Сон в венах

Войд никогда не любил покой. На самом деле, в его голове тишина всегда превращалась в неумолчный звон, в мучительную тревогу, в мельтешение лишних мыслей, от которых невозможно было укрыться. Поэтому он привычно держал дом в шуме: по типу документов, раскиданных на столе, бесконечные записи, тихо тикающий старый будильник в углу комнаты. Но сегодня этот шум казался слишком пустым. Он не заполнял тишину, а лишь подчеркивал её.

Ведь Винса не было уже несколько часов...

Сначала Войд пытался не думать об этом. Ну, мало ли, задержался, загулял, может быть, снова засел в мастерской или ушёл бродить по улицам в поисках вдохновения. Но стрелка на часах с каждой минутой подталкивала его к неприятным мыслям. В груди нарастало чувство, похожее на вязкую тревогу, и Инспектор поймал себя на том, что каждый скрип за окном заставляет его подниматься и всматриваться в давящую темноту...

Это ведь не первый раз. И, к сожалению, не второй.

Он прекрасно знал, что у Винса есть привычки, с которыми тот не может справиться. Знал и ненавидел это знание, ведь сколько бы он ни пытался его отговаривать, ни говорил о последствиях, слова упирались в будто стену. И в то же время, когда он видел Винса в этом состоянии, в его груди всё равно разливался страх. Не злость, не раздражение. Именно страх... Он вздохнул и облокотился на спинку кресла, стараясь успокоить свой пыл. Однако в голове снова и снова прокручивалось "как же так получилось?" Когда именно он позволил себе оказаться втянутым в эту странную историю "отношений", что слишком быстро переросла во что-то большее, чем "просто"? Это началось так тихо, что Войд даже не сразу понял. Они тогда проводили слишком много времени вместе: ликвидации, отчёты, вопросы по работе, редкие минуты передышки, которые почему-то тоже неизменно проходили рядом. Винс всегда смеялся чуть громче, чем позволяла обстановка, и слишком легко касался плеча, когда хотел подбодрить. А Войд, хоть и пытался сохранять вид невозмутимого и строгого Инспектора, ловил себя на том, что начинает ждать этих моментов. Ему даже, в какой-то степени... нравится? Первая "ошибка" произошла вечером, когда они задержались в участке. Усталые, но не спешащие расходиться, они сидели над картами и списками, и Войд заметил, как Кавински просто задремал, уронив голову на стол. Растрёпанные волосы, оранжевые очки, что скатились на нос, ровное и спокойное дыхание, и в тот момент он ощутил что-то странное... желание не разбудить его, не прервать эту минуту. Вместо этого он просто подложил под его голову своё тёмное пальто. Тогда всё и началось. На следующий день Винс отшутился, но благодарил слишком серьёзно, глядя ему в глаза чуть дольше обычного и нужного. И вот так, незаметно, они оба переступили ту тонкую грань, между делом, между привычкой и чем-то куда более личным. Никаких признаний не было, но однажды всё сложилось само собой, взгляд, задержавшийся необычайно долгим, рука, которая скользнула по холодной щеке, и короткое, тихое касание губ, будто случайное, а потом чувство, словно так и должно быть. Только это «должно быть» приходилось тщательно скрывать. И всё же, теперь, сидя в тёмной гостиной и слушая, как сердце колотится всё громче, Войд понимал, что в этой скрытности тоже есть цена. Он привык держать маску суровости, но когда Винс исчезал, маска едва-ли не трескалась на микроскопичные кусочки. Дверь хлопнула. Войд резко поднялся со своего кресла. В прихожей послышались неуверенные, тихие шаги, и уже по этому звуку он понял, что его одно из худших предчувствий сбылось. — Винс? — голос дрогнул, но он быстро заставил его прозвучать твёрдо. Ответа не было. Только шуршание ботинок и тихий смешок, слишком пустой, чтобы быть настоящим. Когда Войд вышел в коридор, он увидел его... Растрёпанные волосы, расстёгнутая куртка, под которой футболка выглядела так, будто на ней спали несколько дней подряд. И глаза. Зрачки были расширены до такой степени, что казалось, будто они перекрывали красный зрачок. — Блять, Винс, — выдохнул инспектор, чувствуя, как внутри всё сжимается, — ты снова… — Ой, ну… не начинай, ладно? — Винс поднял взгляд и попытался улыбнуться, но получилось как-то жалко. — "Не начинай"? — Войд почти зашипел, сузив аметистовые глаза. — Тебя не было больше пяти часов чем обычно! Я чуть с ума не сошёл, думая, где тебя носит! Он схватил его за руку, помогая удержаться на ногах. Наблюдатель качнулся, но всё же позволил себя вести в гостиную. И это бесило ещё сильнее. Потому что он не сопротивлялся, не отшучивался, а просто плыл за ним как за течением, с какой-то покорностью, которая резала по и так больному сердцу. Они добрались до дивана. Войд аккуратно усадил его, а сам сел на колени перед ним, кладя руки на колени Кавински, пытаясь совладать с гневом. — Зачем ты это делаешь? — голос его был низким и хриплым, — скажи мне хоть одну причину, Винс. — Да просто… — тот пожал плечами, слова были сбивчивыми, — просто легче так, понимаешь? Тишина в голове, расслабиться помогает, всё уходит, все проблемы… — Уходит? А ты видел себя со стороны? Это не "уходит", это буквально разрушает тебя, каждую твою частичку тела, и это заставляет меня волноваться злиться. Он говорил и понимал, что за злостью скрывается нечто куда более страшное. Он боялся. Боялся проснуться однажды и не дождаться его возвращения. Боялся, что однажды этот дом останется пустым, без его любимых прикосновений или же дерзких подколов… — Ты как всегда, Инспектор. Всё правильно, всё по закону. А я… — Винс отвернулся. Его плечи дрожали, то ли от смеха, то ли от сдержанных слов, — я просто не умею по-другому. Эти слова прозвучали так тихо, что Войд почти их не расслышал. И именно поэтому они ударили сильнее всего. Он хотел разозлиться ещё больше, хотел встряхнуть его и заставить пообещать, что это больше не повторится. Но вместо этого он протянул руку и осторожно коснулся его пальцев. — Ты жалок, Винс, но все равно бросай это дело, — сказал он тихо, прикрывая глаза, — пойми это хотя бы раз, я же хочу позаботиться о твоём здоровье. Между ними повисла пауза. Долгая, тягучая, почти невыносимая. Винс не отнял руку, но и не ответил. Только сидел, с опущенными плечами, и тень улыбки мелькнула на его лице. Улыбки такой горькой, что Войд невольно сжал его ладонь сильнее. Он не сказал больше ни слова. Всё, что хотелось, слишком тяжело было выразить. А в комнате снова воцарилась тишина... та самая, от которой он так боялся убежать. Только теперь она была общей. — Прости, Войд, — усмехнулся тот, ели заметно уголками губ, поднимая голову. С чего это Винс первым извиняется? Да и из-за чего... Странно как-то, — могу ли я как-нибудь поднять твоё настроение? — Чем ты хочешь поднять его? Бросить наркотики? — Не-не, не то... Там, к примеру, ртом? — красноглазый медленно опустил взгляд на ширинку штанов брюнета, однако быстро возвращая обратно и поддаваясь головой вперёд, останавливаясь на расстоянии пары сантиметров, не намериваясь подвинуться ближе и не целует, а лишь ждёт, когда тот даст разрешение, ну или же сам начнёт. Секунда тянулась мучительно долго, слишком много сомнений, слишком мало смелости. Но всё-таки губы встретились, сначала нерешительно, как лёгкое касание, словно это было случайностью. Тепло чужих губ оказалось почти обжигающим. Он задержался лишь на миг дольше, чем позволяла осторожность, но этого оказалось достаточно, чтобы сердце ухнуло вниз. Поцелуй не углублялся, наоборот, в нём было больше сдержанности, чем страсти. И, отстранившись, Кавински быстро поменял их местами, чтобы Войд сидел на диване, а блондин сидел на коленях. Непослушные руки сразу же принялись расстёгивать ширинку штанов брюнета, стягивая вместе с ними боксёры. Перед лицом наркомана выступил полу-вставший член. Тёплая ладонь обвила орган, медленно передвигаясь вверх-вниз, сводя с ума чёрновласного мужчину. Язык проводил, проходил с низу-вверх по каждой выпуклой венке, доходя до уретры и играясь с ней. Блондин улыбнулся уголком губ, не отводя взгляда, словно читал все его мысли и сомнения. Он двигался медленно, намеренно, растягивая каждую секунду, чтобы его любовник ощутил всё, но при этом не терял контроля. Каждое движение казалось почти невесомым, но одновременно погружало глубже и глубже в странное, однако такое сладкое напряжение. Войд сжал зубы, стараясь удержаться, но невозможно было забыть тепло рук, умело ласкающие его член, медленно облизывая. Мир будто остановился, только приглушённые вздохи, дыхание. — Дыши давай… — прошептал Кавински, голос тихий, но в нём была железная уверенность, — только предстоит мне просто поласкать тебя ниже, как ты сразу становишься таким податливым, где твоя строгость, Войд? Эти слова были якорем, удерживающим Войда от полного погружения в хаос ощущений. Но якорь не мешал наслаждению, наоборот, каждый звук, каждое движение становились только ярче. Войд чувствовал, как сердце бьётся всё быстрее, а разум одновременно пытается сопротивляться и сдаваться. Винсу стало скучно ничего не делать, поэтому он резко взял в рот наполовину, начиная двигать головой, не спеша, позволяя растянуть момент. Войд выгибался навстречу, руки цеплялись за диван, а хотя хотелось запустить пальцы в мягкие волосы, а что ему, в целом, мешает это сделать? Холодная ладонь легла на блондинистые локоны, слегка сжимая их, дабы предупреждая, что нужно ускориться, иначе он сам возьмёт на себя инициативу. Это было схоже на детскую игру, но игру, где правила придумывались на ходу, и никто не хотел останавливаться. Инспектор не мог понять, где заканчивается его терпение и начинается желание. Все мысли смешались в одно – это мгновение, эта близость, этот невероятный приток теплоты рта механика и напряжения. Дрожь пробегала по всему телу, и казалось, что каждая клетка вибрирует от ожидания. И вот, когда казалось, что он вот-вот потеряет контроль, Кавински позволил себе последний шаг, давая полностью контроль темпом старшему. Ждать долго не пришлось. Войд начал сразу со среднего темпа, сильно хватая за волосы, не беспокоясь о боли. Возможно, в глубине души он бы хоть чуть-чуть позаботился о нём, но не сейчас точно. Движения становились с каждой секундой всё чаще и интенсивнее, решительнее. Инспектор старался не растворяться в этом ощущении, в тепле, в прикосновениях, в невидимых цепях, что связывали их обоих. — Вот так... — выдохнул брюнет, уже почти потеряв голос, — ...хоть что-то ты умеешь. Блондин словно наслаждался каждой реакцией Войда, каждым вздохом, каждым нервным подергиванием. Всё происходящее казалось едва уловимым, но одновременно невероятно интенсивным. Ему будто нравилось дразнить Инспектора, специально проводя зубами по члену, заставляя того рвано выдохнуть, крепче стискивая волосы массивной рукой. Войд почти достиг своего пика, дыхание стало рваным, резким, но в то же время таким развратным. Кавински буквально прижимали к паху, не давая отстраниться, лишь судорожно вздыхать да давиться. Инспектору только нравилось это чувство, когда кто-то зависел от него. От одной лишь мысли, что если оставить красногоглазого в этой позе ещё хотя бы на секунд 7, то он задохнётся, он кончил. Рот Кавински наполнился вязкой белой жидкостью, что медленно стекала по его уголкам рта и капала на собственные джинсы. Вытащив изо рта Винса свой половой орган, Войд прикрыл глаза, позволяя своему телу расслабиться, чувствуя, как его тело постепенно успокаивается, но семя, которое было во рту Винса, было уже давно проглочено. — …Я прощён? — прищурившись пробормотал блондин, улыбаясь сквозь рваное дыхание. — Возможно, — тихо ответил мужчина, уголок губ дёрнулся в насмешливой улыбке. Комната наполнилась тишиной, лишь звуки их дыхания и лёгких шорохов движения одежды нарушали её. Но тишина была не пугающей, а насыщенной, наполненной послевкусием того, что только что произошло. Каждый момент растягивался, заставляя сердце Войда биться всё быстрее, а разум медленно возвращался из состояния полного погружения. — Ты слишком быстрый, — с трудом прошептал Кавински, едва слышно. — Быстро значит лучше, — ответил Инспектор, и в голосе его звучало нечто, что заставляло механика вздрогнуть снова, — лучше чувствуешь… — снова улыбка, и эта улыбка была строгой, как будто сдержанность. Винс понял, что готов повторять это снова и снова, хоть по миллиону раз в день! Откуда у него вообще появилась зависимость минета? Кто знает... Может, во всём виноват Войд? Возможно, всё возможно... Брюнет схватил бедного блондина за подбородок и слегка поднял лицо вверх, не давая отвести зор. Во взгляде не читалась мягкость, лишь сдержанность, почти что приказ без слов. Губы снова сплелись в умопомрачительном танце. Поцелуй оказался таким же строгим, точным, уверенным, но не грубым. Он не позволял вольности, только аккуратное давление губ партнёра, словно проверка на выдержку. В этом не было ни спешки, ни нежности, лишь ощущение сдержанности и силы, с которой он удерживал себя и момент. Мужчины наконец отстранились друг от друга, оставляя за собой тонкую нить слюны, всё ещё ощущая себя в каждом движении. Войд прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Тело ещё было в неком трансе, как и разум, который пытался прийти в себя, ловя остатки ощущений, а сердце стучало так быстро, будто оно сейчас выскачет из груди. И чего это у него такая реакция на поцелуй? Кавински сел рядом, медленно поглаживая плечо Войда, и эта простая деталь казалась теперь невероятно важной, как будто подтверждала: "мы здесь, мы вместе, и это только начало". — Тебе не противно? Обычно всегда ворчал, что с тобой? — тихо поинтересовался наблюдатель, наклоняя голову вбок. — Не твоего ума дело, наблюдатель Кавински, — выдохнул Инспектор, но в голосе его сквозила лёгкая улыбка. Комната снова окуталась тишиной, но это была уже другая тишина — полная, насыщенная, обещающая ещё много моментов и ещё больше ожидания.