770

— Семь... в... восемь... Двери лифта распахнулись — резко, как лезвия двух гильотин. Зажав плечо, Кренник рывком влетел в стену кабины. Пальцы скользнули по панели; жесткий щелчок и вспышка ламп совпали с толчком пола. Башня дрогнула. Кренник спрятал лицо в изгибе локтя и согнулся. Сквозь щели проник абсолютный, слепящий свет. Он отпечатался за веками, презрев плоть, разрушая саму способность видеть. Вспышка исчезла спустя несколько мгновений, оставив выжженные тени и жар в висках. Кренник рухнул на колени, сцепив зубы. Рана пылала, словно в нее вбили раскаленный прут. Мышцы сводило судорогой; шея, щека дергались, как в приступе. Стон металла заполнил шахту — зловещий, отдающий болью, как голоса тысячелетних призраков. — Двадцать... — выдохнул он, вжавшись в опору. Раздался грохот. Лифт бросало в стороны, но шахта еще держалась. Мелкие куски бетона слетали вниз, гремя над головой. Кренник рванул ворот кителя — раз, второй — и спустил рукав, резко ругнувшись. Правый набух кровью; ткань обуглилась, въевшись в самую кожу. Он выдохнул — хрипло, натужно — и потянул за ее край. Рана окрасилась алым, отдавшись инстинктивной тошнотой. Не выдержав, он дернул китель с силой; тот сошел с плеча, как под ножом, обнажив темный след — и часть надтреснутой ключицы. Кренник осел на пол под стук цилиндров. Губы онемели, и крик застыл между них, не успев выйти наружу. Лифт замер толчком; он вскинул руку, вбив ее в панель, и открыл двери. В конце мрачного, едва освещенного коридора проступал шлюз бункера. Пятьдесят... Два... Подняться на ноги стоило усилия, которое он не хотел бы помнить. Лампы на стенах расплывались в пляске, как копья, вскинутые вверх. Добравшись до панели, он ввел код немеющими пальцами и оперся на стену плечом. Рубашка липла к телу, заполняя рану жгучим потом. Шлюз медленно — невыносимо медленно — раскрылся перед ним, впуская внутрь. Шестьдесят... семь... Восемь... Девять... И... Вокруг раздался гул — как раскат грома на объятой бурями планете. В ушах треснуло, и Кренник вцепился в пульт, стараясь не упасть. Бункер тряхнуло. Свет потух на резкое мгновение; казалось, пол готов был провалиться, разверзшись в океан. Где-то вверху взвыли опоры — гнулась, ломалась сталь, обрушивая шпиль. Громадная масса бетона низверглась в пустоту. Сердце Кренника сжалось, едва не ослепив его. Потолок зашелся дрожью, приняв удар. Пыль взвилась в воздух; трубы вылетели из креплений; свет вспыхнул в яркой, электрической агонии. Отчаяние, злость и страх — все чувства, с которыми он мог бы встретить смерть, хлестнули его плетью... Но он был жив. Тряска утихла, словно эхо от лавины. Он вскинул голову, не видя трещин и граничных повреждений. Бункер выдержал — рассчитанный на мощные атаки, тот оказался крепче, чем ударная волна и вес обломков. Пыль разошлась; откашлявшись, Кренник прижал руку к груди и огляделся. Рядом с ним лежал упавший набок стул. Согнувшись, Кренник подхватил его. Плечо пронзила боль; он пошатнулся, втянув воздух — и ощутил заметный жар. Удары сердца становились чаще, отдаваясь в ребра. Сквозь гадкий запах раны пробивался новый — от подошв его сапог. Двинув ногой, Кренник почувствовал, как накаленная резина цепляется за пол. По спине директора сошла дрожь. Бункер был обшит металлом — как на любой имперской базе. Взгляд Кренника метнулся в стороны, касаясь тех же черных панелей. Это был конец. Кренник закусил губу — отчаянно, до крови. Пульс гремел в висках, стирая мысли. Он не мог сдаться — и не мог себе помочь. Пряжка на поясе жгла его клеймом последней неудачи... Кренник замер, словно оглушенный. Вцепившись в пряжку, он попытался расстегнуть ее. Пальцы не слушались, занемев под плотными перчатками. Он выругался — громко, на пределе — и, сам не зная как, смог вынуть стержень. Пояс едва не выскользнул из его руки. Кренник дернулся, поддавшись панике. Счет шел на секунды — большей их части уже не было. Сдавив ремень в дрожащих пальцах, он подхватил стул и донес до выбитой трубы. Каркас из легкого сплава скрипнул под его весом. Он перебросил пряжку через верх и щелкнул ей, сделав петлю. Жар нарастал, мешая каждому движению. Пот испарялся — еще недавно залитые им щеки становились почти сухими. Обернув пояс вокруг левого запястья, Кренник напряг остатки сил — и завис на руке, отбив в сторону стул. Плечо пронзила разрывающая боль. Мышцы свело, словно под пыткой. Он вскрикнул; пальцы сжались, и запястье сдавило, как в тисках. Внизу, зловеще отражая свет, застыли накаленные панели. Они казались черной дырой, готовой поглотить его — последнего, кто бросил вызов неизбежности. Минуты шли в агонии — опасной, как невидимое пламя. Воздух жег легкие, жар — кожу; Кренник хватался за петлю, тем жестче, чем больше слабел. Рукав спал до локтя, обнажив жилистую руку и набухшие до предела вены. Его трясло; резкие вдохи походили на бессильный смех — и слезы, высохшие бы на глазах. Время истекло на седьмой минуте. Пальцы онемели; он перестал их ощущать. Стены и пол сливались, бросая его в тошноту. Боясь не выдержать, он сделал последний, отчаянный рывок. Раздался треск; мышцы прошило пламя, и запястье скользнуло из петли. Он рухнул на пол — на плечо, разбив ключицу. Жар окатил бедро и руку; с губ сорвался хриплый стон, но он не мог себе помочь. Боль вышла за пределы — оглушенный, он впадал в полусмерть, как в стылый сон. Прошло полвечности — пустой, словно пространство между звездами. Кренник пришел в себя толчком, под гадкий хруст. Кожа на локте взбухла, налившись жидкостью. То же случилось и с бедром, прижатым к горячему металлу. Обломки кости выпирали в стороны, окрасив алым взмокшую рубашку. Пальцы левой застыли в мертвой хватке; запястье свело из-за разорванного сухожилия. Но он перенес худшее. Температура в бункере спадала — медленно, едва заметно. Он тяжело вдохнул, пытаясь подняться с пола. Плечо жгло пламенем; рука казалась бесполезной. Он перешел на левый локоть, отталкиваясь им — и занемевшими ступнями. Спустя минуту тщетных усилий он сдался и решил ползти, борясь за каждый дюйм. Контрольная панель казалась башней — высокой и гротескной. Он двигался вперед; рана, ожоги, сломанная кость сливались в пытку, отнимая силы. Подбородок жгло от каждого касания к металлу. Он встал — не помня, как — и навалился на нескончаемый ряд кнопок. Палец, изогнутый и онемевший, вжался в них. Семь. Семь. Ноль... Экран вспыхнул сигналом — и погас под тихий звук. Кренник рухнул на панель, щекой, и замер. Боль казалась собственной же тенью — в коже, изувеченном плече, коленях, упиравшихся в горячий пол. Свет превращался в месиво, расплывшись перед глазами. Он не мог двинуться; хриплые вдохи были последним, что связывало его с миром живых. Время замедлилось, свернувшись в глухую точку. Спустя полвечности он ощутил знакомый жар. Плечи дернулись; он вскрикнул — кажется, беззвучно — и приподнял голову. Колени саднили от ожогов и въевшейся в них ткани. Он не мог встать, ослабнув до предела. Дверь шлюза накалялась, исходя искрами. Сердце Кренника грянуло, как гром. Кровь ринулась в виски, едва не выбив его из реальности. Он замер, наблюдая, как огненный след близится к полу. Скрежет металла, голоса были все громче, ускорив пульс. Наконец дверь просела, впуская его личную охрану. Сигнал бедствия из бункера принял «ST-149», ждавший на орбите с остатками отряда. Здание было сметено; на то, чтобы пробиться сквозь руины и вскрыть шлюз, ушло не меньше часа. Термопробы не побуждали к спешке: чем дольше работал инструмент, тем больше нагревался воздух. — Директор... вы слышите?.. Кренник дернул щекой. Темные пятна на сетчатке затягивали в тошноту. Его подняли, нервно и неловко, уложив на пол. — Коан... — простонал он, хватаясь за чужую руку. — Я здесь, директор... Командир штурмовиков навис над ним, как обелиск. Броня, покрытая испариной, сверкала в свете ламп. С трудом разведя губы, Кренник понял, что не может говорить. — Держитесь... — прозвучало из комлинка. Толчок — и невесомость были последним, что он ощутил.

***

«ST-149» скользил по звездной пустоте, пронизанной обломками. Мерный шум приборов казался навязчивым эхом. Кренник пришел в себя, приподняв веки. Он лежал на полу отсека, между креслами. Грудь стягивал ремень, захватив правую руку. Левая лежала сверху, без перчатки; пальцы, иссиня-бледные, застыли и не двигались. Колени и затылок подпирали чем-то обернутые дула винтовок. Рядом с ним был командир отряда, придерживая за здоровое плечо. Коан был его трофеем — в буквальном смысле. Кренник спас его от трибунала, после весьма темной истории, не раз напомнив, кому тот обязан милостью. Он привык держать других на расстоянии руки — иногда двух. И все же Коан проникся к нему странной привязанностью. Снятый приговор потряс штурмовика; он служил искренне, что было редкостью, но приносило пользу. — Директор... Кренник двинул головой под тихий стон. Лба коснулась смоченная водой ткань. Холод казался избавлением; влага стекала по иссохшей коже. — Коан... — бросил он, слегка кивнув на ноги. Штурмовик бегло оглядел его — и приподнял колени, устроив их удобнее. Кренник вздохнул, слабо и хрипло; он едва чувствовал касания. Боль исчерпала саму себя, сменившись оцепенением. — Сколько... еще?.. — произнес он. — Около часа. Коан напрягся, вглядываясь в его лицо. Кренник повел губой, что стоило усилия, и с трудом выговорил: — Не... сообщай... Кивнув, Коан негромко задействовал комлинк.

***

— Гранд-мофф. Баст замер у стола. Пот стекал под китель, залив шею. Внушительный иллюминатор оттенял тонкую фигуру. Сведенные за спиной руки были единственным, что нарушало серость. Линия плеч — сухая, неподвижная — напоминала негнущийся металл. — Да, генерал? — Здесь... д... Запнувшись, Баст неловко дернул ворот. Свет очертил знакомый профиль Таркина. — Ваши вокальные таланты напоминают иторианцев, — ровно произнес он. — Директор... Кренник. Таркин сжал пальцы. Баст, стоявший от него за несколько шагов, услышал хруст. — Впустите его, — не оборачиваясь, бросил гранд-мофф. — И убедитесь... — Да. Кивнув, Баст развернулся на каблуках и спешно вышел. Двери разошлись. Выждав, Таркин неспешно повернулся к гостю. Перед ним был Кренник. Бледное, как мел, лицо казалось маской; искаженные черты застыли в ярости — почти гротескной. Правая рука была подвешена на перевязи. Левую, от пальцев до локтя, охватывал экзопротез. Повязки на коленях выпирали под тканью неестественно опрятных брюк. — Директор, — чуть усмехнулся Таркин, — рад видеть, что вы... — Сучий сын!.. Шагнув к нему, Кренник рассек его горящим взглядом. Легкий дефект, который он скрывал, превратил речь в шипение. — Ублюдок! Ты стрелял в меня!.. Таркин дернул губой. Насмешка — тоньше лезвия — почти окончилась кивком. Кренник оцепенел. Белые щеки залились огнем, сравнявшись со ссадиной на скуле. Не помня себя, он выбросил вверх руку — и сжал чужое горло. Глаза Таркина вспыхнули. Экзопротез сомкнулся, вздернув его, как в петле. Подошвы больше не касались пола. Он выгнулся, но хватка из металла была мертва — да и он сам. Лицо Кренника, полубезумное, сверкало потом. Он почти видел, как сминает кости — до неестественного хруста, свернув шею... Его запястье сдавили пальцы. Кренник вскинул голову. Таркин держал его в тисках, безжалостно и жестко. Глаза, пустые, как у древних ящеров, казались неживыми. Рукав спал, обнажая шрамы — белые, словно клыки. Каркас потерял силу под гулкий стук сапог. Кренник согнулся, хрипло выдохнув. Мышцы обмякли; он не чувствовал себя и не мог двинуться. Рука, зажатая в металл, сроднилась с плетью. Таркин навис над ним, как призрак, оживленный волей, и отчеканил: — Сядьте. Кренник рухнул в кресло, задев поручень. Боли не было — он был накачан до предела, за которым отключился бы. Краска сошла с лица, сделав его гипсовой маской. Таркин повел шеей, одернув ворот. Багровые следы исчезли под грубой тканью. Он шагнул к столу, занятому проекцией, взял чашку и неспешно обернулся. — Каф? — предложил он с сухой ухмылкой. Кренник тяжело вдохнул. Сердце стучало в ребра, отдаваясь слабостью. Он сделал долгий глоток, морщась от горечи, и освободил руку. Таркин занял кресло напротив. Худые пальцы сошлись вместе, как звенья цепи. — Вы славно потрудились, директор Кренник, — заметил он. — Ваш лазер сметает все живое — и разрушает мертвое. Вы могли в этом убедиться. Кренник сжал зубы, но недобрый взгляд разбился о насмешку. — У победы тысяча отцов, — продолжил Таркин. — Сократим же родословную до двух. Вы успели взять последний шаттл. Вас встряхнуло взрывной волной. — Еще бы, ты... Гранд-мофф коснулся ворота, бегло взглянув на кровь. — Но вы спаслись. Пожертвовав собой. Удар был нанесен с вашего полного согласия. Зубы Кренника скрипнули. Он двинулся вперед, бледный от ярости, но столкнулся с фразой: — Император узнает о ваших достижениях. Кренник застыл. Пальцы дернулись, поддавшись импульсу — и бессильно замерли. — Вы устали, директор. Идите к себе. Поднявшись, Кренник сделал неверный шаг к двери. Его вело; колени подгибались, взгляд блуждал. Он приоткрыл рот, но не смог сказать ни слова — и отступал, пока его не скрыли створки. Таркин откинул голову, прижав к шее ладонь. Холодный свет упал на бледную сетчатку. — Гранд-мофф?.. Баст разрывался между ним и воротом. — Свяжите с центром, — бросил Таркин.

***

Часы на прикроватном столике отсчитывали время. Пустая комната казалась вакуумом темноты — и тишины. Кренник полулежал на подушках; рука, свободная от экзопротеза, вытянулась на груди. Подняв ее, насколько позволяла травма, он коснулся голопроектора. Экран блеснул голубоватым светом. Кренник закрыл глаза, не глядя на него. Извечно ядовитый голос вновь отчеканил фразу: «За выдающиеся заслуги перед Империей...» Выключив запись, Кренник запрокинул голову. Губы дернулись в оскале, сродни мертвой улыбке. Он выпустил смешок, другой — и сорвался в кашель, прижимая к себе руку. Грудь пронзила боль; он зашелся смехом — резко, отрывисто, как в приступе. Вены на шее взбухли; по обожженной коже скользнули слезы. Стон сменился хрипом, тот — беззвучными толчками. Все кончилось — так же внезапно, как и началось. Прошла минута, две. Тяжелое дыхание стихло в полумраке. Рука, наполовину онемевшая, нажала на проектор. «За выдающиеся заслуги перед Империей...» Кренник подался назад, бледно усмехнувшись.