близился рассвет: небо больше не было таким темным, как прежде. Немного придерживая юбку одной рукой, я осторожно пробиралась к горящему среди деревьев костру. Во второй руке у меня было ружье: нет, я не собиралась ни в кого стрелять, но нужно было все-таки заботиться о своей безопасности. Вскоре мои глаза смогли различить тело, лежащее возле костра. Оно должно было спать. По очертаниям силуэта, я предположила, что это женщина, и, приблизившись, убедилась в этом. Мне сразу стало спокойнее: женщина ничего со мной не сделает. Конечно, такая дама, как мисс Уотсон, наверно, станет кричать, визжать и, если я не убегу, сдаст меня обратно в город. Но, к счастью, такие мне встречались не часто, да и такая никогда не оказалась бы здесь одна и посреди ночи и не легла бы спать на голую землю. По своему желанию — точно нет. Я спряталась за одним из деревьев и осторожно высунула голову, чтобы получше рассмотреть нежданную гостью. Она лежала ко мне спиной, поэтому лица увидеть никак было нельзя, и я не могла узнать, кто же это. Но зато костер хорошо освещал бок женщины. Она была одета в юбку и рубашку, а на поясе было что-то повязано. Я обратила внимание на волосы незнакомки: короткие и такие кудрявые, как обычно бывают у чернокожих. Значит, появилась мысль в моей голове, это рабыня, а может и не рабыня, а вольная черная женщина (таких тоже можно встретить). Я успокоилась и больше не боялась, но все равно пересекаться с этой женщиной как-то не хотелось — ну, мало ли, что может случиться, да и кто сказал, что она здесь одна. Я медленно отвела ногу назад, желая поскорее убраться оттуда, поставила ее на землю, и — треск! — прямо под моей ступней сломалась та самая проклятая ветка, которая всегда появляется в самых ненужных местах. Я застыла на месте от ужаса, и, думаю так, в ту минуту мое лицо напоминало морду холерного больного — так мне страшно было. Женщина тоже этот треск услышала и зашевелилась. Сердце мое заколотилось как бешеное, а дыхание само собой задержалось. И вот незнакомка медленно села, помотала головой и повернулась в мою сторону. Я аж чуть не вскрикнула: это же была наша Дженни. Дженни смотрела на меня, выбежавшую из-за дерева с ружьем на перевес. Глаза ее были готовы выпасть от страха, а лицо вытянулось и будто даже побелело. Пропялившись так на меня несколько секунд, Дженни стала медленно шевелить дрожащими губами и поползла куда-то спиной. — Дженни! , — не выдержав, воскликнула я. — Да это ж я, Гекльберри. — Ах, что ты! Что ты! , — она замотала головой. — Я тебя всегда любила, всегда помогала, чем могла. Ну, зачем же, зачем же ты пришла за мной? Ну я ведь совсем, совсем ничего дурного тебе никогда не делала. И тут до меня дошло: Дженни ведь думает, что меня убили. Это было очень опрометчиво вот так выбегать на нее. Я бы тоже испугалась, наверно. Да кто угодно бы испугался. Мне стало жалко Дженни. — Слушай, это я, — кладя ружье на землю, проговорила я. — Я живая, и никто меня не убивал. А то, что в хибарке моего отца кого-то убили, так это не меня убили, и никого там не убивали. Это я все подстроила, поняла? Она до сих пор смотрела на меня неверящими глазами и мотала своей кудрявой головой. В тот момент ее волосы совсем были похожи на мочалку, а еще из них торчали сучья и листья. — Ну, можешь подойти, потрогать меня и убедиться, что я живая, и это я, — сказала я, скрестив руки на груди и ожидая, что будет делать Дженни. Она очень робко, маленькими шажочками подошла ко мне и потрогала сначала мое плечо, потом руку, спину и наконец погладила по волосам. — Действительно, — уже улыбаясь, прошептала Дженни. — Совсем живехонькая. После этого я рассказала ей мою историю, а Дженни мне — свою. В тот вечер мне пришлось узнать, что она сбежала от своей хозяйки — то есть, от сестры моей приемной матери, мисс Уотсон. Для раба побег — большой грех, укрывать беглеца для белого — грех не меньший. Однако, когда Дженни взяла с меня обещание не выдавать ее, я дала клятву и никогда ее не нарушала. Дженни была высокой чернокожей женщиной с сильными руками. Вроде бы, кто-то из ее родителей был белым, скорее всего отец, но это особо не имеет значения и ничего не меняет. Приехала в наш город она, кажется, в конце прошлого лета (ну, когда меня удочерили) вместе со своей хозяйкой мисс Уотсон, которая, как я уже говорила, приходилась сестрой моей приемной матери вдове Дуглас. И поселились они, Дженни и мисс Уотсон, с нами, так что первая из них оказалась служанкой еще и вдове, и мне. У Дженни есть муж и двое детей в тех местах, откуда она и ее хозяйка родом. То, что Дженни всегда помогала мне, это правда. Она вообще была невероятно добра к людям, особенно к детям. Бывает, накричит мисс Уотсон или любой другой взрослый, а ты придешь к Дженни, и она всегда найдет нужное слово, после которого на душе сразу легче станет. Даже не знаю, как у нее так получалось. И если нужно было что-то починить или зашить, всегда можно было попросить Дженни, и она никогда не отказывала. И если нам с Томом что-то нужно было для игры, Дженни всегда готова была это найти. Да и сама она нередко соглашалась сыграть какие-нибудь характерные роли в наших играх. В общем, после того вечера мы довольно долго прожили на острове Джексона. Было очень хорошо, ведь никого больше на острове не было, никто нас не тревожил, и еды на двоих хватало. Мне было очень радостно, что я встретила Дженни, ведь с ней уже было не так одиноко и как-то по-спокойней. Я ловила рыбу или охотилась, а Дженни собирала ягоды и готовила еду на костре. В городе почему-то было принято, что рыбалка и охота — это мужские занятия, но на острове я была как никогда рада, что, в отличие от школьных девчонок, хороша и в том, и в другом. Да, на острове Джексона было действительно хорошо, но, конечно, мы не могли жить там вечно. Нельзя было сказать, что туда точно никто никогда не заявится, поэтому нам нужен был какой-то план. У Дженни он был: она собиралась доплыть до Кейро, городка в штате Иллинойс, что находится у слияния рек Миссисипи и Огайо, а там откуда-то достать денег и купить билет на пароход, который отвезет ее прямиком на свободу. — Но где ты найдешь деньги, Джен? , — сказала я, тыкая веткой в мокрый песок. — Я могу продать лодку, — ответила она. Лицо Дженни было спокойным. Она смотрела куда-то вдаль за реку. Там виднелся город. С острова все здания в нем выглядели как статуэтки, что стоят на камине в гостиной вдовы Дуглас. Я забралась на большой булыжник, желая узнать, виден ли отсюда ее, вдовы, дом. — Упадешь, — тихо сказала Дженни. — Нет. Стоило мне это сказать, как моя нога соскользнула, и я полетела вниз и приземлилась на спину. Через несколько секунд надо мной уже нависла обеспокоенная голова Дженни: — Как я и говорила, — она подняла меня за плечи. — Ну? Как ты? Сильно ударилась? — Все в порядке, — ответила я, пока мою спину пронзала боль. — Синяк будет, но это ерунда: у меня таких сотни. Дженни села рядом со мной, хмурая и серьезная: — Я же волнуюсь за тебя. И зачем ей за меня волноваться, подумала я. Зачем и почему? Да и что со мной могло случиться. Дженни смотрела на мои грязные лодыжки, все в ссадинах и царапинах. — Ой, да стоит ли, — я громко засмеялась и вскочила на ноги. Боль уже отступила, хотя до сих пор чувствовалась. — Ты не доплывешь на этой лодке никуда, — сказала я, поставив руки на пояс. — Ну, понимаешь? Понимаешь, как далеко плыть? Она не выдержит такое расстояние. — Да? , — Дженни все сидела на том же месте и следила за мной глазами. — Откуда ж тебе понимать такие вещи. Ты же просто женщина. Эти слова любил говорить Том Сойер, а я их всего лишь повторила. Он всегда это повторял, когда мне было что-то непонятно. «Зачем же духам прислуживать какому-то дураку, который потер какое-то там кольцо или лампу, если они такие большие, как церковь?» — «Что с тобой говорить, женщина, все равно ничего не поймешь». После этого разговора я сама прочитала «Дон Кихота» и пошла сказать Тому, что, кажется, он что-то не так понял, но Сойер на все мои доводы отвечал: «Женщина! Ты ничего не понимаешь, потому что ты всего лишь женщина». Глупая, очень глупая женщина. Дженни в изумленни посмотрела меня и усмехнулась: — О, да? А откуда же ты это знаешь? , — проговорила она, скрестив руки на груди. — Иногда мне кажется, что я не такая, как все другие девчонки, — ответила я, опустив глаза. — Мне не нравится наряжаться, мне скучно от всех этих дамских штучек. Вместо этого я хочу рыбачить, лазить по деревьям и заборам, стрелять из рогатки, играть в разбойников с Томом Сойером. Так и получается, что я везде лишняя: с девчонками мне нечего делать, а мальчишки постоянно напоминают о том, что я не одна из них. — Думаю, ты никогда не давала девчонкам шанс, — Дженни наконец встала и подошла ко мне. Я напрягла мозги, изо всех сил пытаясь вспомнить, было ли такое или нет. И вспомнила: однажды в школе я пыталась подружиться с Бекки Тэтчер, пассией Тома, но та все воротила от меня нос, как от каких-то помоев, и строила из себя какую-то королеву. Подумаешь, я тоже могу нацепить на себя бантики, и разве это даст мне право вести себя так высокомерно? Подумаешь, дочка судьи, этикет она изучала. Как по мне, так все это ерунда. — Ты думаешь, что с девчонками кроме платьев и бантиков больше не о чем говорить? , — Дженни вывела меня из мыслей о Бекки. — Ну, еще о мальчиках и всяких сплетнях. Мне это тоже неинтересно. — Ну ты же сама знаешь, что это не все, о чем разговаривают женщины. — Рукоделие и плетение веночков мне тоже не нравится, — я пнула камень от тоски. — Дженни, ну почему все так? Почему я везде будто лишняя? — Я тебе говорю, что ты не права, и не все женщины такие, как ты думаешь. Большинство женщин…ну, в детстве все девочки хотят бегать и лазить везде не меньше мальчиков, — Дженни вздохнула. — Но если я буду объяснять тебе, почему они вырастают такими, ты не поймешь. Ты снова скажешь, что я ничего не понимаю, потому что я женщина, или, если не скажешь, что я женщина, то скажешь, что это потому что я негритянка. — И буду права, — проворчала я. Дженни лишь пожала плечами, будто ей совершенно все равно. Через несколько дней нам здорово повезло: из-за наводнения к берегу острова прибило плот и какой-то старый дом, хозяева которого побросали все в спешке. Там мы нашли много вещей, среди которых была женская и мужская одежда и еще много всего. И труп мужчины. Плот мы починили и привели в порядок, так что он стал вполне себе ничего для какого-нибудь дальнего путешествия. Нам захотелось узнать, что же сейчас происходит в городе, и тогда Дженни предложила мне переодеться в парня (в одежду, что мы нашли), и это показалось мне великолепной идеей. Я надела на себя хлопковую рубашку, брюки и куртку. Они были чуть-чуть мне великоваты, но это не страшно, сказала Дженни, многие дети бедняков носят одежду не по размеру. И я согласилась — мне ли не знать. Дженни завязала мне волосы и спрятала их под соломенную шляпу. — Вот так, — она улыбнулась. — И получился хорошенький молодой джентльмен. Ну, ты знаешь, как себя вести лучше меня. И я села в лодку и поплыла в сторону города. Время близилось к одиннадцати вечера, и огоньки в окнах домов медленно гасли. Оставив лодку в лесу, я пошла в сторону людей. Уверенно могу сказать, что брюки в сто раз удобней платья и юбок. Особенно когда нужно бежать или куда-то залезть. Я и раньше это знала, а теперь только убедилась. Впереди показалась старая хибарка. Подойдя к окну, я увидела женщину примерно одного возраста с нашей вдовой. Эта женщина была мне незнакома — может быть, недавно переехала. Она сидела и что-то вышивала. Я направилась прямиком к двери и постучалась в нее. — Войдите, — донесся скрипучий женский голос. И я вошла. — Садись, — женщина указала мне на табуретку напротив. — Как тебя зовут, молодой человек? Я села: — Здравствуйте, мэм, — тихо заговорила, стараясь сделать голос ниже, чтобы больше быть похожей на мальчика. — Извините, что потревожил вас так поздно. Я так рад, что вы еще не спите. Меня зовут Джордж Питерс. — Все в порядке, Джордж, — она положила свое вышивание на стол. — Как ты здесь оказался? Пытаясь придумать правдоподобную историю, я опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях: — Я жил на ферме со своим дедом. А теперь он умер, и я остался один. Но перед смертью дед сказал, что здесь живет мой дядя, его сын, и велел мне идти сюда. — Откуда же ты шел, милый? , — женщина внимательно смотрела на меня. — Я шел из Гукервилля. Я закинула ногу на ногу и постаралась успокоиться. Сердце мое грохотало так, будто сейчас выпрыгнет, а ладошки потели. — Ты, наверно, хочешь есть? , — спросила женщина. — Нет, спасибо, я не голоден. Я остановился поесть на ферме не так далеко отсюда, так что теперь я не голоден. — Ох, ну раз так, то хорошо. Женщина схватила скрученныю узлом свинцовую полоску и швырнула куда-то, заставив меня вздрогнуть. — Я, наверно, напугала тебя, — женщина потерла руку. — Эти крысы совсем обнаглели. Ну а я обычно кидаю довольно метко и попадаю, но сегодня, как раз сегодня, вывихнула руку. Она сморщилась от боли. Повернувшись, я действительно увидела забежавшую в свою норку толстую крысу. — Пожалуйста, не нужно… — Милый, не мог бы ты поднять ту штуку и положить ее на стол? — Конечно. Я выполнила ее поручение, но сесть обратно не успела. — И еще, видишь вон тот мешок с фасолью? , — женщина показала пальцем в угол хибарки. — Да-да, вон тот. Перетащи его вон туда. Да, я хочу завтра сварить суп. Мешок был довольно тяжелый, и неудивительно, что она попросила меня помочь. К счастью, я была довольно сильной. Тем временем, женщина начала рассказывать все подряд: про своих родственников, про семью, мужа, про их старый город, про мороку с переездом и про наш город. Это все мне было совершенно неинтересно, но я, конечно, слушала и поддакивала, сохраняя небольшую надежду услышать что-то дельное. Но наконец она таки добралась до меня, рассказав про убийство. — И зачем же кому-то убивать какую-то четырнадцатилетнюю девчонку, у которой в кармане вошь на аркане? , — скривив губы, спросила я. — Не все так просто, как ты думаешь, милый, — женщина продолжала потирать больную руку. — Слышал ты что-нибудь про Тома Сойера, который нашел клад в том августе? — Ну, вроде в газете писали, что такой-то такой-то нашел клад, и там денег видимо-невидимо. Слыхали. — Да, двадцать тысяч. Так вот, не он один этот клад нашел, а с этой самой Гекльберри Финн. Я постаралась сделать удивленное лицо, хотя все это было мне прекрасно известно, а так же было известно, что нашли мы не двадцать тысяч, а двенадцать. — Почему же про нее ни в одной газете не написано? — Ну, кто ж знает. Может быть, потому что девчонка, то есть точно нашел все Том, а она просто рядом была, и он по-дружески и по-джентльменски решил поделиться. — Конечно, разве девчонке хватит мозгов., — я остановила себя, заметив, как женщина сощурила глаза. — Ну вот…сложная история. Мать у Гекки Финн умерла, а отец куда-то пропал. После истории с кладом одна богатая вдова удочерила Финн. Ну и что ты думаешь? Явился отец девочки и заявил свои права на найденные ей деньги, да. Ну, когда вдова послала его, он взял да и похитил свою дочь. А потом Гекки Финн убили. Так что думай сам, кто мог с ней это сделать. — Ого, — я нарочно подняла брови, изображая удивление. — И что? Вы знаете, кто ее убил? Женщина посмотрела на меня и покачала головой, будто была очень разочарована: — Зачем, ты думаешь, я рассказала тебе все это? Нет, конечно, откуда мне знать, кто ж ее на самом деле убил, но я могу подозревать и строить предположения, правда? — Да. — Ну вот. Сначала все, конечно, подозревали старика Финна, и мне самой кажется это наиболее вероятным. Он же сам приплыл в город утром и начал верещать. Ну а потом куда-то пропал, и, конечно, стали его подозревать, даже линчевать хотели, но он об этом никогда не узнает. — Он так и не появился? — Появился, но тогда уже нашелся новый подозреваемый. Оказалось, что в ту же самую ночь, как убили Гекльберри Финн, у вдовы сбежала негритянка Дженни. Вот ее и стали подозревать. Я чуть не упала со стула: — Зачем ей это? — Я тоже не знаю, зачем, — женщина пожала плечами. — Может, чтоб ограбить — а Финнов действительно ограбили! Но мне кажется, что это полный бред. — Бред, конечно, бред, — мне тут же пришлось прикусить язык, чтобы не наговорить лишнего. — Старик Финн, когда вернулся, пошел к судье и потребовал у него денег, чтобы отправиться на поиски негритянки. — А судья что? — Судья дал ему эти деньги, но зачем — я совсем не понимаю. Вроде не дурак должен быть, раз судья. Ну, а Финн напился в тот же вечер и исчез с какой-то подозрительной компанией. Я даже не удивлена. — И что же, теперь его никто не подозревает? — Как же! Подозревает, конечно. Я подозреваю. За него награда назначена в двести долларов. Но если его никто не поймает, думаю, он поболтается год и вернется, и заберет деньги дочери. А обвинить его никто уже не сможет. Говорят, конечно, что не способен Финн даже на такое, чтоб кого-то убить, а я думаю: нет, что-то тут нечисто, нельзя ему верить. — Да, подозрительно. Женщина кинула взгляд на мои ноги, которые снова были скрещены. — Милый, не мог бы ты последить за крысами? — Да, конечно. Она передала мне свинцовую штуку и сказала, что я должна кинуть ее в крысу, когда та появится. — А за негритянку назначено триста долларов. — Мне бы такие деньги! — Конечно, никто б не отказался. Видел необитаемый остров на реке? Остров Джексона. Я задумалась: Джордж Питерс должен был подойти к городу поздним вечером, значит острова он увидеть не мог: слишком темно. — Нет, а что? — Там никто не бывает. Мне соседи сказали, что там никто не живет, и никто никогда не обитает. Именно в тот момент из своей норы высунулась крыса. Я соскочила со стула, но моя голова, видно, отказалась работать, и я замерла на цыпочках с задранной вверх рукой. Когда штука все же полетела в крысу, та уже успела убежать. Видимо, я слишком сильно переживала. Женщина внимательно посмотрела на меня, поднимающую свинцовую штуку с пола. — Так и что с островом-то, — я села на место. — Да вот, — она уставилась в темное окно. — Недавно я видела дым, идущий с острова. — Что?! , — вскрикнула я и уронила штуку на свои колени. Было довольно больно. Кажется, после этого у меня был синяк. Сердце мое забилось так, что, казалось, вырвется из груди, но я подняла свинец, положила его на стол и попыталась сделать спокойный вид. Получилось, думаю, просто ужасно. Мои ладони начали потеть. Женщина быстро взглянула на меня, но тут же снова повернулась к окну: — Вот я и думаю.думаю, а ведь наверняка та негритянка именно там и прячется, — она встала, подошла к шкафу и достала моток пряжи. — Не мог бы ты, милый…совсем забыла, как тебя зовут. Не мог бы ты напомнить? — Алекс Питерс, — я вытерла пот со лба: меня всю начало трясти. Сердце до сих пор билось, и никак не получалось вдохнуть полной грудью. Женщина нахмурилась. Кажется, я забыла, как меня зовут. — Подожди, — она подошла обратно к стулу, не сводя с меня глаз. — По-моему, ты сказал «Джордж», когда вошел. Я опустила взгляд на свои трясущиеся руки. До последнего надеялась, что она не вспомнит. — Д-да, верно, я так сказал. Я сказал «Джордж», «Джордж Питерс» я сказал. И это мое настоящее имя, но и Алекс — тоже мое настоящее имя. Меня зовут Джордж Александр Питерс — вот, в чем штука. Кто-то зовет меня Джордж, а кто-то — Алекс. — Вот как, — женщина села. — Не мог бы ты помочь мне? Я придвинула табурет и, сев на него, протянула к ней руки. Женщина стала наматывать на них пряжу, продолжая болтать о чем-то. Мой взгляд был направлен в темное окно, потому что я боялась посмотреть ей в глаза: вдруг она что-то увидит и поймет. — Слушай, — обратилась женщина ко мне. — Лучше держи свинец у себя на коленях. Вдруг крыса снова появится. Я молча кивнула, и она бросила эту штуку мне. Руки у меня были заняты, поэтому мне пришлось ловить ее коленями. Вот только я забыла, что на мне штаны, а не юбка, поэтому я раздвинула их, думая словить свинец подолом. Ничего, конечно, не получилось, и он упал на пол между моими ногами. Женщина взглянула сначала на свинец, а потом на меня. Ее брови в удивлении изогнулись, но она ничего не сказала. — Скоро вернется мой муж. Он и еще несколько мужчин отправятся на остров Джексона. — Хорошо. Я поняла, что мне нужно уйти как можно скорее. Наконец хозяйка закончила, сняла пряжу с моих рук и с улыбкой взглянула на меня: — Так как же тебя зовут по-настоящему? Я встала, готовясь бежать. — Джордж Александр Питерс. — Нет, — она покачала головой. — Какое твое настоящее имя? Салли, Эмили, Джейн, Элис или может… Готова поклясться, что в тот момент мое сердце остановилось: — Мэм! Я — мальчик! Зачем вы надо мной издеваетесь?! , — жалобно закричала я. — Успокойся, милая, что ты. Я вовсе над тобой не издеваюсь и не насмехаюсь, даже не думала, — женщина подошла ко мне ближе. — Если тебе нужна помощь, я готова тебе помочь. Если твой визит нужно сохранить в тайне, я никому не скажу, что ты была здесь, и я тебя видела. Твой отец не узнает, что ты была здесь. Просто будь со мной честна. Я сделала глубокий вдох и выдох, чтобы чуть-чуть успокоиться: — Меня зовут Мэри. Мэри Уильямс. Женщина поморщилась, но ничего не сказала. — Мне нужно идти, мне нужно идти к своему дяде, — я побежала к двери, но женщина схватила меня за запястье. — Подожди минутку, я дам тебе хлеба в дорогу. И действительно она принесла булку хлеба. — Спасибо, спасибо, — протараторила я, прижимая ее к груди. — И еще, — женщина положила руки на мои плечи. — Будь осторожна. В мире много опасных людей. Просто. Береги себя. И если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти, да? Найди миссис Джудит Лофтес, и она всегда будет готова тебе помочь, милая. То ее грустное выражение лица в тот момент навсегда впечаталось в мою память, и его, наверно, никогда не стереть. После этого я видела Джудит Лофтес всего пару раз за всю жизнь, но вспоминала о ней куда чаще. Оба раза, когда мы случайно виделись, она улыбалась мне. И хоть я никогда не решалась к ней подойти, мне было понятно, что миссис Лофтес знала, кто я, и зачем я приходила к ней в ту ночь. Мне было лишь непонятно, как она это выяснила. В ту ночь мы с Дженни успели покинуть остров Джексона, уплыв на плоту, и теперь нашим единстенным домом стала Миссисипи. Как и хотела Дженни, мы отправились в сторону Кейро. Плыли ночью, а днем отдыхали. На рассвете мне удавалось стащить фрукты и другую еду из ближайших деревень, и, в общем, мы не голодали. На реке было довольно спокойно, хоть, конечно, и не обходилось без происшествий. Так, однажды мое любопытство завело нас с Дженни на тонущий пароход с грабителями. Мы почти застряли там, но нам повезло найти лодку преступников и уплыть на ней, прихватив с собой все их добро. Мне было жаль грабителей, и я даже попыталась их спасти, но ничего не получилось. Среди всякого полезного награбленного барахла мы нашли книги о разных европейских монархах и прочих важных людях. — Да-а, будь я так же богата, — протянула Дженни, растянувшись на плоту. — Я бы и себя выкупила, и всю свою семью. — Будь бы ты также богата, тебе бы не пришлось никого выкупать, — я захлопнула книгу. — Если бы ты была королевой или кем-то вроде того, ты бы сама была себе хозяйка да еще купила б себе тысячу рабов. — Да, думаю, верно. Только я б не стала никого покупать. — Это почему же? Откуда ты знаешь? — А зачем мне прислуга? Я все сама умею, и мне это вовсе не нужно. Да и кто я такая, чтобы владеть людьми? Разве я чем-то лучше них? — Ну, ты, настоящая ты — нет, но если бы ты была королевой, то да, ты была бы лучше них. Дженни приподнялась и, опершись на локоть, взглянула на меня: — Чем? , — ее глаза сузились. — Наверно, тем, что ты бы родилась в королевской семье и была бы образованная и богатая. — Белые дети не рождаются сразу образованными, но у них с рождения есть шанс такими стать. Я молча смотрела на нее и не знала, что ответить. — У нас его нет. Нам даже научиться читать…сложно, — Дженни обратно легла и направила свой взгляд на звездное небо. — А деньги…деньги и всякий негодяй может заработать. Вот скажи, Гекки, Крот Брэдиш богат? — Ну, может не так, как вдова, но богат, богаче многих будет. Крот Брэдиш — это работорговец из нашего города, и его никто никогда не любил, потому что работорговцев обычно не любят. Да он и сам был так себе человек. — И что же он? Какой-то хороший человек или особо умен? — Нет. — Ну вот. Значит деньги ничего не решают. Образование — это я понимаю, это хоть сколько имеет смысл, хотя тоже самое. Скажи, мистер Доббинс — образованный человек? — Ну, раз учитель в школе, то образованный. — Я еще никогда не видела кого-то, кто бы так жестоко относился к детям. Мне до сих пор не было понятно, о чем это она. — Скажи, Гекки, а что эти короли делают? Откуда у них деньги? — Да ничего не делают, — я легла рядом с ней. — Они у них просто есть, от родителей достались. Ну, еще забирают у своих подданных. — Забирают у своих подданных деньги? Это еще зачем? — Ну, просто так. Так надо, понимаешь? Дженни возмущенно нахмурилась: — Нет. Это же просто грабеж. — Ну нет, это не грабеж. Это так нужно. Разве ты не понимаешь? — Нет, не понимаю. Дженни иногда была просто до тошноты упрямая и совсем не хотела вникать в мои слова. Тогда мне оставалось только сдаться и закрыть свой рот. — Слушай, Гекки, расскажи мне еще что-нибудь про этих королей, — она почесала подбородок. — Что-нибудь такое. Про Соломона расскажи. Я только его и знаю. — Царь Соломон? У него был гарем. Знаешь, что это такое? , — спросила я. — Нет. — Это дом для его жен. У него было несколько сотен жен, тысячи жен. — И зачем? Зачем ему столько жен? — Я не знаю. — Это глупо. И это странно, — Дженни фыркнула, скрестив руки на груди. Я лишь пожала плечами, потому что сама ничего не понимала. — Кто эти женщины? Кто захочет стать сотой женой? — Не знаю, Дженни, не знаю. Я бы не захотела. Только я не думаю, что их кто-то спрашивал. Царь Соломон мог все что угодно сделать со своими подданными. Он сам решал, кого казнить, помиловать, а кого взять себе в жены. И ему было все равно, чего эти люди хотят. — Тогда все понятно. Может он платил деньги родителям девушек? — Не знаю, Дженни. — Да, видно он действительно был чертовски богат, раз у него хватало денег кормить такую ораву. — Конечно, Дженни. — И детей, наверно, у него было много. — Может быть. — Знаешь, я начинаю что-то понимать, — Дженни села и серьезно посмотрела на меня сверху. — Что ты начинаешь понимать? — Соломону нужны были жены, чтобы показать всем, что он лучше и богаче их. Как белые люди в нашем городе покупают дорогие вещи, так и он брал себе жен. Понимаешь? Много белых людей могут позволить себе рабов, еще больше могут позволить себе дорогие вещи. Но он — царь, ему нужно показать, что он лучше них. Он решил сделать это таким способом. Меня начало тошнить. — В конце концов, и для многих белых мужчин жена — показатель его выского положения в обществе. Дженни замолчала. Она до сих пор была недовольна и сердита. Мне стало не по себе: меня бы точно никто не взял в жены, чтобы продемонстрировать высокий социальный статус. Я и не хотела быть такой женой, но мне было очень страшно остаться одной и быть ненужной. У меня совсем не было желания выйти замуж и стать женой, но мне очень хотелось быть любимой. — Дженни, в жены берут только для этого? , — спросила я. Глаза Дженни расширились, и она замотала головой: — Нет, конечно, нет. Разные могут быть причины. И любовь тоже, иногда. Я вышла замуж по любви, — она опустила взгляд, и ее голос стал тихим. — По большой, очень большой любви. — Если я захочу когда-нибудь выйти замуж, то хочу, чтобы это было по любви. — О, Гекльберри, — Дженни взяла меня за руку. — Когда ты станешь взрослой девушкой, ты встретишь доброго, умного, сильного и храброго мужчину, который полюбит тебя, потому что ты это заслуживаешь. Мне как-то не очень верилось: — Правда? — Конечно, правда. — Главное, чтобы он не был как мой отец. Дженни открыла рот, желая что-то сказать, но не смогла. — Не пил и не бил меня. Хоть моей матери не было в живых уже довольно давно, я очень хорошо помнила, как мой отец лупил ее. Да что там, совсем недавно он и меня бил до крови. Мне бы очень не хотелось, чтобы мой муж вел себя так же. — Да… — Дженни вздохнула и закивала.- Мне очень жаль. Я решила больше не вспоминать про отца. — Том Сойер прошлым летом сказал, что если у него ничего не получится с Бекки, он женится на мне. — Да? — Да. Иногда мне хочется послать этого Тома Сойера к черту, хоть я и люблю его как своего друга. Было глупо отрицать, что Том пользовался огромной популярностью у девочек из нашего города. Он был (и есть) красив, управлял всеми играми, знал кучу интересных историй и пользовался уважением средм сверстников. Ну просто идеальный парень. Том это прекрасно понимал и не стыдился пользоваться. На постоянной основе у него была эта самая Бекки Тэтчер, но она не мешала ему гулять и целоваться с другими девчонками. Со мной Том не целовался, а я вообще ни с кем не целовалась. Мне бы, конечно, хотелось стать его «невестой» (кому бы не хотелось?), но тогда я бы для него стала лишь одной из всех этих девчонок. Лучше уж буду Тому другом, но зато буду особенной и единственной. — Том Сойер…занимательный паренек, — протянула Дженни. — Он хороший, — я улыбнулась. — Я скучаю по Тому и нашим с ним приключениям. — Понимаю. — Я всегда так хотела ему понравиться. Чтобы он начал меня уважать, — что-то в моей груди сжалось. — Вроде бы он говорил, что я его лучший друг, но довольно часто было так, что я не чувствовала себя частью компании или чувстовала, что ко мне не относились как к равной. Дженни кивнула: — Я помню. В моей памяти сразу всплыла наша шайка разбойников, точнее, «Шайка Тома Сойера». Ночью я, Том и некоторые мальчишки нашего города собрались в пещере Мак-Дугала, чтобы принести клятву. Сойер торжественно прочитал все правила. Каждый член шайки нашел, что наш атаман — то есть Том — составил первоклассную клятву. А потом Бен Роджерс спросил: — Скажи, Том, а разве разбойник может быть девчонкой? Том немного опешил от такого вопроса и покачал головой: — Нет, в книгах я не читал ничего о разбойниках-женщинах. Бен и все остальные покосились на меня, вызвав волну встревоженных мурашек на моей спине. — Что тогда здесь делает Гек Финн? Она ведь девчонка, значит не может быть разбойником, — медленно произнес Роджерс. «Девчонка». В какой-то момент меня начало тошнить от этого слова: оно никогда не предвещало ничего хорошего. Мальчики использовали его для разных целей, но все они были направлены против меня (и других девчонок, иногда мальчиков). С помощью этого слова можно управлять людьми. Просто скажите «Ну что ты трусишь как девчонка?», и я уже не смогу не пойти в проклятый, полностью заполненный привидениями дом, ведь мне так нужно всем доказать, что я не являюсь «девчонкой». Наверно, это очень глупо, ведь мальчиком мне, на самом деле, никогда быть не хотелось. В общем, я не любила это слово и, услышав его, напряглась еще больше. — Ну.да, — пробормотал растерянный Том. — Значит мы не можем принять ее в шайку, верно? — Почему? , — возмущенно воскликнула я, и мой звонкий голос прокатился по стенам пещеры. Мальчики зашипели на меня: действительно слегка забылась. Понимаете, в пещерах лучше вести себя тихо для собственного же блага. — Потому что ты девчонка! Глупая, — сердито проворчал Джонни Миллер. — И что? , — я скрестила руки на груди, готовясь обороняться. — А то, Гекки, деточка моя, что девчонка не может быть разбойником. Женщины не нападают на проезжающие дилижансы и не грабят их. Скажи ей, Том, что это против правил, — Бен ухмыльнулся. Он всегда меня недолюбливал, поэтому я даже не удивилась таким словам. Мои глаза пробежались по мальчикам и, не найдя нигде поддержки, остановились на Томе. Он заметно нервничал и кусал губы. — Ну.да, это против правил, — промямлил Сойер. В моей груди что-то оборвалось. Это ощущалось как чертово предательство! Когда-то Том обещал, что мы с ним всегда будем друзьями, но, кажется, друзья не должны так поступать. Мои глаза наполнились слезами. — Ну давай, поплачь, поплачь, — Бен закатил глаза. Я попыталась сдержать слезы, но не смогла, и они ручьем потекли по моему лицу. Том побледнел, а другие мальчики начали хихикать. — Разбойники не плачут по любому поводу, — добавил Джонни Миллер. — Но ты же девчонка, тебе простительно. Том нервно кусал губы, а мне становилась все хуже и хуже. Я начала захлебываться от своих слез. В конце концов, Сойер не выдержал и, подойдя, обнял меня: — Шш, ну, чего ты? Мы обязательно что-то придумаем, — прошептал он. — Ты правда думаешь, что я бы выгнал тебя из своей шайки? — Я не знаю. Том принялся вытирать слезы с моих щек: — Успокаивайся, все хорошо. После этого он принялся усердно думать, как же решить мой «вопрос», пока все остальные мальчики смотрели на нас с раздражением, которое ничуть не пытались скрыть. — Я знаю, — наконец заговорил Том. — Мы можем представить, что она не девочка. Мы никому не будем говорить, что она девочка, и никто не узнает. Мальчишки посмотрели на него с непониманием. — Но ведь от этого она не перестанет быть девчонкой! Можно представить, что листья на деревьях растут синие, но от этого они синими не станут, и каждому дураку с первого взгляда будет ясно, что они зеленые, а не красные. Разве что слепого можно обмануть. — Я тут атаман или ты, Бен Роджерс? , — Том пригрозил ему кулаком. — Не тебе решать, кого я приму в свою шайку, а кого нет. Бен сердито сплюнул, но больше ничего не говорил. Я тоже больше ничего не говорила и не плакала, но не прекращала думать: почему же женщины не могут быть разбойниками? Это так меня волновало и злило, что я пошла да и спросила об этом мисс Уотсон. И зря. Она наорала на меня, сказав, что воспитанной леди стоит больше сидеть за уроками, а не морочить людям голову такими дурацкими вопросами. Ну а я дурацкого ничего в этом не видела. Но позже мне все-таки удалось выяснить из книг кое-что: в прошлом существовали пиратки, носившие мужское платье. Да и вообще женщины, притворявшиеся мужчинами, служили в армии или совершали разбой или еще что-то. Потом я решила поговорить об этом с вдовой, и она сказала, что такие женщины, наверняка, и сейчас есть. Наверно, я стану одной из них. Ну, в общем, наше с Дженни плавание продолжалось, и произошло еще куча всего. Я, наверно, должна рассказать ту историю с кровной враждой, хоть она очень неприятная, и мне бы очень хотелось ее навсегда забыть. Ну, в общем, началось все с того, что наш плот разломило на две части, потому что на него наехал пароход. Почему и как это случилось — не так важно. Мы обе спаслись, но друг друга потеряли — все произошло так быстро, а ночь была такая темная, просто глаз выколи. Я вылезла на кентуккский берег и набрела на огромное богатое поместье — правда, даже у нашей вдовы дом поменьше. Оно принадлежало аристократическому семейству Грэнджерфордов. Они были людьми довольно милыми, но с некоторыми (не очень существенными для меня) странностями — об этом позже. Меня встретила целая стая сторожевых псов со страшным лаем и визгом. Не то, чтобы я этого не ожидала, как раз наоборот — мне было прекрасно известно, что таким домам нужна охрана, и здесь она, скорее всего, тоже есть, но все-таки собакам удалось ввести меня в ступор. Я остановилась, глядя на крыльцо. Через пару минут открылось темное окно на первом этаже, послышался крик, а после из этого самого окна что-то полетело и упало недалеко от меня. Собаки отступили, а я все еще не могла сдвинуться с места. — Кто идет?! , — из окна послышался грозный мужской голос. — Я. Мне нужно было время, чтобы подумать, как же мне стоит представиться. Свое имя я называть не собиралась, нужно было просто решить, какого пола мне стоит быть. На деле это было не так-то просто. На мне до сих пор было надето мужское платье, потому что свое — женское — я оставила на острове Джексона, и другой одежды у меня не было. С одной стороны, хозяева дома, возможно, будут относиться к девочке добрее, а с другой стороны, кто знает, что у них в головах, а с девчонками чаще происходят плохие вещи. Ну, непростая задачка. Математические задачи, что я решала в школе, конечно, хорошо ломали мой мозг, но эта с ними никак не сравнится. — Кто — я?! , — зарычал голос. — Уж не Шепердсон?! Я приняла решение: — Нет, Джордж Джексон, сэр, — крикнула в ответ. — А про Шепердсонов я отроду не слыхал. — Сколько лет тебе, Джордж Джексон? — Я совсем еще мальчик, сэр. Мне двенадцать. — Ты один? — Да. — Нет рядом никого из Шепердсонов? — Нет, не слыхал прежде такой фамилии. Потом повисла мертвая тишина. Даже собаки не шевелились, и единственное, что я слышала, было моим же дыханием. Затем за дверью послышались шорохи. — Ну, Джордж Джексон, подходи медленно. Если с тобой кто-то есть, пусть останется там, где стоит и не двигается. Подойди и просунь голову в дверь. Ну, я подошла к двери просунула и голову, а там несколько пар глаз и два дула ружья, и все это направлено на меня. На полу стояла свечка, тускло освещавшая коридор. Было жутко, я и вправду подумала, что меня застрелят. Ну, к счастью, ничего такого не случилось. Через несколько секунд хозяева опустили ружья. — Нет в нем ничего шепердсоновского, — сказал стоявший неподалеку старик. — Проходи, Джордж Джексон. Я зашла в дом, а Грэнджерфорды продолжали меня рассматривать. Тут нужно кое-что добавить: о своем возрасте я, конечно, соврала, потому что мне четырнадцать, а не двенадцать, но штука вот в чем: я притворяюсь мальчиком, а в четырнадцать лет у многих мальчиков ломается голос. Это значит, что мне нужно было бы делать свой голос ниже и постоянно следить за этим, что было бы очень трудно. Ну и, конечно, вы думаете: «Ну как можно быть такими слепыми и тупыми, чтобы не понять, что перед вам стоит девочка?». В отличие от некоторых своих сверстниц, у меня очень даже мальчишеское телосложение, поэтому единственное, что меня выдает, это мои длинные волосы. Но некоторые мужчины тоже носят длинные волосы, так что это ничего страшного. В дверях показался мальчик моего возраста в пижаме и с винтовкой наперевес. Волосы его были растрепаны, и сам он выглядел сонным: — А что Шепердсоны уже ушли? — Их тут и не было, Бак, — ответил молодой человек с ружьем. — В следующий раз я обязательно застрелю кого-то из Шепердсонов! , — Бак не особо-то слушал своего брата. Он скорей разговаривал со своим оружием. — Бак! , — прикрикнул старик, по всей видимости, отец. — А! , — мальчик повернулся к нам лицом и наконец заметил меня. — О, привет! А ты кто такой? — Джордж Джексон, — ответила я. — Я плыл со своей семьей на пароходе и выпал за борт. — Боже ты мой! , — воскликнула старушка, мать. — Бедняжка! Ты, наверно, совсем замерз. — Немного. — И ушибся. — Нет, я в порядке, — я успокоила ее. — Но мне бы поесть. — Джек! , — закричала старушка, и на ее зов пришел сонный негр. — Нагрей воды и приготовь свежую одежду для нашего гостя. Ее слова прошибли меня насквозь. Как же я могла не предугадать такое. Нужно было срочно выпутываться: — Нет, нет, я не буду мыться, — затараторила я. — Просто дайте мне сухую одежду, и я сам переоденусь. Хозяева смотрели на меня в недоумении и упрашивали принять ванну, но в конце концов сдались, и все вышло по-моему. Я высохла, переоделась в дорогущее мужское платье, и мы сели ужинать. Ужин был менее богат, чем обычно принято у Грэнджерфордов, потому что было уж очень поздно, но как же это было вкусно. За едой я рассказала, как же Джордж Джексон попал на пароход, и как он жил до него. После мы наконец пошли спать. Я была очень счастлива, потому что устала как собака. Когда все улеглись, и в доме стало тихо, Бак пробрался ко мне в спальню. Было очень темно, и у меня никак не получалось рассмотреть его лицо. — У тебя когда-нибудь были друзья? , — слишком бодро для такой поздней ночи спросил Бак. — Да, конечно, были, — шепотом ответила я. Перел моими глазами появилось лицо Дженни. Что же с ней теперь? Жива ли она? А потом в моей памяти появился Том Сойер. Я скучала по нему. — О, — протянул Бак. — Ого. На мою кровать упало что-то тяжелое. — Я всегда мечтал о том, чтобы у меня был друг, с которым можно было бы охотиться или запускать воздушного змея, или собирать кораблики. — Ну, я надеюсь, что мы подружимся. На следующий день мы с Баком отправились на охоту. У него было отличное ружье, с которым он здорово управлялся. Мне вдова и мисс Уотсон не разрешали иметь ружье, хотя мне очень хотелось его купить. Мы пробирались сквозь кусты, когда до наших ушей донесся звук топота лошадиных копыт. Бак упал на землю и потянул меня за собой. Вскоре мы увидели и самих наездников. Это были мужчины, а один из них — молодой и статный красавец. Это был Гарви Шепердсон. — Так и знал, — шепнул мне на ухо Бак. — Кто это? , — спросила я. — Такой красивый. Грэнджерфорд очень странно на меня посмотрел: — Это Шепердсон. — О, один из тех…? — Да, из тех самых Шепердсонов. Все это для меня было очень странно и непонятно. За что они так не любили этих Шепердсонов и почему так боялись? — А что. — Заткнись! Я закрыла рот, так и не спросив. Бак прицелился и нажал на спусковой крючок, но промахнулся, и пуля задела лишь шляпу Гарви. Мы не стали дожидаться, когда он погонится за нами, и пустились наутек. Тогда в моей голове уже начало складываться что-то неприятное. Мы добежали до дома все вспотевшие. — Зачем ты это сделал? , — воскликнула я. — Ты мог убить его! Бак очень серьезно посмотрел на меня. — Ты хотел его убить? — Да, — он вытер пот со лба и, присев на пень, положил ружье на землю. — Да, я хотел его убить. По моей спине пробежали мурашки. Несколько секунд простояв в ступоре, я села на землю и уставилась на Бака. — За что? , — у меня наконец нашлись слова. — За то, что у нас с Шепердсонами кровная вражда, — ответил он. — Это еще что такое? , — я никогда о таком не слышала. — Ну, это значит, что моя семья враждует с семьей Шепердсонов. И каждый Грэнджерфорд должен убить хотя бы одного Шепердсона или сам быть убитым, — объяснил Бак, поднимаясь на ноги с очень важным видом. Я так ничего и не поняла: — И зачем это, Бак? — Ну ты и пень, конечно, — он поднял свое ружье и махнул рукой. — Пойдем домой. Ты что не знаешь, что такое кровная вражда? Я встала на ноги: — Сказал же, что не знаю. — Да, да. Мы пошли дальше, переступая через ветки. — Так вот, однажды кто-то подал на кого-то в суд, а тот, кто этот суд проиграл, убил того, кто выиграл, а его брат отомстил и убил первого, а брат первого отомстил. — Все, я понял, — мне не хотелось это слушать. — А из-за чего суд был? — Откуда мне знать, — ответил Бак. — Может, папа знает, но я не знаю. — Но зачем тебе это? И всем остальным зачем убивать друг друга, если никто даже не помнит, из-за чего все это началось? — Так надо, понимаешь? , — он скривил губы. — Каждый человек благородного происхождения должен уметь постоять за свою семью. — Но зачем убивать друг друга? — Месть, понимаешь? Я поняла, что это бесполезно, и решила больше ничего не спрашивать. Главное, что я сразу поняла, — мне не нужно в это вмешиваться. — Я хотел спросить, — сказал Бак. — а почему у тебя такие длинные волосы? — Эээ. Мне не приходило ничего толкого в голову: — Ну, я с такими родился. — Почему ты их не отрежешь? Разве это удобно? — Ну, меня устраивает. Я ему не соврала, потому что у меня действительно, сколько себя помню, всегда были длинные волосы. После этого разговора я отправилась посидеть в тенечке в саду и сняла куртку с обувью, потому что жара стояла страшная, и вся моя одежда насквозь промокла от пота. В саду сладко пахло цветами, а из окон кухни доносился аромат вкусной свежеприготовленной еды. На ветке пела птичка. Я очень люблю птиц и вообще всякую живность. В общем, было славно. Внезапно я почувствовала, что на мою ногу что-то село: это была маленькая божья коровка. Она поползла вверх по моей ноге, но я перехватила ее, и насекомое оказалось на моей ладони. Божья коровка, как и все ее сестры, была совсем крошечная. Маленькое существо, неприносящее никому зла. Если кто-то ее намеренно убьет, это будет самое жестокое и бессмысленное убийство. Но разве убивать человека не так же бессмысленно и жестоко? Почему же люди так бесчеловечны? Скоро настало время обеда. Еды было много, она была свежая и очень вкусная. Я сразу же накинулась на нее, потому что аппетит у меня разыгрался зверский. Через несколько минут моя голова поднялась, и мой взгляд задержался на сидящих напротив Шарлотте и Софии, сестрах Бака. Они были такие милые, красивые, элегантные и женственные. Они были идеальны во всем, и я прекрасно знала, что мне такой никогда не стать. Даже ели София и Шарлотта как-то по-особому изящно, отрезая ножичком маленькие кусочки, кладя их в рот вилочкой и тщательно, но тихо пережевывая. Съели они совсем мало, будто у них желудки не больше кармашка. У меня пропал аппетит. Когда я жила в доме вдовы, мисс Уотсон всегда ругалась на меня из-за того, как я ем. Она говорила, что юная леди должна есть аккуратно и не так много. И вообще, объедаться — удел бедняков. Я забыла об этом, пока жила с отцом и находилась на плоту с Дженни, но, увидев Софию и Шарлотту, снова вспомнила, и мне стало тошно. Больше не получалось засунуть в себя ни кусочка еды. Я решила просто сидеть, пялясь в тарелку, но скоро это заметила миссис Грэнджерфорд: — Джордж, милый, все в порядке? Почему ты не ешь? — Все в порядке. — Почему же ты не ешь? — Я уже наелся. Такая жара, аппетита нет совсем. После обеда я ушла в свою комнату и, сев на кровать, начала все это обдумывать. Что со мной на самом деле не так, и почему я не могу быть такой же, как все? Будут ли меня любить такой? От мыслей меня отвлек скрип двери: это был Бак. Он тихо подошел ко мне и сел рядом: — У тебя все хорошо? Мама обеспокоена, просила спросить. Да и я, честно признаться, волнуюсь. — Да, все хорошо, — тихо ответила я. — Джордж, я хотел позвать тебя на речку, когда жара спадет, — Бак улыбнулся и взял меня за руку. — Да, конечно, почему бы и нет. Относился бы он ко мне по-другому, если бы знал, кто я на самом деле? — А все-таки, Джордж, что у тебя случилось? Я вздохнула: — Ничего, Бак, ничего. Все в порядке. Бак мне не особо поверил. Мне бы хотелось поговорить об этом с кем-нибудь, но точно не с ним: он все равно ничего не поймет. Была бы со мной Дженни. Мне стало еще тоскливей: я до сих пор не знала, что с ней. Прошло два дня. Все шло довольно ровно. Мы с Баком каждый день как-то развлекались. В общем, мне у Грэнджерфордов жилось неплохо. Все обходились со мной хорошо и ласково. Беспокоилась я только о Дженни. И вот, после обеда ко мне подошел мой раб Джек и позвал на болото смотреть змей. Это было странно, но я все-таки пошла за ним. Что еще за змеи такие? Мы дошли до болота, и Джек оставил меня — «дальше сам». Я пошла сквозь заросли, на которые он указал, и вскоре увидела знакомую женскую спину: — Дженни! , — полушепотом воскликнула я. Она повернулась, и ее лицо растянулось в широчайшей улыбке. Дженни побежала ко мне, вытянув руки вперед. Я чуть не плакала от счастья. — Гекки, я так волновалась, я так скучала, — она обняла меня так сильно, что сдавила мне всю грудную клетку. — Дженни, я так рада видеть тебя, — я уткнулась лицом в ее грудь. Как хорошо было почувствовать тело Дженни, ее запах, увидеть ее. Она здесь, она настоящая, она живая. — Я так переживала, что с тобой что-то случится, — Дженни погладила меня по макушке. — Гекки, я слышала, как ты звала меня в ту ночь, но не могла откликнуться, потому что уж очень боялась. Ты уж прости меня. А потом твой голос исчез, а ночь была такая темная, что совсем ничего нельзя увидеть, и я думала, что снова потеряла тебя. Я так перепугалась. — Не надо извиняться, Джен, — сказала я. — Тебе нужно быть осторожной. Правильно сделала, что не откликнулась. Я тоже здорово перепугалась, когда потеряла тебя. Но главное, что мы обе живы и здоровы. И мы наконец нашли друг друга. — Да, это очень хорошо. Мне Джек рассказал все о том, как ты там живешь у этой семьи…как их там… Грейнджеры? — Грэнджерфорды. — Да, они самые. Сказал, что у тебя все хорошо. — Да, так и есть. Грэнджерфорды славные. У меня появился друг — Бак, он младший в семье. — Да, про это мне тоже рассказали. — Скажи, Джен, а как ты с ним познакомилась? Ну, с Джеком. — На следующий день, как мы потерялись, я пошла искать наш плот. Ну и нашла его, а знаешь, кого еще нашла? Негров твоих этих Грейнджеров. Они хотели разобрать наш плот. — Какой плот? Разве он не потонул? — Нет, его здорово потрепало, но вынесло на берег, так что он в целости и сохраности. Надо лишь чуть-чуть подлатать. Джек пообещал помочь. — Это хорошо. Ну так и что дальше? — Ну вот, я с ними разговорилась и так узнала, что ты у этих Грейнджеров. А они мне теперь еду таскают, да и вообще помогают со всем. Это было очень приятно слышать. — Как же это здорово, Джен, — сказала я, улыбаясь. — А знаешь, этот Джек довольно умный парень. Знает, как сделать все аккуратно, чтобы не вызвать подозрений, да еще самому выйти сухим из воды. — Да, — Дженни закивала. — это славный малый. Хорошо, что все так хорошо сложилось. Но, Гекки, нам нельзя здесь оставаться. — Я знаю. — Я передам тебе через Джека, когда плот будет починен, и мы сможем отправиться в путь. Я снова обняла ее. Никогда еще мне не приходилось испытывать столько нежности к другому человеку. — Джен, Дженни, я так скучала. — Я тоже скучала по тебе, Гекки. Мне кажется, мы проболтали около двух часов, и я бы ни за что не ушла от Дженни, если бы это не было необходимо. В доме Грэнджерфордов меня уже потеряли. Я убедила их, что со мной все в порядке, и я просто задремал в лесу под деревом. Прошла неделя. Наступило воскресенье. То, что я сейчас буду описывать, произошло после того, как мы сходили в церковь. Я, ничего не подозревая, шла по коридору в свою, то есть гостевую, спальню, когда меня окликнула София: — Джордж, не мог бы ты зайти ко мне? Мне нужна твоя маленькая помощь, — голос у нее был такой нежный, как она сама, и улыбалась она уж очень сладко. Ну я и зашла. — Милый, — говорит София и берет меня за руку. — Я забыла в церкви свое Евангелие, на нашей скамейке. Не мог бы ты принести его? — Да, конечно, почему бы и нет. Она крепко обняла меня и поцеловала в макушку: — Спасибо, Джордж, — а потом чуть отпрянула и приложила палец к губам. — Только шш, никому. — Хорошо. Я отправилась в церковь. На скамейке Грэнджерфордов действительно лежало Евангелие. Когда я подняла его в руки, из него вылетела записка «Сегодня в 3». Сколько раз после проклинала себя за то, что не обратила на нее внимание. Мне следовало отнести ее мистеру Грэнджерфорду и доложить о странном поведении Софии, но что я сделала? Ничего. Я вложила записку обратно в Евангелие, отнесла его Софии и пообещала молчать. О том, что из этого вышло, мне рассказывать не хочется, но придется. Я проснулась поздно и сразу заметила, что в доме как-то подозрительно тихо. Я спустилась вниз: никого. В столовой меня встретил Джек. — Привет, Джек, — сказала я. — А где все? Лицо у него было очень мрачное и серое. Сразу стало понятно, что что-то не так. — Мисс София сбежала ночью с молодым Шепердсоном, — ответил Джек. У меня получилось только ахнуть. Я сразу вспомнила ту записку и поняла, в чем дело. Мне аж стало тошно: — И? — Все поехали за ними, а вас не хотели будить, — объяснил Джек. — Вы, наверно, голодны? — Джек, какая тут еда! Скажи мне, куда все уехали? — В сторону реки. На том берегу находится церковь. Я больше не стала ни о чем распрашивать и сразу побежала туда. В общем, то, что произошло потом, до сих пор не отпускает меня. Будто это было вчера. В тот день были убиты все мужчины из семьи Грэнджерфордов: Бак, его отец, его братья. Когда все закончилось, я кое-как вытащила тела Бака и его двоюродного брата на берег. Как же это было жутко. Мои руки тряслись от ужаса. — Бак, я врала тебе, — тихо сказала я. — Я должна признаться тебе: я не Джордж Джексон. Я даже не мальчик. Я — девочка. Меня зовут Гекки, Гекльберри Финн. Прости, что не сказала об этом раньше. Прости. В ту же ночь мы с Дженни покинули это место. Я рассказала ей обо всем, что произошло с Баком и его семьей. — Люди бывают очень жестоки друг к другу, — задумчиво произнесла Дженни. — Если белые господа так жестоки к другим белым господам, то чего ждать нам, рабам? — Не знаю. Джен, а почему люди так жестоки? — Кто знает. Может, природа такая. Как одна голова и два глаза. — Я не хочу быть такой, Дженни. Она посмотрела на меня очень серьезно: — Так не будь, — сказала Дженни. — Ты уже не такая, как они, если так подумать. — О чем ты? Потому что я такого простого происхождения и ничего не понимаю в этих богатых финтифлюшках. — Я тебе уже говорила, что все эти финтифлюшки не имеют значения. И то, кто тебя родил, тоже не имеет значения. — В чем тогда штука? — В твоем выборе. Я не поняла ее, поэтому ничего не сказала. — У тебя есть сердце, чтобы чувствовать, и голова, чтобы думать, — Дженни улыбнулась. — Делать выбор они должны вместе. И от того, какой выбор ты сделаешь, и зависит то, кто ты. Это всегда выбор, а не что-то, что дается с рождения. У нее было очень доброе лицо. Когда смотришь на лицо Дженни, кажется, будто оно светится, как солнышко. Не знаю, как это объяснить, но это именно так. Вскоре я уснула. Мне снились Бак, Том Сойер, Дженни. Это был не очень приятный сон, но это неважно. Проснулась я от того, что услышала всхлипывания. Они доносились снаружи шалаша, а я спала внутри. Дженни плакала. На самом деле, она часто плакала, когда думала, что я сплю. Мне было тяжело это слышать, и еще тяжелей знать, что я не могу ничего изменить. Дженни плакала, потому что скучала по своей семье. Ее муж и двое детей остались в тех местах, где она жила с мисс Уотсон. Вылезши из шалаша, я села рядом и обняла Дженни. Она вздрогнула и вытерла слезы. — Шш, все в порядке, Джен, — прошептала я. — Я понимаю тебя. Дженни несколько секунд смотрела на меня с недоумением. — Ты не хотела, чтобы я видела, как ты плачешь, — сказала я, и она кивнула. — Все в порядке. Не нужно скрывать это от меня. Дженни отвернулась. — Если тебе нужно рассказать что-то, расскажи. Ты же всегда выслушиваешь меня. И она начала говорить. Про мужа, про детей. Про то, как она любит их, про то, как было тяжело расставаться с ними. И все это время Дженни плакала. Я обнимала ее, и на мои глаза тоже наворачивались слезы. Дженни — черная, но своих детей она любит не меньше, а то и больше, чем всякая белая женщина. У нее есть чувства. Я поняла, что чем бы черные не отличались от белых, а чувствуют они точно так же. Так же любят, так же дружат, так же боятся, так же радуются. Им так же больно. Я никогда не думала об этом, потому что никто не считал чувства черных чем-то важным. Дженни не просто черная женщина, она — моя подруга. Тогда я еще не до конца это понимала, но теперь точно знаю. Вдруг мне в голову пришла идея. Я оторвала пуговицу от своей куртки и вложила ее руку Дженни: — Знаешь, если мы когда-нибудь снова потеряемся, сохрани ее. И когда тебе станет плохо, возьми ее и вспомни обо мне. Может, станет лучше, потому что ты будешь знать, как я тебя люблю. Она сжала эту несчастную пуговицу в своей руке и посмотрела на меня полными слез глазами. И улыбнулась. Ничья улыбка никогда не радовала меня так, как улыбка Дженни в тот момент.