Бархатная невинность

Данный текст не является пропагандой. Все упоминания являются частью художественного повествования, не призывают к действиям и поддержке запрещенных действий и движений. Только для лиц старше 18 лет.

      Лос-Анджелес — город ангелов. Только никогда не уточнялось, каких.       Советы, блуждая по улицам, залитым неоновым светом вывесок, думал, что в первую очередь падших. Нет-нет да приходилось уклоняться от тянущихся к плечам паучьих лапок с длинными наманикюренными ноготками, мотать головой на предложения приятной компании. Неоновые вывески с кричащими надписями озаряли мир снопом разноцветных искр, толпы людей в самых экстравагантных нарядах напоминали стайки рыб среди коралловых рифов. Город не дышал — задыхался жизнью.       Только СССР чувствовал себя абсолютно мёртвым.       За долгие годы своей жизни он смертельно устал. Он видел всё: войны, чинушную грызню, голод, взлёты и падения родной страны. Как друзья, с которыми ты летней ночью под мелодию гармони делил домашнее вино, увядали, таяли под деревянными крестами. Бурлящий поток эмоций и светлых воспоминаний иссяк, оставив пустыню в сердце.       Дети выросли. Жена, увы, как и свойственно смертным, давно почила, оставив о себе лишь воспоминания на фотокарточках и едва-едва чувствующийся аромат сирени на выцветшем платке. Собственное дело вне политики оскучнело, став такой же рутиной.       Домик в Ленинградской области, будто списанный с открыток, пышущий летом зеленью и красками, чувствовался могильником.       Политическая поездка в США немного стрясла с него пыль. Но лишь на долю мгновения.       Он так отчаялся, что решился на то, что не проворачивал с далёких тридцатых годов, — сбежал. От охраны, от шума высшего общества. Запрыгнул в брюхатое жёлтое такси, бросив лишь: «Везите меня туда, где жизнь играет всеми красками». Уставший водитель загадочно ухмыльнулся, чувствуя, что внезапному пассажиру нужно.       Город, который полон разврата и самых сумасшедших желаний.       Советы не знал, что искал. Просто бродил по городу, чувствуя, как костюм-тройка сжимает мокрыми тисками мощное тело под палящим южным солнцем. Пылающий от жары асфальт, тонконогие девушки на роликах и почти обнажённые сёрфингисты, раскинутые ветви пальм. Такое далёкое для него, человека из широт, где под жаром сочинского солнца люди выглядели, как образцовые бумажные куклы для детей. Но в его сердце ничего не зажглось, не утолило голод души.       И теперь город, укутанный прохладой ночи, предлагал иные, ещё более знойные развлечения. Бары, кафе, загадочные заведения с алыми шторами, за которыми хищными тенями изгибались идеальные тела. Он проходил мимо, время от времени снимая очки с переносицы, чтобы глаза хоть немного отдохнули от алых и фиолетовых сполохов. Стоило ему замереть, как его пихали локтями, выдыхая в лицо агрессивные слова, смешанные с запахом крепкой выпивки.       Вконец обессилев, он решил дать шанс одному заведению. Мигающая сочным красным светом вывеска «Последний рассвет» если не обещала хороший вечер, хотя бы мягкое кресло и сносную выпивку. А собравшаяся толпа у входа — что здесь есть на что посмотреть.       Широкоплечие мужчины на входе с дотошностью сканера осмотрели Союза. Да, он сильно выделялся на фоне девушек в коктейльных платьях и мужчин в шёлковых рубашках. Кажется, его костюм высшего качества по ГОСТу считался признаком бедности. Почувствовав, что ему могут дать от ворот поворот, мужчина достал из кармана несколько купюр. Тяжёлые лакированные двери открылись, и больше его скромная персона никого не интересовала.       Идя вдоль тёмного узкого коридора, едва разминаясь с другими посетителями, Советы скользил взглядом по развешанным афишам в золочёных рамах: «Кокетки», «Французская весна», «Египетские страсти». Названия, ровно как и набросанные фигуры в духе пин-ап, ничего не говорили ему. По ушам дерзко, ярко били ритмы контрабаса и развязное подвывание саксофона. Наконец, при выходе на широкую площадку зала, в Советах очнулось хоть какое-то чувство.       Огромный зал, выполненный в духе старинных оперных театров, большую часть которого занимала внушительная сцена с тяжёлым бархатным занавесом. Прожекторы выхватывали фигуры людей, сидевших за столиками, барную стойку с высокими зеркальными стенами, вдоль которой сновали симпатичные юноши и девушки в чёрных трико, скромно расшитых блёстками. Люстра в стиле позднего Ренессанса — больше для красоты, чем для прямого назначения. Но не этот размах на роскошь зацепил взгляд мужчины, а действие на сцене: девушки, больше голые, чем одетые, выполняли сложные танцевальные движения на высоченных шпильках. Голос темнокожей исполнительницы рокотом джунглей резонировал, то поднимаясь до самых высоких октав, то опускаясь до бархатного рыка. СССР не мог отвести взгляд. Это было как сноп искр с бенгальского огонька в тёмной сибирской ночи.       Деликатное касание локтя вырвало его из гипнотического транса. Очаровательная брюнетка в боди с подносом в руке поинтересовалась, где он желает присесть.       — Скоро выйдет звезда нашего заведения! — едва перекрикивая шум, сплетённый с музыкой, произнесла она. — Есть пара местечек с лучшим обзором!       Он кивнул, позволив отвести себя в лучшее место.       Какое-то время артистки сменяли друг друга, как акробаты в цирковом этюде. Толпа сменялась эффектным трио, женский кардебалет — мужским водевилем. Ничего не предвещало того, что в этом взрыве хореографии и эротики появится кто-то, затмивший это. У Союза начала немного побаливать голова, он неторопливо потягивал виски, расслабленно откинувшись в тяжёлом, обитом кожей кресле.       Свет погас. Тишина, воцарившаяся в зале, огладила уставшие уши. Голос вкрадчиво, с восхищённым придыханием полился из-под потолка:       — Леди и джентльмены, надеюсь, ваш вечер удался! Но как и полагается на лучших вечеринках, после самых изысканных блюд и игристого шампанского должен быть десерт! Прошу приветствовать самыми бурными овациями: Ре-е-йве-е-ен!       Аплодисменты разорвали тишину, кто-то даже позволил себе восторженный свист.       И вновь зал погрузился в тишину. Круглый, как полная луна, луч прожектора упал на сцену, осветив фигуру, стоявшую ко всем спиной.       Птицы, парящие высоко в небе, знают, что я чувствую.       У Советов поднялись волосы на загривке; рука, обтянутая перчаткой, сжала подлокотник. Он выпрямился, нервно поправив очки.       Этот голос. Столько лет, а он всё такой же юный, полный бархатной хищности.       Ты знаешь, что я чувствую.       Фигуру медленно окружала подтанцовка в строгих костюмах. Облачённый в чёрный смокинг с закрывающим лицо и волосы цилиндром исполнитель пел, плавно изгибаясь в такт мелодии. Ступал ближе к сцене, набирая силу в своём голосе. Как леопард, крадущийся в тени тропиков. Упал в руки сильного танцора, позволив себя мягко изогнуть, почти уронив на пол.       Это новый рассвет, новый день.       Это новая жизнь для меня.       Танцы становились сложнее. Пары сплетались, расходились. Движения гипнотическими узорами передавали каждую секунду тяжёлых тренировок. Хореография не уровня Мариинского театра, нет, это было бы напудренно, замшело. Новее, смелее. Ярче.       Тяжёлые, почти мешковатые брюки не могли утаить изящества длинных ног испонителя. Широкие плечи костюма, рукава — Советы готов был поклясться, что смог разглядеть до боли знакомые алые когти.       Мелодия из плавной, почти убаюкивающей, набирала обороты. Голос умолк, позволив мелодии взять свою часть. Лишённый лица и индивидуальности всё равно не терялся среди танцующих пар мужчин и женщин. Исполнитель двигался идеально, чувствуя ритм, своё тело и музыку.       С потолка начали медленно опускаться обитые бархатом качели. Мелодия слилась с голосом. Из нежного, любовного воркования песня окрепла энергией хищного утверждения. Звезда запрыгнул на сиденье, скидывая цилиндр в зал. Рыжие волосы в свете софитов вспыхнули силой пламени.       Механизм поднял его на уровень второго этажа. Зал погрузился в темноту, только круглый луч озарил главное сокровище этого заведения.       И этот старый мир — новый мир       И смелый мир для меня.       Для меня!       Сорвался чопорный костюм, обнажив невероятной красоты фигуру, обтянутую сверкающим капроном боди. Певец запрокинул голову, взяв самую эффектную октаву. Ноги задрались, изогнулись в развратном па.       Последние строчки он едва слышно выдохнул, одарив зал томным блеском зелёных глаз.       — Рейх… — прошептал Союз.       Друг, враг. Беженец. Прошло целых сорок лет с момента их последней встречи.       Их взгляды пересеклись. Зал взорвался шумом восторга и восхищения. Рейх, откинув с плеча густые рыжие пряди, махал им обтянутой перчаткой ладонью. Вновь обратил взгляд на замершего Союза. Подмигнул, растянув покрытые густой бурой помадой губы в ухмылке.       СССР моргнул, морок спал. Он сжал свои губы в строгую нить и сделал большой глоток виски. Плевать. Всё осталось позади. Нечего ворошить прошлое.       Они ещё в сорок четвёртом друг для друга поставили чёткие точки. Точнее, Советы поставил рубцовую, болезненную точку на теле своего врага.       Мужчина допил вторую порцию виски, когда милая официантка озадаченно потрепала его плечо:       — Вас пригласили за кулисы, — она растерянно прикусила губу.       Стоило отказаться. Его, наверное, обыскались, нужно было возвратиться в предоставленную гостиницу. И оставить весь этот вечер дымкой пьяных воспоминаний. Нечего. Не за чем.       Советы поднялся с кресла, позволив проводить себя за кулисы.       Девушка вела через гримёрную часть. И тут и там сновали полуголые девушки, нисколько не стесняясь своего обнажённого бюста. Суетились, покрикивали друг на дружку, как птички в малиннике. Мужчина с накинутой измерительной лентой на груди довольно грубо оттолкнул Союза с пути, неся в руках ворох чего-то похожего на павшего в бою страуса. В зеркалах, окружённых светом белоснежных ламп, девушки и парни шустро подкрашивали губы, глаза, покрывали блёстками обнажённые части тела. СССР вертел головой, пытаясь никого не задеть. Безрезультатно, но никого это и не обижало.       Официантка подвела его к единственной именной двери, которую почти целиком закрывал собой темнокожий амбал. Его гладкая черепушка сверкала испариной, как и каменно-суровое лицо. Он опустил голову, сузив глаза.       — Рейвен сам попросил, — прощебетала девушка, подталкивая Советы.       Здоровяк ни то рыкнул, ни то фыркнул. Приоткрыв дверь за своей спиной, полубоком кивнул в проход. Но с пути не отошёл.       — Альфредо, пусти! — мило пропели ему в ответ.       СССР смешливо фыркнул, оценив всю иронию ситуации. Как говорится, смешно только тем, кто знает нюансы.       Небольшая комнатка мало чем отличалась от открытых гримёрок. Разве что тем, что почти каждый свободный угол был заставлен роскошными букетами цветов. Но даже самый пышный алый бутон мерк на фоне владельца.       Рейх сидел на раскладном стульчике, облачившись в атласный халат на японский манер. Он убирал свои роскошные волосы в пучок обеими руками, будто целиком погрузившись в этот процесс. Но Советы увидел в отражении зеркала, как тот хитро сверкнул своими лисьими глазами.       — Сто лет не виделись, — мурлыкнул он, медленно опустив руки, — Червячок.       Советы поморщился, услышав своё прозвище.       — Сорок шесть, если точнее, — произнёс он в ответ, меланхолично оглядываясь. — У тебя много поклонников.       — Сегодня скромно, — бывшее воплощение всего зла в мире обернулся, элегантно вытянув ноги в сторону. — Обычно тут даже мне места нет присесть.       Он улыбнулся. В груди СССР поднялась волна противоречивых чувств. Невольно он обнажённой рукой погладил ладонь, обтянутую перчаткой.       — Присаживайся, — Рейх кивнул на небольшой диванчик в углу.       Советы стоял. Нервно поправил пальцем очки, хоть те сидели как влитые. Нехотя сел, напряжённо замерев. Рейх уложил подбородок на сложенные локти, улыбаясь со всей присущей своей природе нахальностью.       За дверью шум и гам едва просачивался, разбавляя неловкую тишину.       — Что же с тобой стало? — Рейх медленно поднялся со своего места, ступая с кошачьей грацией к мужчине. — Как старая половая тряпка. Весь потасканный и поблёкший.       — Зато ты пылаешь жизнью, — огрызнулся СССР, невольно отклоняясь назад.       Он почти утонул в обитой кожей спинке, когда немец подошёл очень близко. Настолько, что мужчина ухватил взглядом на его шее тщательно припудренный рубцовый крошечный след. Рейх, поймав взгляд, приподнял ворот халата. Замер над своим бывшим врагом, сверкая зелёными глазами, которые свели с ума не одного человека.       — Так что же случилось? — длинные пальцы с алым маникюром коснулись широкого плеча. Советы невольно дёрнулся, вызвав осуждающий смешок: — Ну-ну, — покрытые помадой губы растянулись в хищном оскале. — Я же не ты.       Тот сглотнул, попытавшись расслабиться и принять позу равного, а не жертвы ситуации. Глаза кололо, щёки жгло. Он старался дышать глубоко и ровно. Вновь скосил взгляд на тонкую паутину божественной вязи на тыльной стороне ладони. Хоть и блёклая, но коммунист мог разобрать некоторые спутанные слова: «гимн», «рай», «падший». Пытаться искать смысл в этом спустя столько лет — как писать диссертации по древним войнам. Предполагать и умничать можно сколько угодно, историю пишут победители и выжившие. Правду не знает никто.       — Так что? — немец слегка скользнул ногтями по ткани пиджака. — Политическая делегация Антанты?       — Я один, если ты об этом.       — О-о-о, — вновь фыркнул, чуть наклонив голову. — Сбежал, как в старые добрые?       — Вроде того.       — Как жизнь в целом? — взгляд изучающе скользнул по лицу. — Как дети? — немного помолчав, холодно добавил: — Жена?       — Всё хорошо.       — Врёшь, — вновь растянул губы в оскале. — У тебя глаза, как у дохлой рыбы. Хоть и всё ещё безумно красивого кофейного цвета. Червячок, давно придумали линзы, зачем носишь это убожество?       Советы нахмурился. Нашёл к чему прикопаться. Между прочим, очень дорогая черепаховая оправа самой модной формы. Тем более очки подчёркивают его солидность.       Это в подростковом возрасте устал латать вечно поломанную дужку. Ровесники считали забавным унизить того, кто плохо видел без этого аксессуара. Взрослые люди таким не страдают.       Взгляд Советов скользнул по обтянутой атласной тканью груди, ниже. Замер, рассматривая ноги, покрытые поблёкшей, но всё такой же изысканной божьей вязью.       Скорпион, лишённый яда, всё равно может больно ужалить.       Рейх, поймав его взгляд, выпрямился, ухватив одной рукой слабый узелок на талии:       — О, тебе кое-что понравится.       СССР не успел возмутиться, смутиться или хоть как-то остановить его, когда шёлковая ткань сползла с острых плеч. Рейх ухмыльнулся, качнув бёдрами. Западная мода на нижнее бельё поражала: такой тонкой тканью совершенно ничего нельзя было скрыть. Немец развернулся, уперев руки в бока, элегантно отставил ногу.       Советы удивлённо смотрел на его спину, ожидая чего угодно, но не рисунок крадущегося леопарда. Нарисованный словно акварелью зверь своим телом скрывал остальную часть божественной вязи. Но даже роскошный звериный изгиб и красивый узор пятен не могли перекрыть бугристые следы, очерчивавшие рисунок широкой ладони.       Союз сжал руку, скрипнула кожа перчатки.       — Нравится? — Рейх чуть обернулся, качнув бёдрами туда-сюда. — Прекрасная работа художника, скажи? И теперь только ты и я знаем… что скрывают пятна леопарда.       Советы закрыл глаза. Иногда ему снился тот день: хмурое небо, намокшая гимнастёрка, облепившая грудь, распираемую от злобы. Вопль, полный боли и обиды.       Божественная вязь помечала избранных. И так же жгла невыносимо болезненными ожогами тела тех, кто стал врагом.       Из-за этого в прошлом они не могли быть вместе. В порыве желания Союз обхватил шею любовника и оставил ожог на тонкой шее.       И тем же покарал того, кто возомнил себя силой этого мира.       — Но, знаешь, — Рейх подхватил халат, — что было, то прошло.       — Зачем ты позвал меня?       Немец наклонил голову, закусив губу. Помада немного размазалась, он тут же пальцем убрал этот недостаток. Обернулся, запахнув полы, и вдруг, без предупреждения, оказался на коленях Союза. У того вскружило голову от тяжёлого дурманящего запаха духов. От близости.       — Ты заскучал, ведь так? — шептал Рейх, когтями расчёсывая покрытые сединой густые пряди чужих волос. — Посмотри на себя, пугало же. Хоть ты никогда не отличался вкусом, в тебе была… настоящая мужская красота. А теперь ты какой-то замшелый учитель из сельхоза.       СССР обиженно взглянул в его лицо. Скажет тоже. Он всё ещё хорош собой. Многие, слыша «Советский Союз», представляли себе широкоплечего рубаху-парня. Но Советы хоть и тяготел к народу, всегда был выходцем интеллигенции. Об этом говорили его черты лица, полные аристократического благородства, и гардероб, в котором не было места потёртым кожанкам.       И хоть его карие мудрые глаза не пленили сердце каждого встречного, они были объектом восхищения многих художников и поэтесс.       — Ах, мой милый Червячок, — голос Рейха опустился до нежного порыкивания, — ты же знаешь, как я падок на красивые вещи.       — Особенно если их можно достать за бесценок, — Советы зло ухмыльнулся. — Или забрать силой.       Немец закатил глаза, длинно цокнув. Обиженно выпятил губу:       — Подумаешь, — коготок легко скользнул по недельной щетине волевого подбородка. — Ну хотел чуть-чуть красот твоей страны… Разве это преступление?       — Я не хочу об этом говорить.       — Вот и правильно, — он устроился полубоком, весело качая ногой. — Я чувствую себя таким виноватым. И очень-очень хочу теперь тебе помочь!       — Ты? — СССР сощурился. — И помочь?       — Я стал лучше! — прижал ладонь к груди, заискивающе заглянув в глаза. — Честно-честно. Давай я сделаю своё предложение? А соглашаться или нет… твой выбор.       — И что же, — он хмыкнул, подальше убирая руки от чужого тела, — ты можешь мне предложить?       Вот она, истинная скука — он даже не думал. Следовал по ниточке, которую тянул из него этот обольститель. Сорока-ворона, как ласково звали сверстники.       Рейх всегда был падок на красивые вещи. Красивых людей. Звезда любой компании, капризный ребёнок, который получал всё, что хотел.       Только не сердце единственного, настоящего друга.       — Три моих желания, — он поднял руку, выставив указанное число пальцами, — выполнишь, и я верну кое-что.       Советы сглотнул, напрягшись. Неужели даже спустя столько лет он хранил и берёг то, что когда-то давным-давно украл?       Безумно дорогую вещь. И дело было не в металле, не в драгоценных камнях. Нечто настолько дорогое, что не поддавалось денежному эквиваленту.       — И с какой стати, — СССР нахмурился, — ты решил, что оно мне до сих пор нужно?       — С той, — Рейх приблизился к его губам, почти целуя, — что я тебя слишком хорошо знаю.       Он откинул голову, не давая скрепить поцелуй на губах. Немец обиженно накуксился, театрально сложив руки на груди. Резко встал с чужих колен, сбросив халат в лицо гостю.       — Думай! — он наклонился к зеркалу, схватив салфетку из коробки. — У меня времени нет тебя уговаривать.       Советы смотрел на него, обдумывая. Серьёзно. С расстановкой и глубокими внутренними аргументами.       Только всё разумное, расчётливое глохло. Ему было до одури скучно.       Рейх всегда мог расшевелить запуганного тощего мальчика. Пускай тот и давно вырос.       — Если я соглашусь, — мужчина медленно поднялся, — где гарантии того, что ты меня не обманешь?       — Нет их, — пожав плечами, не увиливая ответил тот, отходя к шкафу. — Всё на доверии.       Советы опустил голову, пряча руки в карманах брюк. Хмыкнул. Да, после такого можно все свои дипломы о высшем образовании придать пламени.       — По рукам.       Рейх замер, держа на вытянутой руке атласную блузу. Обернулся; его глаза сверкали азартом и восторгом.       — Правда?       — Чёрт с тобой, — он протянул руку, обтянутую перчаткой. — Мне и правда очень скучно.       Улыбнулся, обнажив свои белоснежные зубы. Нырнул к мужчине, обхватив широкую спину и тепло прижался.       — Завтра, — он поднял голову, щурясь, как кошка, — по этому адресу приходи к шести. Альфонсо сопроводит тебя.       — Не Альфредо?       — Пф! — он отпрянул, накидывая рубашку. — Альфредо, Альфонсо. Я могу его хоть «сиська-жоп» звать, отзовётся. Профессионал, знаешь ли.       Советы закрыл глаза, вспомнив, почему при всей крепкости их дружбы с ним было тяжело. Порой рука так и тянулась встряхнуть как следует эту легкомысленную рыжую шевелюру.       — Не пожалеешь, — Рейх надел джинсы, затянув широкий кожаный ремень. — А теперь — кыш.       — Само радушие, — СССР послушно развернулся к выходу. — Хоть бы выпить за встречу предложил.       Немец засмеялся. Бархатно, нежно. Так только он умел.       — Успеется, Червячок. До завтра.       — До завтра, Сорока.       Советы вышел, погрузившись в мысли о том, как добираться до гостиницы. И даже не почувствовал, как в его спину смотрели прожигающим взглядом.       У Рейха были на него планы. Союз должен был поплатиться за все предательства, что совершил по отношению к такому прекрасному, невероятному и самому лучшему созданию в мире.       И он приложит все усилия, чтобы Червячок вспомнил своё место и ползал у его каблуков.       — Альбердо! — гаркнул немец, надевая на глаза тёмные очки. Темнокожий охранник заглянул, кивнув. — Ждёт?       Тот кивнул. Немец удовлетворённо кивнул, набросив тренч. Подхватив со стола часы с украшенным бриллиантами циферблатом, тяжело вздохнул.       Роскошную квартиру голосом и танцами не оплатишь. Приходилось во внеурочное время… дорабатывать.       — Клянусь, — бурчал он своему охраннику, пока они спускались к чёрному входу, — если этот гад попытается залезть ко мне в трусы, я сломаю ему руку. Чёртова свинья. Я же так устал! Он хоть представляет, сколько сил отнимают репетиции?       Охранник слушал его, понимающе кивая. Одно слово «Рейвена» — и богатый кошелёк будет плавать в солёной воде океана кверху брюхом.       Они вышли на улицу. Красный корвет призывно засигналил. Мужчина в пафосном полосатом костюме аж приподнялся на водительском сиденье, увидев объект своего обожания. Глуповатое, простое лицо сияло, как начищенный пятак.       — Помнишь, — Рейх обернулся к своему охраннику, деликатно оправив ворот его чёрной футболки, — если через три часа на связь не выйду, ломай всё. Особенно чужие пальцы.       Здоровяк кивнул, хоть в глазах мелькнула лёгкая обеспокоенность.       Усадив немца в чужую машину, переглянулся с водителем. Тот гаденько хмыкнул в тонкие чёрные усы, подмигнув. Хоть и владельцу крупной брокерской фирмы никогда не удавалось получить целиком в своё владение лучшего артиста «Последнего рассвета», у него было довольно много привилегий. Особенных, о которых лучше лишний раз не говорить.       Рейх бросил воздушный поцелуй «Альфредо». Красный корвет взревел, увозя парочку в очередной распиаренный ресторан.       Георг проводил взглядом машину, покачав головой. Ещё со времён старого нанимателя он проникся особой симпатией к этому рыжему очарованию. Нет, это были тёплые чувства, похожие больше на братские. Старый, даже древний наниматель давно почил, а Георг нёс свою службу. Дело было не в деньгах: между ними с Рейвеном образовалась глубокая связь.       И плевать ему было на прошлое немца, которого двадцать лет назад он привёл в роскошный особняк местной легенды шоу-бизнеса. Хотя порой он ловил на по-настоящему красивом лице отголоски прошлой жизни.       И глубокой печали.       Георг вышел на оживлённую улицу, поймав взглядом незваного гостя из прошлого, ожидавшего свободное такси. Высокий, плечи, как у пловца, лицо, полное следов тяжёлой жизни. Даже очки в черепаховой оправе не могли скрыть взгляд, который был очень знаком темнокожему бывшему морпеху.       Человек, прошедший войну, боль и лишения.       Темнокожий мужчина неодобрительно покачал головой: ему не нравился тот болезненный азарт, мелькнувший в зелёных глазах, когда он попросил привести этого человека из зала к себе.       Между этими двумя была история. Непростая, тяжёлая.       Георг сел в мощный джип, выезжая на оживлённую дорогу к Беверли-Хиллз. В его работу не входили советы и опасения. У него задача была простая — оберегать и защищать.       И если понадобится, он и этого опытного воина об колено переломает.