The Defeat Led To You

Звонок Роя прозвучал как выстрел спасательной сигнальной ракетницы в кромешной тьме. Его хриплый голос, пропитанный сигаретным дымом произнес коротко и ясно: — Билли жив, очнулся. И собирается подавать заявление в суд. Каз молча сжимал трубку так, что сбитые костяшки и пальцы побелели. Он услышал, как на кухне затихло движение — Сюзан замерла, прислушиваясь. — Я умаслю его, — продолжил Рой, не дожидаясь ответа. — Устрою вам встречу. Ты извинишься перед ним, Каз. Слышишь меня? Нормально, по-мужски, иначе тебе не отмазаться. Извиниться перед Билли Чемберленом. Рой, должно быть, шутит. Он видел перед собой то самодовольное, залитое кровью лицо, чувствовал, как по спине пробегает знакомая дрожь злости. Слова застряли в горле комом желчи. — Рой, он назвал ее… — начал он, пытаясь оправдаться. — Я знаю, как он ее назвал! — перебил его Рой. Его голос, всегда спокойный и дружелюбный, стал твердым и не терпящим возражений. — Но ты то что сделал? Ты чуть не отправил его в могилу! — Рой тяжело вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Сейчас не время для гордости, Каз. Сейчас нужно включить голову, а не кулаки. Ты же не хочешь сесть в тюрьму и оставить их одних? На их линию из кухни ворвалась Сюзан, ее голос дрожал от напряжения. — Да, Рой, договорись о встрече, — она продолжила, не давая Казу вставить и слова. — Он согласен и сделает все, что нужно. Сюзан с грохотом опустила трубку на рычаг и появилась на пороге гостинной. Ее лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию. — Ты понял? — Она шагнула к нему и в ее тихом вкрадчивом голосе было больше злости, чем в любом крике. — Ты будешь сидеть, кивать и говорить «прости», даже если тебе от этого тошно. Потому что твои дочери не должны спрашивать в школе, правда ли, что их папа — убийца. Потому что мы не должны жить на одну мою зарплату из прачечной. Включи наконец голову, Кэмерон. Пятилетняя Мэйди умнее тебя! Каз смотрел на нее, на эту женщину, которую всегда оберегал от нападок и взглядов Билли. Теперь же она сама метала в него отравленные стрелы, и он стоял без щита, принимая каждую. Его воспитание — никогда не поднимать голос и руку на женщину — превращалось в камень на шее. Он опустил голову, горечь унижения осела на корне языка. — Ладно, — выдавил Каз в трубку и не глядя на Сюзан. — Я сделаю это. Это не была капитуляция. Это было погребение заживо — своей гордости, справедливости. Он делал это ради них, ради семьи, ради тихих вечеров, которых, как он чувствовал, уже все равно не будет.