Эскапизм

— Нам бы пригодились Всадники Апокалипсиса на нашей стороне. — Не сомневаюсь.       Эрагон и Ребекка интересуют Голода не больше, чем количество спичек, оставшихся у него в коробке. Он прислоняется к колонне и делает долгую затяжку, не удостаивая ангелов даже взглядом. Тогда бессмертные обращают внимание на Войну, стоящего у окна и наблюдающего за тем, как Орден Сопротивления обживается на Блуждающем острове. — Впереди нас ждёт множество сражений. Шепфамалум активно набирает армию, в стороне остаться не получится. Неужели вас это совсем не трогает? — скалится Люцифер, глядя на него.       В памяти демона ещё живы воспоминания о том, как отчаянно они бились друг с другом в решающей битве с Матерью Жизни, прежде чем Голод убедил брата выступить против неё. Говорят, в бою можно узнать своего противника так же хорошо, как и в долгой беседе.       Но всё равно Люцифер не понимает Войну так, как понимаю я. — Я бился против Матери, чтобы обрести свободу выбирать, как мне жить, — отзывается Война. — Я наконец избавился от ярости и ненависти в своём сердце и хочу познать другие чувства. — Удобное время для пацифизма и самокопаний нашёл, ничего не скажешь, — фыркает демон, и Война с усмешкой смотрит на него искоса. — Возможно, когда-нибудь я снова почувствую зов битвы. Но не сейчас. — Итак, подытожим, — Ребекка бросает острый взгляд цвета стали сначала на Голода, затем на Войну. — Вы просто забудете обо всём зле, что причинили нам, и будете отсиживаться, пока ваш старший брат пытается захватить мир, который вам так понравился, что вы захотели в нём остаться? — затем она поворачивается ко мне. Я откидываюсь на стуле и тереблю в пальцах выпавшее из моих крыльев пёрышко. — И ты ничего не хочешь сказать?       Ах, старые-добрые манипуляции. Я почти соскучилась по ним. Удивительно, прошло столько лет, мы пережили две войны и столько раз были на волосок от гибели, а Ребекка всё равно не меняется.       Глаза Голода сверкают зелёными искрами, когда он с потаённой тревогой смотрит на меня. Я знаю, что он не хочет участвовать в чужой войне и не хочет, чтобы в ней участвовала я. Он не скрывает, что ему плевать на остальных бессмертных, даже тех, кто был мне близок. Мы почти не обсуждали будущее — были слишком заняты спасением от тварей Шепфамалума и поиском безопасного места, чтобы восстановить силы и разобраться в произошедшем.       Но вот пришла пора дать ответ: ведут ли наши с Голодом дороги в одном направлении? Совпадают ли наши желания? Что я на самом хочу — отрешиться от происходящего или вновь запачкать руки кровью? — Я ещё не решила, — пожимаю плечами и сразу же ловлю на себе несколько разгневанных и удивлённых взглядов. — То есть? — напирает Ребекка. — Шепфамалум — угроза для всех нас. Твои силы нужны нам, ты не можешь…       Я вскидываю голову, чтобы встретиться с её холодной яростью. Перо в моих пальцах с тихим щелчком ломается. Голод с естественной, почти кошачьей грацией подходит ко мне ближе и останавливается за плечом, безмолвно готовый защищать от любых нападок. Война хмурится, почувствовав мрачное настроение брата, и скорее склонен его разделить. — Вы не сможете нас удержать, — роняет Голод, сузив глаза и выпустив сигаретный дым в лицо Ребекке. — Мы помогли вам победить Матерь Жизни, пошли против своего долга. Теперь мы ничем вам не обязаны.       Эрагон молчит, и эта тишина тяжело ложится на плечи присутствующих в штабе. Дино и Мими смотрят на меня с сочувствием, но в их взглядах легко читается просьба не уходить. Люцифер раздражённо закатывает глаза — для него всё очевидно, и он не понимает меня. Ситуация стремительно обостряется. — Нам всем нужно сделать передышку и многое осознать, — примирительно произносит Винчесто. Он подходит к Ребекке, которая готова метать молнии, и успокаивающе касается её пальцев. — Дай им время подумать. — Тут не о чем думать. Они либо с нами, либо нет. Всё остальное — это трусость, — она отрезает, отдёргивая руку, и всё же отводит взгляд в сторону. Кажется, ей и самой нужно о чём-то поразмыслить.       Я встаю, оказываясь так близко к Голоду, что у меня кружится голова от его запаха. Его дыхание касается моих волос. Мне требуется несколько мгновений, чтобы сконцентрироваться и ответить: — Я не отказываюсь и понимаю угрозу, которую несёт Шепфамалум. Но сейчас Орден не способен вести боевые действия, а это значит, что пока во мне нет надобности, — я обвожу взглядом присутствующих, заглядывая в их глаза и читая в душах то, что чувствую сама. Усталость. — Мы едва не погибли. После конца света нам всем нужно научиться заново жить.       Война и Голод одновременно разворачиваются, без прощаний направляясь к двери. Ощущение знакомого тепла покидает меня так быстро, что я рефлекторно делаю несколько шагов вслед, лишь бы не терять его. Но затем оборачиваюсь, чтобы сказать напоследок: — Мы будем на Вокс-Шепфа. Я не прощаюсь.       Как и они не прощаются со мной. Голод ждёт меня на выходе из зала совета, и мы покидаем Орден в полной тишине.

***

      Я вдыхаю чистый горный воздух полной грудью, и в то же мгновение Голод выпускает облако дыма. Ветер бросает табачный смог мне в лицо, и я кашляю, поперхнувшись от неожиданности. Вот тебе и подышала. — Дьявол, прости… — Голод поспешно тушит сигарету об собственную ладонь, даже не поморщившись, и бросает на землю. Наедине со мной он не скрывает свои эмоции, и от выражения искренней тревоги на его лице мне вдруг хочется рассмеяться. Что я и делаю. — Что в этом такого забавного? — с недоумением спрашивает он, однако уголки его губ приподнимаются в ответной улыбке. — Ничего, на самом деле. Просто это так… обыденно. Вот мы лежим на траве посреди этого склона, и здесь никого, кроме нас, нет. Там вдалеке наш маленький дом. Больше не нужно со страхом думать о том, сколько дней нам осталось, чтобы быть вместе. Можно просто… жить. Я боялась даже представлять, что такое возможно.       Ладонь Голода находит мою, наши пальцы переплетаются. Я склоняю голову на его плечо и чувствую, как его дыхание щекоткой касается моих волос. — Ты говоришь «обыденность», но для меня это всё в новинку. Впервые я ощущаю, что живу, а не существую. Раньше я наблюдал, как смертные и бессмертные любят друг друга, касаются, обнимают, целуют, и мог лишь завидовать им. И завидовал так долго, пока все мои чувства не выцвели. Осталась лишь скука. Теперь… — он прижимается губами к моему лбу, чтобы оставить поцелуй, и улыбается, наслаждаясь теплом, которое разливается между нами. — Теперь чувства снова обретают яркость. Рядом с тобой.       Румянец касается моих щёк, когда Голод произносит эти простые слова, наполненные глубоким смыслом. Сердце сжимается от непонятной тоски по ушедшему безмятежному времени, когда можно было не просыпаться с мыслью о том, что этот день, возможно, станет последним. Когда всё было проще. Когда не было войн и боли. Когда мы могли бы просто быть вместе, как обычные возлюбленные.       Я поворачиваюсь к нему всем телом и обнимаю, цепляясь так отчаянно, будто боюсь, что он растворится в воздухе. Его руки заключают меня в самую надёжную и нежную защиту от реальности. — Как бы мне хотелось, чтобы мы встретились в прежнем нормальном мире, — закрыв глаза, шепчу я куда-то между ключиц Голода. — Без Апокалипсиса, без Шепфамалума… — Все произошедшие события привели нас друг к другу и сделали нас такими, какие мы есть, — мягко отвечает он. — Плохие они или хорошие, но я не изменил бы ничего. — Я знаю. И всё же мне больно.       Я чувствую, как он проводит пальцами по моему плечу, касаясь открытого участка кожи, и ищет во мне источник боли, чтобы забрать её себе. Но, конечно же, не находит. — Не физически. Мне больно от того, сколько времени тебе пришлось ждать в одиночестве и страдать из-за того, каким тебя создали. Мне больно от того, что мы не можем прожить ту жизнь, которую заслуживаем. — Мне достаточно той, которая у нас теперь есть. Когда-то я не мог даже думать об этом.       С моих ресниц срываются невольные слёзы, которым я не позволяла пролиться во время войны. Оплакивать погибший мир было некогда — приходилось спасать то, что ещё оставалось. Но сейчас… Моя защита наконец покрывается трещинами.       Прохладная ладонь Голода ложится на мою щёку, стирая мокрую дорожку. — Обмани меня, Голод, — мой голос дрожит, отчего объятия мужчины становятся крепче, будто он хочет не дать мне рассыпаться на части. — Заставь поверить, что хоть где-то есть покой, тишина, тепло солнца и цветение жизни. Покажи мне мир, где есть только мы вдвоём. Пусть это будут лишь грёзы, но я не хочу пробуждаться. — Чем сильнее ты в них поверишь, тем больнее будет возвращаться в реальность. — Это неважно. Наложи иллюзию. Давай сбежим хотя бы ненадолго…       После победы над Матерью Жизни оставшиеся в живых Всадники ослабели. Война уже не сеет ненависть вокруг себя, а Голод не высасывает силы. Их способности всё ещё остаются с ними, но теперь им нужно вступить в контакт с кем-то, чтобы применить их.       Мягкие губы Голода оставляют поцелуй на моём лбу, и в тот же миг теряю опору. Мне кажется, будто мы проваливаемся сквозь мягкие облака, но не испытываю никакой паники. Я полностью доверяю своему мужчине — или я уже настолько устала, что мне всё равно, что будет дальше.

***

      Сквозь закрытые веки я чувствую золотистый тёплый свет. Он льётся, как небесная благодать, и ласково согревает меня. Лёгкий приятный ветерок перебирает распущенные волосы, принося давно забытое чувство свободы. Со спины будто свалился камень, и я наконец могу расправить плечи. На губах сама собой возникает счастливая улыбка. — Здесь так… безмятежно. Никогда не видел подобного.       Я открываю глаза, уже зная, где мы оказались. Залитая вечерним солнцем набережная, долгий променад, спокойно шелестящее море и тёплый светлый песок. Опустив взгляд, я вижу, что моя ставшая привычной броня сменилась лёгким белым платьем. Крылья бесследно исчезли, чтобы не напоминать о том, что всё это нереально. Голод стоит рядом — он избавился от своего старого рваного плаща и остался в одной рубашке. Будто машинально он тянется к карману, в котором лежит пачка сигарет, но на полпути замирает, делает вдох, закрывая глаза на секунду, и передумывает.       Мимо нас проходят люди, но взгляд на них не задерживается даже при всём желании. Мы находимся в моей памяти, а она когда-то пострадала от безжалостных вторжений Чумы. Поэтому какие-то части моего воспоминания похожи на смазавшуюся картину, но едва ли это способно потревожить меня.       Чувствуя необычайную лёгкость, я беру Голода за руку, и мы вместе идём по набережной. — Что это за место? — Когда-то я любила проводить здесь время. Покупала у торговцев мороженое за баснословные деньги, садилась на песок и могла подолгу любоваться бликами солнца на воде и слушать прилив волн, крики чаек… Я была одновременно наедине с собой и со всем миром.       Голод задумчиво проводит взглядом летящую над нами белую птицу, двигающуюся на потоках воздуха так грациозно, как не могут никакие бессмертные. Затем он смотрит на меня, на наши соединённые руки и позволяет себе наконец расслабиться. — Что именно — мороженое? — любопытствует он, и я удивлённо приподнимаю бровь. Значит, познакомиться с дурными привычками смертных он успел, а разузнать про что-то безобидное и приятное — нет?       С хитрой улыбкой, не объясняя ни слова, я подвожу его к ларьку и самостоятельно выбираю пару рожков. Продавец не реагирует на нас — в моей памяти просто нет «инструкции» на такой случай. Я никогда не приводила с собой кого-то на пляж, никогда не покупала ему угощение, никогда не стремилась разделить с кем-то своё одиночество. Пока не встретила Голода. — Спорю, после того, как ты попробуешь, то будешь считать, что в Снежной Долине было вполне тепло, — лукаво щурюсь я, протягивая ему мороженое со вкусом мяты и шоколада. Себе я беру карамельное. Хочу утонуть в этой сладости. — Ты переоцениваешь мою чувствительность к температурам, — усмехается Голод, принимая вызов. — Почему оно такое зелёное? — На некоторые вопросы лучше не знать ответа.       Мы спускаемся к пляжу, и я нетерпеливо скидываю босоножки, чтобы поскорее почувствовать щекотку песка под ногами. Голод чуть медлит, явно не совсем понимая мой порыв, но затем следует примеру. — Ты часто приходила сюда? — спрашивает он, когда мы садимся прямо на песок. — Думаю, да. Какие-то моменты стёрлись из моей памяти, но каждый раз, когда я хотела найти покой перед сном, я представляла это место, — я смотрю искоса на мужчину, прежде чем признаться. — Или тебя. Твой голос и запах. — Полагаю, теперь тебе не нужно выбирать между мной и пляжем, — криво усмехается он и отважно откусывает мороженое. Не без удовольствия я наблюдаю за тем, как его обычно невозмутимое выражение лица сменяется целой гаммой чувств. В конце концов, мы находимся в моём воспоминании, а это значит, что он чувствует то же, что и я когда-то. Голод точно открывает для себя новые грани слова «морозно», но в конце концов делает героическое усилие и проглатывает. — Это было… мощно. Но недостаточно, чтобы убить Всадника. А потому…       И он снова откусывает мороженое, отчего я заливисто смеюсь, совсем как раньше, когда мир ещё не разрывали несчастья.       Время течёт незаметным потоком, но солнце на небосклоне остаётся ровно на той же высоте. Мы впервые позволяем себе немного свободы и впускаем тепло в свои сердца. Я никогда не видела, чтобы Голод так часто улыбался, а он наслаждается моим смехом и сверкающими глазами.       Мы ведём себя, как беспечные смертные: пробуем мороженое друг у друга, поцелуями стираем его следы на губах, совсем не грациозно танцуем на скрипучем песке, то и дело спотыкаясь… А затем я толкаю Голода в воду, и от неожиданности он падает, поднимая фонтан брызг. Мужчина поднимается на колени, отфыркивается и убирает мокрые пряди волос с лица, а затем хватает мою руку и тянет на себя, поймав в ту же ловушку, что и я его.       Вода прохладная, солёная и пахнет водорослями, но всё равно удивительно приятная. Моё платье мгновенно прилипает к телу, обрисовывая все изгибы и затвердевшие соски. По коже бегут мурашки, но точно ли от холода, а не от близости к тому, кто смотрит на меня с такой жадностью и восхищением?       Голод проводит кончиками пальцев по моей руке, поднимаясь вверх, затем касается подбородка и обводит контур губ. Медленно, изучающе, так внимательно, словно хочет запомнить каждую родинку, шрам и трещинку. Я не выдерживаю, ловлю его взгляд и обхватываю губами большой палец, обводя его языком. Зрачки Голода тут же расширяются, а его другая рука обнимает меня за талию, притягивая ближе. — Ты такая тёплая… Держу тебя — и будто оттаиваю. — Кажется, ты говорил, что не чувствителен к температурам? — К любым, кроме твоей, — усмехается он и целует в уголок рта. Я подаюсь вперёд, раскрывая губы, и он с готовностью скользит языком внутрь, углубляя поцелуй.       Волны плещутся вокруг нас, заставляя слегка покачиваться. Ласки распаляют жар наших тел всё сильнее. Я собираю языком солёные капли на коже Голода. Он приподнимает меня, чтобы я обхватила коленями его талию, и спускается поцелуями вниз по моей шее. Затем подцепляет пальцами лямку платья, спуская с плеча и развязывает шнуровку на груди. Когда его губы накрывают мой сосок, я не могу сдержать чувственного вздоха и ёрзаю бёдрами, нуждаясь в сладком трении. Я чувствую его возбуждение и тянусь, чтобы снять с него одежду, но Голод накрывает мою руку своей, останавливая. — Не здесь, — хрипло шепчет, отрываясь от ласк, и смотрит в мои глаза. — Не хочу, чтобы это осталось лишь в воспоминаниях и иллюзиях. — Тогда не давай мне даже думать о чём-то другом, кроме тебя и того, как я тебя люблю.       Голод на мгновение замирает, услышав мои последние слова. И хотя я повторяю их уже не в первый раз, он всё ещё не может ими насытиться. — Скажи ещё раз… — Люблю тебя. — Ещё… — Люблю…       Забывшись в нежном тягучем поцелуе, мы не замечаем, как иллюзия солнечного пляжа растворяется и сменяется холодной серо-зелёной гаммой Вокс-Шепфа. Едва ли нас это волнует. В любом месте, в любое время — наши чувства остаются неизменными.       И если это всё же сон, то я не хочу просыпаться.       Don't wake me up, just leave me there dreaming...