Сыграем?

      Каждый раз, когда майор Саргас проходил мимо, Петер ухмылялся ему в спину. Каждый раз, когда он, звеня медалями на широкой груди, вышагивал по ковровой дорожке купейного вагона первого класса, Петер мысленно шипел «крыса тыловая». И каждый раз, когда думал о том, скольким реальным героям войны Саргас сорвал награды, Петер готов был плеваться кислой, как после самого дешёвого на свете курева, слюной.       «Интересно, в чём секрет твоего успеха? — с отвращением думал Петер, сверля взглядом широкую спину. — Богатенькие родители? Политики? Или тоже военные? А может, собственное исключительное лизоблюдство?»       Он не мог понять, чем Саргас, который и на фронте не бывал, заслужил все эти ордена, и не мог понять, почему его опрокинули в своё время с одной-единственной наградой. А ведь не будь таких кабинетных майоров, как Саргас, Петер бы сейчас ходил с Героем и ни в чём не нуждался.       Хотя это было очевидное преувеличение — Великое Государство, ведущее много лет кровавую войну, едва ли могло обеспечить отдавших без остатка долг солдат чем-то свыше необходимого.       Особенно, если они были обычным мясом без званий и наград. Например, Петеру, которому так и не дали заслуженного Героя, полагалось несколько банок тушёнки и пара пачек макарон раз в три месяца, а скромная пенсия не покрывала даже коммуналку.       Хорошо, что он вернулся с войны целым хотя бы физически и мог работать как обычный человек. А если бы он остался инвалидом? А что было с теми, кто не может работать? Петер не знал наверняка; как и все, он лишь собирал сомнительные слухи, робкие шёпотки, бродящие ветерком среди народа. Говорили, что инвалидов ссылают в забытые богом регионы страны и запирают в Домах Милосердия. Вроде бы, за ними там неплохо ухаживают — настолько неплохо, насколько может себе позволить страна, ведущая много лет кровавую войну.       Петер, честно говоря, не верил и проверять не хотел, а потому как только немного освоился на гражданке пошёл на первую попавшуюся работу. А потом нашёл вакансию проводника.       И через много-много дней работы он оказался на «Поставщике» и столкнулся с тем, кто был для всех солдат «классовым врагом». С лощёным, увешанным медалями как новогодняя ёлка майором Саргасом. И хотя тот ни разу не ссылался на свой «боевой опыт», Петер всё равно не мог не обращать внимания на незаслуженные медали. Одна из них должна была быть его. Ещё несколько — оказаться на груди командира их роты, исключительно талантливого полководца. Остальные — в холодных руках товарищей Петера, которые пожертвовали собой, лишь бы дать другим шанс отступить из вражеских клещей.       Но жизнь была в высшей мере несправедлива, и потому все эти медали висели на груди того, кто совершенно точно не был на войне. Петер не сомневался в этом. Ни один прошедший войну не ведёт себя так, как ведёт Саргас. Ни один из солдат не ходит каждый день в кителе, как в маскарадном костюме, не носит постоянно свои проклятые медали, не говорит этим противным, заученным в тёплых кабинетах военакадемии голосом. Никто из них не спит по ночам спокойно.       Что-то в этой логике пошатнулось, когда Саргас беспардонным ночным звонком вызвал Петера к себе. Хотя, тому было по большей части всё равно — один чёрт на него опять напала бессонница, с которой не справлялись ни нормальные антидепрессанты, ни наркотики. Такое случалось каждый раз, когда его поднимал из кровати тягучий, холодный кошмар. Каждый раз, когда вместо того, чтобы забыться во сне хоть на несколько часов, Петер вновь оказывался на поле боя. Каждый раз, когда на его руки снова давила склизкая тяжесть развороченных пулемётной очередью внутренностей боевого товарища. Каждый раз, когда он, пытаясь стереть мерзость с лица, то лишь размазывал её по носу и щекам, а потом резко вскакивал, прижимая ладонь ко рту, лишь бы не сблевать на царственный коврик купе проводника.       «Насрать», — зло плюнул Петер, растирая ледяными и мокрыми ладонями лицо. Из зеркала на него смотрел осунувшийся от бессонных ночей скелет. И всё же нельзя было идти к высокому начальству неподготовленным.       Хотя бы причесаться. И поправить фуражку.       Скользил мимо подотчётных купе и купе ВИП-класса он неохотно. Казалось парадоксальным, но меньше всего сейчас, посреди ночи, хотелось находиться где-то помимо своего купе-убежища. Да, Петер не мог спать, но мог читать или разгадывать кроссворды — не зря же купил на недавней станции у сухонького дедка целую книжку всяких ребусов? Вместо этого ему приходилось наворачивать километраж по трясущемуся «Поставщику Решимости», отсрачивая на какие-то секунды прибытие к начальским покоям.       Однако лучше ужасный конец, чем ужас без конца, и Петер всё же добрёл до локомотива, где — конечно же — жил Саргас. Петер мало что знал про хоромы начальства, но сейчас, стоя перед крутой лестницей на второй этаж, готов был голову дать на отсечение, что за тяжёлой, как и везде, дверью скрываются царские палаты похлеще, чем в ВИП-вагоне.       Хотя Петер не знал, как выглядят купе в ВИП-вагонах.       Всё подтвердилось через несколько секунд, как он вошёл. Конечно, у майора Саргаса была не только собственная ванная, судя по плеску воды, спальня и кабинет, но даже гостиная с кофейным столиком, стоящим между мягкими креслами. Углы гостиной закрывали высокие и узкие книжные шкафы, а под ногами неожиданно оказался ковёр — даже не совсем уставший. Внезапно осмелев, стеснять себя Петер не стал и прошёл в рабочий кабинет Саргаса, словно шпион, который надеялся найти там что-то, что могло переломить ход войны. Вот только незадача: кабинетный майор был не нужен даже своему руководству, и никто никаких государственных тайн ему не стал бы доверять.       Беззастенчиво копаясь в чужих шкафчиках и пугливо прислушиваясь к шуму воды, в конце концов Петер наткнулся на револьвер. Самый настоящий револьвер, спрятанный в одном из верхних ящиков стола. Внутри похолодело — кто в здравом уме вообще будет хранить оружие, хоть и наградное, настолько на виду? И зачем, если только… Не собираешься пустить его в ход? Как только глаза дёрнулись в сторону, от сердца тут же отлегло: револьвер не был заряжен, патроны (почему-то всего четыре) лежали рядышком, в том же самом верхнем ящике, не закрытом даже на простецкий замок. Бери — не хочу.       Плеск воды стих. Петер замер, как заяц, а потом на цыпочках помчался в гостиную — не хватало ещё, чтобы Саргас понял, что в его вещах копались! Такой, как он, может и одной только рукоятью забить до смерти.       Майор, выплывший из облака душного пара, обнаружил его активно изображающим деятельность, а точнее — читающим названия и авторов книг, а иногда и оглаживающим пухлые корешки.       — Хоть здесь вы пунктуальны, — как будто дежурно бросил претензию Саргас и прошёл в кабинет, поправляя на широченных плечах белый халат. Петер, восприняв это как приглашение, последовал за ним.       — Почему вы меня вызвали? — сразу перешёл к делу Петер — ему не сильно хотелось торчать в компании полуголого Саргаса весь остаток ночи. Однако тому было всё равно на желания подчинённых, майор спокойно прошёл до рабочего стола и сел за него, пригладив под себя халат так, будто это было огромное пышное платье.       — На вас опять жалуются, — Саргас положил руки на стол и сплёл пальцы, его чёрные глаза смотрели в душу Петеру. Будь тот обычным гражданским, точно вздрогнул бы.       — Кто? — только успел произнести Петер, как его схватили за загривок и притянули к себе.       Омерзительные губы майора, влажные и сухие одновременно, захватили его собственные, а зубы, белые, как самые дорогие на свете виниры, вцепились в губы Петера, кусая и царапая резцами. Он было дёрнулся, но куда уж там — огромная рука, сжимающая почти до удушья шею, не оставляла вариантов.       Саргас отстранился через долгий десяток секунд. Скрипнул ящик стола, и промеж бровей Петера уставилось чёрное, как душа своего владельца, дуло наградного револьвера. Петер замер в смертельном испуге, всё внутри тотчас вымерзло, а из головы исчезли все возмущения.       «Он убьёт меня. Убьёт, и никто ему ничего не скажет.»       — Я, — бросил Саргас, нависая горой над сжавшимся Петером, которому так не повезло оказаться в его вкусе. — Тебя в детстве не учили, что пялится неприлично? Мне не нужно быть телепатом, чтобы знать, о чём ты думаешь, — дуло больно ударило в лоб, и хотя Петер знал, что патроны покоились в ящике, всё равно панически боялся, что Саргас сейчас выстрелит. — Вы все так думаете.       Петер не то, что не хотел прерывать ход чужих мыслей и отбирать возможность всё выдать самостоятельно — просто не мог ничего сделать. В первые секунды, когда в голове промелькнуло осознание случившегося, он больше всего боялся (и внутренне ждал этого), что его сейчас вновь перенесёт в то самое прошлое, где он держал на руках даже не своего товарища, а то, что от него осталось после пулемётной очереди, но нет. Мир не оказался к нему столь снисходителен, чтобы подарить желанное забвение, а вместо этого бросил Петера разгребать всё самостоятельно, без права на ошибку и отдых. Бросил его один на один с Саргасом, бывшим на пол головы выше и в два раза шире в плечах, вооружённым настоящим, даром, что наградным, оружием.       С Саргасом, который, похоже, давным-давно сошёл с ума.       — Вы все смотрите на меня, презрительно щурите свои мерзкие глазки и думаете о том, каким это таким способом я заполучил все эти награды. Думаете, что мои родные — богачи или влиятельные военные, или что я всю жизнь растратил на вылизывание задниц вышестоящим. Думаете, что я недостоин этого, что все эти медали должны быть у ваших друзей, которые давно гниют в холодной земле. Я прав? — тихо спросил он, поддаваясь вперёд. Дуло упёрлось в лоб.       Потянулись мгновения. Петер не знал, что ответить, не знал, есть ли в этом всём смысл и не знал, нужно ли вообще отвечать. Как можно быть в чём-то уверенным, когда имеешь дело с сумасшедшим? Ему, может, и не нужен никакой ответ, и стоит Петеру открыть рот, как его тут же пристрелят, как вшивую псину. А может, молчание и первобытный, ничем не прикрытый и не маскированный страх выбесит Саргаса ещё больше, и он всё равно убьёт Петера, выстрелит из пустого револьвера.       — Можешь не отвечать, — милосердно избавил Петера от мук выбора майор. — Я и так знаю, что прав. Все вы такие. Где ни встречу комиссованного, вы все смотрите и думаете одинаково.       Он резко выдохнул, словно пробежал километраж, и откинулся в кресле, запрокидывая голову. Мокрые белоснежные волосы рассыпались вниз, отхлестав подголовник. Петер, как оказалось, впервые за всё это время выдохнул, стоило пушке оказаться хоть немного подальше. Мозг лихорадочно думал, что делать дальше. Что бы такого сказать, что бы сделать, лишь бы вывернуться из этого нового сюжета для ночного кошмара живым и хотя бы физически невредимым? Как бы суметь сойти на ближайшей станции и бежать, не останавливаясь и не оглядываясь назад. Глубже в лес, глубже в тёмную, непроглядную в густой ночи чащу, лишь бы подальше от сумасшедшего майора Саргаса.       — Скажи, солдат, — командным голосом начал Саргас, и его губы расплылись в мерзкой ухмылке от вида машинально выпрямившегося Петера, — неприятно, когда не оставляют выбора, да?       Петер сглотнул. Только сейчас до него дошло, что Саргас может сделать всё, что угодно, а не просто убить его. И Петер, худой, хоть и высокий, ничего не сможет сделать огромному в сравнении с ним майору.       — Ты пошёл на войну по своей воле? — не прекращая противно улыбаться спросил Саргас.       — Это был мой долг, — выучено ответил Петер. Он давно не знал настоящего ответа на этот вопрос и всегда говорил то, как сам привык думать. Саргас цыкнул.       — Они говорили точно так же. Хорошо, — он зачесал чёлку назад, — предположим, что да. А вот я нет.       Проводник не ответил, да и он просто не знал, что ответить — Саргас явно собирался зарядить злодейскую речь, по итогам которой добрый герой-Петер должен был к нему потеплеть. Мешать человеку с огнестрелом всё ещё было плохой идеей.       — Знаешь, каково это, когда от тебя всегда чего-то ждут? — тихо продолжил майор. Петер не знал. — Знаешь, каково это — иметь отца-военного? Со всеми вытекающими, — он вдруг скрипуче посмеялся, и от этого смеха по коже Петера пробежали мурашки. — Каково это, когда он говорит только о войне, только о долге, который висит на тебе с рождения, только о том, каким тебе нужно быть? Военным, женатым на «хорошей девушке», с кучей детишек, но при этом первостепенна всегда должна быть — она. Родина, — тягуче выплюнул Саргас.       Петер забегал глазами, словно сейчас к ним могли ворваться госбезопасники и как бы случайно, «по ошибке» застрелить за «госизмену словами» вместо майора с кучей наград обычного солдата.       Но шли мгновения, а этого не происходило. Всё же, покои Саргаса и правда были его крепостью, непреступным логовом, куда не войти, и, хуже, откуда не выйти без разрешения хозяина-дракона.       — Знаешь, каково это — всю жизнь жить в окружении соблазна, попасть на войну едва ли не малолеткой и там потерять самое дорогое, что у тебя когда-то было? — он внимательно сощурился и теперь уж точно ждал ответа. Петер сглотнул, собираясь с силами, и постарался выглядеть хоть немного увереннее и смелее.       — Да. Мой друг детства погиб там. Сразу после того, как меня комиссовали, — он выпятил грудь вперёд, словно это могло спасти от чужой злости или насмешливого снисхождения.       — Друг детства, говоришь… — протянул Саргас без намёка на издевательский тон. — Тогда мы почти понимаем друг друга.       Он только было открыл рот, чтобы что-то сказать, продолжить свою исповедь, как сам оборвал себя и отложил на край стола пистолет. Петер выдохнул, что угроза наконец миновала.       Какая разница, что у Саргаса всё ещё есть оружие? Он выпустил его из рук! Сам отложил в сторону и отвлёкся! У Петера был шанс схватить оружие и хотя бы попытаться свинтить отсюда. Куда? Это уже без разницы. С движущегося поезда тяжело сбежать, но всегда есть стоп-кран. А бегает он явно получше тяжёлого и крупного майора!       Саргас потянулся к ящику и достал оттуда все патроны. Выставил их на стол перед собой. Пересчитал.       И скинул два патрона обратно в ящик. А оставшиеся два вложил в барабан. Раскрутил и закрыл с оглушающим щелчком.       — Ну что, сыграем в русскую рулетку?