Невинности слёзы прольются весной

      Теплый аромат свежезаваренного чая витал в воздухе, смешиваясь с легкой горчинкой прошлого. Се Лянь сидел напротив Мэй Нянцина, его бывшего наставника, чье присутствие всегда было для него одновременно утешением и вызовом. Это были дела минувших дней, но после первой встречи через восемьсот лет они всё же хотели поговорить и узнать друг-друга заново. Мэй Нянцин держался с привычной грацией, но что-то в его глазах выдавало напряжение, словно тень, которая не могла найти покоя.       — Шицзунь, — начал Се Лянь, наливая чай в тонкие фарфоровые пиалы. — Вы давно не навещали меня. Что привело Вас сюда?       Мэй Нянцин слегка улыбнулся, но уголки его губ дрогнули, словно он пытался скрыть подлинные эмоции. Это было странно. Се Лянь помнил много улыбок, но эта казалась слишком неправильной, словно сломанной, ненастоящей. И это не могло не волновать.       — Просто захотелось увидеть тебя, — произнес Цин, голос его был тихим, но с легкой хрипотцой, будто он говорил через боль.       Се Лянь заметил, как Мэй Нянцин периодически слегка поправлял ворот, скрывая что-то, похожее на синяк, выглядывающий из-под ткани. Его сердце сжалось, но он молчал, давая учителю возможность говорить первым.       — Ты выглядишь счастливым. — мужчина усмехнулся, а щёки небожителя невольно вспыхнули алым и он отвёл взгляд, смущённо махнув рукой.       — Просто Сань Лан обещал прийти сегодня пораньше, да и у нас скоро свадьба...       — Свадьба?       — Да! Шицзунь, я ведь не говорил Вам, верно? Просто всё было так неустойчиво, да и Сань Лан немного боялся, как Вы отреагируете на такое... Но если... Если будет возможность... — юноша замялся и забегал взглядом по комнате. Мэй Понял без лишних слов.       — Ты хочешь, чтобы я пришёл?       — Если Вы сможете и захотите, то да. Она будет седьмого числа этого месяца.       Мэй Нянцин нежно улыбнулся и кивнул.       — Я приду.       Юношеское лицо озарила яркая улыбка.       — Спасибо, шицзунь! Я так рад, что Вы согласны! У меня ведь никого кроме Вас и друзей не осталось...       Нянцин покачал головой и отпил чая. Некоторое время они просидели в тишине, пока Се Лянь не решился задать волнующий его в последнее время вопрос:       — А как дела у Вас? — Мэй Нянцин невольно вздрогнул, поправляя ворот ханьфу и рассмеялся. Только смех этот был совсем не радостным.       — Да как, всё как всегда. Правда, Цзюнь немного ревнив, никак одного не хочет меня отпускать.       — Да? А... — юноша неожиданно вспомнил про выглядывающий из под ворота синяк и нахмурился, — Так. Стоп. Покажите шею.       — Зачем? — Мэй Нянцин взволновался, руки его дрогнули, едва не разлив напиток. Он всё ещё помнил, насколько Се Лянь страшен в гневе, и испытать сие на себе не хотелось.       — Пожалуйста, Наставник Мэй! Я ведь беспокоюсь за Вас...       — Ну... Хорошо. — он снял вуаль и отогнул специально высокий ворот. Поверх чернильно чёрной канги замерли отпечатки рук.       — Боже... — юноша прикрыл рот рукой и подошёл ближе. Он завёл седые волосы за уши, видя, сколько ещё они скрывают боли,       — Наставник, почему Вы не уходите от него даже после... После такого?!       — Я люблю его. — Се Лянь вздрогнул от этих слов и лёгкой улыбки на лице дорогого человека.       — Он избил Вас! Он пытался задушить Вас, буквально убить, понимаете?! Какая к чёрту любовь?!       — Се Лянь! ... Я сам виноват, что ушёл тогда. Я поверг его в пучину безумия. А это — расплата за мой грех.       Руки юноши дрогнули и он взял чужие руки в свои, так бережно-бережно, словно боясь сломать.       — Наставник, пожалуйста, перестаньте корить себя и перестаньте пытаться его оправдать. Он может убить Вас также как и... Как и их. Пожалуйста, уйдите от него. Он ведь...       — Ваше высочество, я сам решу, что мне делать. Цзюнь У не виноват в том, что сделал я. А значит и расплачиваться я должен.       — Наставник...       — Всё. Закончили об этом.       Мэй Нянцин выдернул руки из чужой хватки и поднял ворот рубахи, после чего нацепил давнюю шёлковую вуаль обратно, скрыв синяки на шее, а оставшиеся как и прежде прикрыл волосами. Се Лянь печально вздохнул — ни переубедить, ни спасти он не мог. Особенно насильно. Он ведь знал, знал, что Мэй Нянцин всегда был таким — самодостаточным, упрямым, готовым нести на себе всё, что угодно, лишь бы не допустить, чтобы другие страдали за его ошибки. И это казалось неправильным. Такой, как Мэй Нянцин не должен был вести себя... Так. И если раньше он казался огнём, то сейчас остался лишь уголёк вины, не желающий потухать.       — Наставник... Только не молчите, если Вам понадобится помощь. Пожалуйста...       — Хорошо, Се Лянь. Если нужно будет, я обязательно скажу.       Но юноша понял — не скажет. Даже если будет умирать внутри, ни словом не обмолвится, ничем своей боли не выдаст. И только он хотел обернуться, попросить остаться, не возвращаться к Цзюнь У, как дверь монастыря хлопнула, а на улице послышался звук перемещения, отрезая любую возможность спасти.       — Наставник... Что же Вы с собой сделали...       Мэй Нянцин вышел возле дома и выдохнул, натягивая маску спокойствия. Нет-нет, его совершенно не тронула забота, и определённо не нужна помощь. Ни в коем случае.       — Здравствуйте, моё дорогое высочество.       Мужчина, сидящий за столом, нахмурился и недовольно рыкнул:       — Ты поздно. Где ты был?       — Я навещал Се Ляня...       — Сянлэ? Зачем? Хотел помощи попросить?!       — Нет-нет, просто поговорили! Он пригласил меня на свою свадьбу, седьмого числа этого месяца.       — А меня?       — Нет...       — Ты без меня не пойдёшь.       — Но...       — Мэй-мэй, ты ведь знаешь, как мне одиноко, когда тебя долго нету!       — Моё высочество... Но я ведь должен поддержать моего ученика в такой важный день...       — Нет. Я тебя не отпущу. Ты не посмеешь уйти.       Цзюнь У встал, и всего нескольких секунд хватило, чтобы щеку окатил алеющий жар. Мужчина дрогнул, но и слово не сказал против.       — Ничего сказать мне не хочешь? — молчание было ему ответом, что разгневало Цзюнь У ещё больше — Не смей меня игнорировать!       Мэй Нянцина повалили на пол, вновь ударив по лицу и зажав руки над головой.       — Если ты продолжишь так делать, то тебе будет больно. Поверь мне.       — Как скажете, моё дорогое высочество... — он покорно опустил взгляд, но где-то в глубине мелькнула единственная искра непокорности.       И всё же он пошёл. Сбежал, когда Цзюнь У ещё спал, про себя молясь, чтобы он не проснулся слишком рано. Но этот побег, это волнение стоили того. Его ученик был так счастлив, так окрылён своей любовью! Он шёл с Хуа Ченом под руку, улыбаясь с такой нежностью, что в сердце что-то болезненно защемило. Мэй Нянцин был рад за них. Он с улыбкой смотрел, как они делают три поклона, как Се Лянь подхватывает Хуа Чена на руки и целует, как демон, безумно влюблённый в своего бога, соглашается кинуть букет цветов в бушующую толпу. Нянцин с тихим смехом смотрит за борьбой за этот несчастный букет, который с тихим шелестом по итогу попадает к нему в руки.       — Ох...       — Наставник...       — Везунчик.       — Но я ж просто стоял... — Мэй Нянцин неловко переступил с ноги на ногу, ощущая, как внимание всех присутствующих сосредотачивается на нем.       Ну не хотел же внимания привлекать, так какого чёрта? Он сглотнул образовавшийся в горле комок. Эти взгляды, эти улыбки, всё казалось фальшивым, лишь взгляд Се Ляня светился нежностью и заботой, но и сквозь него пробивалась тревога, как робкий луч солнца сквозь густые тучи.       — Поздравляю, наставник. — тепло улыбнулся он, — Может, и вам скоро улыбнется удача в любви.       — Да какая там удача, так... — он махнул рукой и улыбнулся — Ну, не важно! Я рад за вас обоих. Очень рад. Будьте счастливы.       — Наставник... — рука Мэй Нянцина заправила выбившиеся пряди тёмных волос.       — Не стоит, Се Лянь. Просто будь счастлив. А ты, — он перевёл взгляд на Хуа Чена и по отчески поправил несколько украшений, — Береги его.       — Несомненно.       Мэй Нянцин улыбнулся и быстрым шагом направился к выходу, а когда смог выбраться — сорвался на бег. Он бежал так быстро, как только мог, надеясь, что успеет вернуться до того, как гнев дорогого ему человека достигнет пика. Не успел.       — Где. Ты. Был? — голос Цзюнь У был словно похоронный колокол, заставляющий вздрогнуть всё живое. Нянцин сглотнул образовавшийся в горле ком.       — Вышел прогуляться...       — Ты пахнешь цветами. Что, букет невесты словил? Или отрицать продолжишь?       — Я не был на свадьбе, честно! Просто... Я...       — Не ври мне. — Нянцин сглотнул. Как только он почувствовал? Как узнал? — Я говорил, что будет больно.       Демон усмехнулся и прижал Мэя к кровати, разрывая одежды и довольно щурясь от вида страха на красивом лице. Он ничего не сказал, просто, не растягивая, вошёл одним слитым движением, не давая даже привыкнуть. Мэй Нянцин вскрикнул, в следующую секунду сжав зубы и вздрагивая от каждого толчка, каждого прикосновения этих рук. Он любил, правда любил. Но любовь эта первый раз в жизни дала мелкую трещину. А в него всё вбивались, без слов, без нежности. Грубо. Резко. Не чувствуя ничего кроме ненависти и пьянящего контроля.       Эта боль длилась бесконечно. Мэй Нянцин закрыл глаза, пытаясь отвлечься от происходящего, представить себя где-то далеко, где нет боли, нет Цзюнь У, нет вины, нет ничего... Только тишина и покой... Но тщетно. Каждое движение, каждое прикосновение возвращали его в реальность, напоминая о его беспомощности и зависимости. Он чувствовал себя грязным, сломленным, преданным. Но самое страшное – он чувствовал, что заслужил это. Заслужил каждое движение, каждый толчок, каждое оскорбление. Он заслужил это наказание. Он провинился. И он не должен думать иначе.       Когда всё закончилось Мэй Нянцин так и не понял в круговороте своих мыслей, просто в один момент Цзюнь У отстранился, оставив Мэй Нянцина лежать на смятых простынях, дрожащего и опустошённого. Мужчина лежал, глядя в потолок, пытаясь унять дрожь. Он не плакал, не кричал, просто смотрел, как на потолке расплываются тени. Цзюнь У встал с кровати, одеваясь, будто ничего и не произошло, будто это было обыденностью. Будто это было нормально.       — Приготовь ужин. — бросил он через плечо, уходя из комнаты. Мэй Нянцин даже не пошевелился. Ужин. Да... Да, точно, он должен приготовить для своего высочества еду.       Нянцин встал, дрожащими руками подбирая разорванную одежду, наспех прикрывая тело. Боль в нём пульсировала, но боль душевная была куда сильнее. Казалось, что он не мог даже мыслить, просто существовал, автоматически нарезая продукты, разливая по пиалам чай, накрывая на стол... Он чувствовал себя сломанным и использованным. Безликой фарфоровой статуэткой. Он старался, правда старался не думать о произошедшем! Старался сосредоточиться на запахе жареного мяса, на шуршании овощей под ножом, на мягкости салфеток, но образы возвращались, давили, душили. Ненависть и контроль — вот, что он чувствовал. Не любовь. Никогда любовь не причиняет такую боль. Или причиняет? Может, он просто не понимает? Может, его тоже любят? Просто... По-своему?       — Моё высочество... Ужин готов.       Ужин прошёл в тягостном молчании. Цзюнь У ел не спеша, наслаждаясь вкусом каждого блюда, будто ничего не случилось. Мэй Нянцин сидел напротив, опустив взгляд, и ковырялся ложкой в тарелке. Аппетита не было. Да и сил тоже. Казалось, что вся его энергия ушла вместе с последними каплями слёз, которые он так и не позволил себе пролить. Выдохнув, Нянцин встал из-за стола и стал прибирать тарелки и приборы, складывать их в таз, мыть... Он не мог и крошки съесть до глубокого вечера, постоянно возвращаясь к тому моменту, к тем ощущениям и взгляду... Взгляду страшному для любого, кто любит.       Лишь поздней ночью, когда луна освещала комнату своим холодным светом, Цзюнь У вернулся. Он подошёл к кровати, где лежал Мэй Нянцин, и присел рядом, не нарушая давящей тишины несколько долгих минут.       — Ты злишься на меня? — тихо спросил бывший бог всё же нарушая молчание.       Мэй Нянцин не ответил. Не знал, что именно хотят от него услышать. Да, он злился. Злился на себя, на своё безрассудство и свою трусость, злился на все эти годы, когда он не был рядом, на своё сердце, но разве можно признаться в этом своему богу? Нет. Нельзя. Ни за что.       — Я знаю, что поступил плохо. — продолжил Цзюнь У, так и не услышав ответа, — Но я не могу себя контролировать, когда тебя нет рядом. Когда ты уделяешь внимание кому-то другому.       Мэй Нянцин поднял на него заплаканные глаза. Он видел боль в его взгляде, видел раскаяние. И это раскаяние было ему знакомо. Он видел его каждый раз после вспышек гнева, после насилия. И каждый раз верил, что это последний раз. Что Цзюнь У изменится. Но ничего не менялось.       — Я люблю тебя. — прошептал Цзюнь У, притягивая Нянцина к себе.       И он снова поверил.       Снова позволил себе утонуть в этих объятиях, забыв о боли, страхе и ненависти. Он обнял его в ответ, крепко прижавшись, словно боясь, что тот исчезнет. И снова повторил себе, что всё будет хорошо. Что он сможет его спасти. Что они смогут быть счастливы. Несмотря ни на что. Даже если это означало, что он должен пожертвовать собой. Ведь это — расплата за его грех. Да только...       Сколько же он должен заплатить, чтобы пришёл рассвет?