О чем спорят грибы

– И вам хорошего дня! Колокольчик на двери тихонечко звенит, когда посетитель выходит, и Антон со вздохом облегчения стирает с лица улыбку и садится на низкий пенек за прилавком, служащий ему табуреткой. Честно говоря, он даже себе не может сказать, почему все еще продолжает работать продавцом, когда предельное ежедневное число его социальных взаимодействий – два-три, максимум четыре леших (о других существах и речи нет). С другой стороны, ответ молчаливо окружает его со всех сторон, заполняя большую часть пространства на стенах и полу. Уж от чего он никогда бы не смог отказаться, так это от музыки, и коллекция инструментов ручной работы – его большая любовь и отдушина. Да, кому-то может показаться странным желание продавать свою любовь, но Антон видит в этом лишь ее распространение, а не предательство. Плюс, безусловно, ему тоже нужно на что-то жить. Так что создание и продажа всевозможных балалаек, дудочек, домр, свирелей и баянов его вполне устраивает. Еще бы для этого не пришлось общаться… Как назло, в ответ на привычные мысли начинает чесаться коричневато-рыжая шляпка подосиновика, расположившегося у него на плече. Антон, как и все порядочные лешие, старается заботиться о своем ансиле – в конце концов, это его связь с Лесом, – но заставить себя не испытывать к нему никаких негативных чувств не может. Ведь именно по вине его ансиля с ним стремятся взаимодействовать и наверняка чаще, чем могли бы, заглядывают в его неприметную лавку, спрятанную между стволами вековых дубов. У леших принято ценить Лес со всеми Его частями таким, какой он есть, но съедобные грибы есть съедобные грибы. Они привлекают внимание и создают такое впечатление, будто их носитель столь же дружелюбен, сколь и они сами. А Антон, может, и дружелюбен, но только с самыми близкими, коих буквально раз-два и обчелся. Ансиль формируется, как и остальные части тела, еще до рождения, и поменять его нельзя. Чуть проще, наверное, поменять связанные с этим общественные стереотипы, но как минимум в их поселении до этого еще ой как далеко. Поэтому Антону приходится ежедневно смиряться с повышенным вниманием к своей персоне. – Киснешь опять? – звучит бодрый голос синхронно с колокольчиком. Антон на мгновение успевает напрячься, но тут же расслабляется: он бы узнал лучшего друга по одному только звуку шагов или смоляно-свежему хвойному запаху, а уж голос его так и вовсе кажется родным. Возможно, даже более родным, чем голоса родителей. Их, вообще говоря, нельзя назвать плохими лешими, но именно они наградили его таким ансилем, чего Антон им по-прежнему не может простить – даже с пониманием того, что это не было их выбором. На Димин вопрос – риторический, по большому счету, – он ничего не отвечает, но другу улыбается. Не так, как рядовым посетителям, а искренне. Почему-то для близких у него почти всегда находятся силы, за исключением разве что моментов совсем серьезной усталости от мира. – Чего у тебя, рассказывай, – деловито говорит Поз, присаживаясь прямо на чуть неровный дощатый пол. Антон пару секунд раздумывает, а потом устраивается рядом, едва касаясь льняного рукава Диминой рубашки боком. То ли сосновая, то ли еловая, то ли так и вовсе кедровая ветка – Антон все не может запомнить, хотя давно стоило бы, – растущая на плече друга, щекочет небритую Антонову щеку, когда он устало кладет туда голову. Дима – буквально воплощение Леса и, быть может, один из любимых Его сынов. Вообще говоря, у всех леших есть самые обычные семьи – родители, дети, супруги, братья-сестры и прочие. Но связь с Лесом особенная, она сильнее, ярче и крепче, чем с родственниками по крови или по выбору. И каждый леший знает: кто бы тебя ни родил и ни выкормил, в первую очередь ты сын – или дочь – Леса. И каждый леший носит на себе выраженный признак этой связи. Антоновы грибы на плечах, в густых кудрявых волосах и, возможно, кое-где еще, Димины веточки с изредка опадающей хвоей, Олесины цветы всех оттенков желтого, оранжевого и красного… Ну конечно, рано или поздно мысли снова приводят его к Арсению. Антон так много думал о нем, что уже давно пришлось себе признаться, что он банально завидует. Они похожи в том, что у обоих ансиль – грибы, только вот на Арсении, в отличие от Антона, растут несъедобные. И вот насколько все любят липнуть к Антону, настолько же сильно они избегают Арсения. И блаженное одиночество, которое сопровождает Арсения за пределами работы, заставляет Антона бессильно беситься. Потому что он хочет так же, но обречен совершенно на другое. Тут он вспоминает, что Поз интересовался его состоянием, и, встрепенувшись, спешит наконец ответить, не имея понятия, сколько времени он молчал: – Да как обычно все. Заебали. Поз хмыкает, и плечо под щекой легонько дергается, слегка царапая кончиками мягких иголок кожу. Этот краткий диалог в различных вариациях повторяется последние лет пятнадцать, наверное. Обстоятельства меняются, окружение меняется, только одно остается прежним – Антонова социальная неловкость и вымотанность. Поз и спрашивает-то так, формальности и забавы ради. – Сыграть тебе, страдалец ты мой грибной? – осторожно выворачивается из-под тяжелой Антоновой головы Дима. Антон только кивает, и тот стягивает с ближайшей стены домру, настраивая ее несколькими точными движениями и начиная негромко дергать туго натянутые струны. Он, похоже, импровизирует, поскольку тонкая, немного грустная мелодия Антону незнакома. Он недолго раздумывает, а потом достает из-за прилавка маленькие литавры и принимается настукивать ритм, подстраиваясь под Диму. Музыка успокаивает, настраивает на какую-то особенную волну. Выходящая из-под двух пар рук спонтанная композиция не настолько интересна, чтобы быть записанной, поэтому Антон не несется прямо сейчас за расчерченной нотными строками бумагой, а просто прикрывает глаза, позволяя мелодии подхватить себя. Когда Дима ненадолго прерывается, чтобы сесть поудобнее, Антон встает, чтобы повернуть табличку на внешней стороне двери стороной, на которой написано: «Закрыто». Петли пора бы смазать, думает он, воровато приоткрывая скрипящую дверь. За ближайшим дубом мелькает подозрительно знакомая темноволосая макушка с торчащими из нее красными с белыми крапинками шляпками, но исчезает, как только Антон бросает взгляд в ее сторону. Он еще несколько секунд всматривается в пустынную тропу – музыкальная лавка расположена немного на отшибе, – но там никого нет, поэтому он мотает головой и заходит обратно. – Прикинь, сейчас показалось, что Арсения видел. – А что он тут делал? – Я ебу? Без понятия, может, мне вообще показалось. Что бы ему тут делать, он же меня ненавидит. – Ну, я бы так не сказал, – рассудительно отзывается Дима. – Шипит и огрызается на тебя, даром что не аспид какой-нибудь, а обычный леший, – это да. Но не более того. Просто ты его чем-то очень раздражаешь. – Так и он меня раздражает, – фыркает Антон, стараясь вложить в это фырканье все свое презрение к этому мухоморнику – и неважно, что на Арсении не только мухоморы растут. – Ходит весь из себя такой пафосный, выебывается, да еще и не ценит, что ему Лес дал! – Антош… – кашляет неловко Дима, – так ведь и ты не ценишь. – Я ценю! – вскидывается Антон. – Мне просто не нравится, как ко мне из-за этого относятся. – Да знаю, – машет на него рукой друг. Этот разговор тоже так или иначе происходит далеко не в первый раз. В общем-то, Антон убежден, что он Диму давным-давно заебал своим нытьем по поводу Арсения. Просто проблема никуда не исчезает, вот Антон и продолжает размышлять об этом и расстраиваться. Арсений ведь действительно не дорожит тем уединением, которое ему обеспечивает его ансиль. А Антон бы все отдал, чтобы хоть на один денек оказаться на его месте. И Поз ему, конечно, сочувствует, причем наверняка искренне, но сам он находится в абсолютной гармонии с собственным ансилем и понять Антона до конца никогда не сможет. Говорить больше нечего, особенно с учетом того, что Антон за этот длинный день наговориться успел. Поэтому они возвращаются к инструментам, вновь подхватывая музыкальные фразы друг друга, и Дима даже начинает что-то напевать. Голос его может показаться на первый взгляд чуть грубоватым, скрипящим – как высокие гибкие сосновые стволы на сильном ветру, – но есть в нем что-то неуловимо нежное и легкое, перекликающееся с вековым мягким спокойствием Леса. Быть может, причина в его ансиле, быть может, просто повезло, но Антон просто обожает слушать его пение. Они играют долго, и останавливаются лишь тогда, когда Антон окончательно выдыхает, чувствуя в душе долгожданную безмятежность. Он мысленно произносит благодарность Лесу и встает, разминая ноющую спину. За окном успевает стемнеть, и светлячки выползают из своих убежищ, чтобы осветить помещение. Антон говорит им, что они могут отдыхать дальше – пусть даже языка леших они не понимают, – и, вернув на место литавры, выходит из лавки. Дожидается, пока за ним последует Дима, и запирает дверь. На поселение опустился вечер, вокруг стоит тишина, и только светящиеся окна разбросанных по округе разнородных домиков напоминают о том, что здесь кто-то живет. Дима обнимает Антона напоследок и отправляется спать, а Антон, пользуясь тем, что кругом ни души, стоит посреди широкой тропы и во все глаза глядит на пестрый ковер звездного неба высоко над головой. В такие моменты он действительно чувствует себя частью Леса, правильной и гармоничной частью, а грибы на его теле не кажутся обузой. Он не любит признаваться в этом даже самому себе, но временами ему отчаянно хочется, чтобы так было всегда.

***

Антон осознает, что ему, вероятно, должно быть стыдно за то, чем он сейчас занимается. Но стыд так и не приходит, его затмевают любопытство и какое-то детское упрямство. Да, его учили, что подглядывать нехорошо, но, в конце концов, сам Арсений же тоже так делал! Ну, если Антону не показалось, конечно. Впрочем, сейчас он не думает о том, видел он тогда за деревом Арсения или кого-то другого. Сейчас он во все глаза смотрит на то, как Арсений бережно поправляет поистине театральную позу стоящего рядом подростка с крошечными островками травы в блондинистых волосах. Впрочем, наверное, театральной она и должна быть, они здесь все-таки актерское мастерство изучают. Дети и подростки подвержены стереотипам в меньшей степени, чем взрослые, поэтому к Арсению относятся гораздо спокойнее. И Антон абсолютно точно не может отрицать тот факт, что и Арсению с ними комфортно – настолько, что он чуть ли не светится. На нем алая рубашка в цвет мухоморов в его уложенных темных волосах и желтые свободные штаны, перекликающиеся своим оттенком с несколькими желчными грибами на плечах. Одежду ярких цветов лешие носят редко, но Арсений любит выделяться – впрочем, как и во многом другом. Антон, правда, предпочитает термин «выебываться», но его никто не спрашивал. Особенно с учетом того, что он пробрался в Дом культуры тайком. Не то чтобы его здесь не рады видеть. Даже наоборот, возможно, слишком рады – так же, как и в других местах. И именно это Антона и напрягает. В какой бы части поселения он ни оказался, везде чувствует на себе любопытные взгляды, даже если никто из присутствующих не знает его лично. Его любят, его везде приглашают, с ним заводят бесконечные большие и маленькие разговоры, у него просят совета чуть ли не по любому вопросу. В то время как Антону в такие моменты хочется нервно заорать: «Отъебитесь!», а сразу после этого смыться домой. Останавливают его, в общем-то, только совесть и рациональность: в конце концов, уезжать отсюда он не хочет категорически, а значит, поддерживать отношения с окружающими, к сожалению, необходимо. Конкретно в этом смысле Арсений даже является своеобразной небольшой отдушиной: вот уж кто точно не смотрит на Антона с постоянным восхищением. И, если бы их взаимное раздражение не было таким сильным, Антон бы даже, может, попробовал с Арсением подружиться. Особенно хорошо, конечно, думать об этом сейчас, когда Арсений Антона не видит и разговаривает со своими учениками вежливо и мягко, вообще не так, как разговаривает обычно с Антоном. До Антона долетают обрывки фраз, из которых становится ясно, что Арсений интересуется их жизнью вне занятий тоже, заботливо справляясь об учебе в школе и о делах дома. – Ну все, дорогие мои, я и так вас задержал, бегите домой, – чуть устало тянет спустя несколько минут Арсений, подгоняя учеников к выходу – к счастью, не к той двери, рядом с которой испуганно замер, вытянувшись стрункой, Антон. Примерно с десяток молодых леших шумно вываливается из помещения, болтая о чем-то своем, а Арсений приземляется прямо на пол, сдуваясь на глазах. И лицо Антона вытягивается, потому что таким несчастным он того никогда не видел. Грустнеют, кажется, даже мухоморы, опуская шляпки. Арсений что-то потерянно бормочет, но Антону не слышно, что именно. Кажется, тот чуть ли не на грани слез, и Антон думает, что пора сваливать. Как бы он к Арсению ни относился, наблюдение за такими откровенными чужими переживаниями ощущается чуть ли не наравне со вторжением в спальню во время дрочки. Он успевает отойти от двери на несколько шагов, когда сзади раздается возмущенный возглас: – Шастун? Ты что тут делаешь? – Я, э-э-э… – дергается Антон, от неожиданности забывая, как говорить, – гуляю? – Ты у меня спрашиваешь? – Арсений перестает быть просто возмущенным и теперь откровенно злится. – Что ты делаешь в Доме культуры рядом с моим кабинетом? Тебе недостаточно внимания со стороны буквально всех вокруг, и ты решил… – он делает паузу, вспоминая, похоже, что неподалеку могут находиться дети, – доколебаться до меня? Антону на обвинения ответить откровенно нечего. Вообще говоря, Поз работает здесь же, и он мог бы сказать, что просто шел мимо, собираясь заглянуть к другу, но есть два нюанса: во-первых, кабинет Поза вообще в другой части постройки, а во-вторых, тот сейчас болеет и благополучно отсиживается дома, заваривая себе чай с собственными веточками. И Арсений, с которым Поз общается, пусть и далеко не так близко, как с Антоном, наверняка прекрасно об этом знает. Поэтому Антон молчит, маленькими шагами двигаясь к выходу. – Что ж тебе неймется-то постоянно! – Арсений, похоже, завелся и останавливаться не собирается. – Везде нужно сунуть свой нос, даже в единственное место, где меня не презирают! Ты мне вообще все отравить решил, гад? Грибы-то ядовитые, может, и у меня, но тебе просто везет, – язвит Арсений, – что никто вокруг не замечает, что на самом деле ядовитый ты! Антон хотел смолчать, учитывая слишком очевидно уязвимое состояние Арсения, но тот имеет еще один неоспоримый талант помимо педагогического: талант выводить Антона из себя. Он считает про себя до пяти, пытаясь выдохнуть, но все равно срывается, почти не контролируя громкости голоса: – Да? Это я ядовитый? Может, тебя бы не презирали, будь ты чуть дружелюбнее! И вообще, ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Хотя, с другой стороны, – меняет тон на слащавый Антон, – откуда бы тебе знать, что такое переизбыток внимания и желание от него избавиться… – Все, вали отсюда, пока я тебя не ударил, – пыхтит сердито Арсений, пихая Антона в плечо и попадая – вряд ли случайно – по чувствительной шляпке лисички. Антон предложением пользуется и быстро уходит. Цапаться сегодня почему-то нет настроения, а его собственный короткий взрыв был лишь отзеркаливанием арсеньевского. Хотя тот, конечно, не прав, а еще действительно говорит о том, в чем не разбирается. Антон уверен, что любой бы на его месте взвыл, и Арсений бы исключением не был. Вообще говоря, сегодня Арсений его раздражал ничуть не меньше, чем обычно. Он очень контрастный вообще, и это касается не только внешнего вида: он отчаянно стремится заполучить народную любовь – что у него выходит с большим скрипом, поскольку леших отпугивают его грибы, – и в то же время хмур и малообщителен со всеми, кроме своих учеников и парочки друзей. Максимально противоречивый тип. А еще Антона злит то, как Арсений не замечает плюсов своего положения. Положения, о котором сам Антон давно и тщетно мечтает. Все, что Лес создает, он создает не просто так, это известно каждому. Но есть те лешие, что упорно отказываются от Его замысла, считая, что знают лучше. Арсений – один из таких и никогда этого не скрывал. Более того, Антон пару раз слышал, как тот буквально ругал Лес, поливал Его оскорблениями. Вероятно, с Арсением до сих пор все в порядке только потому, что Лес гораздо мудрее него. Поз считает, что Антон такой же, и не стесняется об этом говорить. Антон, разумеется, спорит, но внутри себя признает, что тоже больше не считает Лес источником абсолютной истины, как это было в детстве. Но до ругательств он все же не опускается – и это в его глазах отдельная причина не уважать Арсения. Хотя иногда кажется, что и до этого недалеко, потому что Антон чувствует, что в нем заканчиваются силы терпеть непонимание окружающими личных границ и недостаток эмпатии у них же. В любом случае Антон не готов прямо здесь и сейчас что-то менять, поэтому он только вздыхает, когда на улице ему приветственно машет Вася, и подходит, потому что домашнюю аптечку давно пора бы пополнить – Антон мастак где-нибудь навернуться или обо что-нибудь споткнуться. Вася благодушно расплывается в улыбке на Антонов вопрос о том, свободен ли он сейчас, и кивает, легонько тряся проглядывающими среди чернильных прядей волос лесными орехами. Пока они идут к Васиной лекарской избушке, с ними здоровается еще несколько леших, и Антон сдержанно отвечает всем. Он далеко не злой и, вообще говоря, помогать любит, как и разговаривать о всякой ерунде, просто… Просто он не выдерживает того объема общения, что рушится на него каждый день, но почти никто этого не понимает. Вася, к слову, один из немногих, кого Антон уважает и, пусть друзьями их назвать и нельзя, на чьи просьбы всегда откликается согласием – потому что Вася как раз его понимает. – Что тебе нужно сегодня? – глухо звучит его бархатный голос из большого сундука, в который он чуть ли не целиком залез. – Да по мелочи, – мнется Антон. Вася, широкая душа, сейчас наверняка опять оплаты не попросит, потому что Антон ему помогал не раз, а Антону неловко. – Несколько пластырей, что-нибудь от головы и мазь, которую ты мне в том месяце давал, а то опять колено начало перед дождем ныть. – И добавляет, пока тот ничего не успел ответить: – Сколько с меня? Вася, выкопавшись спустя минуту из сундука, смотрит на Антона возмущенно. Причем, видимо, считает, что одного возмущенного взгляда для эффекта недостаточно, и встает в картинно возмущенную позу, уперев руки в бока. – Ты в курсе, что ты меня такими вопросами обижаешь? Антон, после всего, что ты для меня сделал, мне буквально совесть не позволит деньги с тебя требовать. – Но ты же делал эти лекарства, старался, травки всякие в Лесу собирал… – И что? А ты помогал мне эти травки сушить, наполовину за меня когда-то построил эту избу, вместо того чтобы просто посоветовать, как лучше, и всегда подсказываешь, когда я фальшивлю. Ладно, когда Вася это все озвучивает, действительно кажется, что Антон много для него делает, но сам он никогда не воспринимал это так. Несмотря на дискомфорт в обществе, Антон банально привык к тому, как оно работает. Ансили обоих его родителей совпадают с его собственным, что довольно редкий случай, вообще-то, и из-за того, что мама с папой разделяют жизненные принципы и взгляды на мир, от своего единственного сына они ждут того же: открытости, дружелюбия, энергичности, интереса ко всему происходящему вокруг. И Антон всю свою жизнь искренне пытается таким быть – что, собственно, и является причиной того, что почти никто не видит, какой он на самом деле, – но раз за разом его попытки кажутся шитыми белыми нитками, и из-за этого он чувствует еще больший дискомфорт. Васе сложно не хотеть помочь, учитывая его исключительную для лешего тактичность и аккуратность. Он никогда не лезет не в свое дело, и лишь хитро сверкающие поверх очков темные глаза напоминают о том, что понимает он гораздо больше, чем может казаться. Когда-то Антона это бесило, но со временем он просто привык, что тот читает его как открытую книгу, и смирился, тем более что никаких претензий не следовало, лишь сочувственное молчание. Антон не какой-то особенный, Вася относится так ко всем, но менее приятным от этого его поведение не становится. Заплатить ожидаемо все же не удается, и Антон уходит от Васи с улыбкой на лице и небольшой охапкой лекарств, притворяя за собой скрипучую чуть покосившуюся дверь (надо бы ее починить на днях). На улице светит солнце, пробиваясь лучами сквозь густые кроны дубов и кленов и падая на землю небольшими яркими пятнышками. Прохладный ветер легонько шевелит волосы на голове и даже приподнимает рукописную этикетку из тонкой бумаги, привязанную к одной из всученных Васей скляночек. На удивление, по дороге домой ему никто не встречается, и настроение улучшается. Антон даже расправляет вечно ссутуленные в попытке сделаться меньше плечи. Мама бы наверняка сейчас сказала что-то ласковое, но крайне назидательное про его осанку, и Антон в тысячный раз радуется, что однажды решился уехать подальше от родной деревеньки на три десятка леших. Да, здесь их в разы больше, а значит, и ненавистного общения тоже, зато нет вот этой назойливой системы распространения информации, когда про мелочи твоей абсолютно точно личной жизни даже дети малые знают. В лавке он сегодня пробыл несколько часов, но никто так и не зашел – даже просто поиграть, как порой делают школьники. Поэтому Антон, решив воспользоваться привилегией владельца и единственного сотрудника, с почти полностью чистой совестью закрыл лавку раньше и ушел. Вообще ему интересно, приходил ли кто-то после этого, но проверять не хочется (вдруг еще работать придется, фу), поэтому сейчас он даже не заворачивает в эту сторону. Для жителей деревни, в которой он родился и вырос, концепция того, что место работы и дом располагаются не рядом друг с другом, наверняка показалась бы странной. Но здесь лешие предпочитают разделять эти сферы жизни, и Антон исключением не является: его дом, подвешенный между двумя высоченными соснами, расположен в пятнадцати минутах пешком от лавки. Учитывая Антонову нелюбовь к активной деятельности, это расстояние, которое он должен проходить почти каждый день минимум два раза, только на пользу. Перед тем, как забраться по кажущейся хлипкой, но на деле очень прочной лестнице, крепко приделанной к одному из широких шершавых стволов, Антон по привычке оглядывается, и настроение все же немного ухудшается. Причина проста: он каким-то образом снова умудрился забыть, что неприметный домишко, принадлежащий Арсению, находится точно напротив его собственного, разве что стоит он на земле, а не на тонких на вид бревнах в пяти метрах от нее. Антон никогда не задумывался об этом раньше, но сейчас замечает, что арсеньевская избушка будто пытается слиться с Лесом, хоть причины этого и печально очевидны. Посеревшие от времени бревна словно подкрашены чем-то коричневым, на крыше лежит подозрительно много листвы и хвои, а на стенах снаружи не висит никаких ярких безделушек, хотя многие лешие такое обожают. Что уж там, на двери ни таблички, указывающей на владельца, ни даже номера дома! Не знай Антон наверняка, кто здесь живет, ни за что бы не догадался. Возможно, даже подумал бы, что никого. Но он столько раз видел, как Арсений выходил отсюда и, наоборот, заходил внутрь, что сомнений нет и быть не может. Больше того, они непосредственно посреди этой самой улицы столько раз цеплялись языками – и вовсе не в том смысле, в котором можно было бы подумать, – что Антон при всем желании не перепутал бы место жительства своего… ну, не врага, конечно, до такого уровня он опускаться пока не собирается, но как минимум недруга. – И как он умудряется бесить, даже когда его самого нет рядом? – риторически бурчит Антон себе под нос, разворачиваясь к своей лестнице. Теперь уже Арсений раздражает – заочно – еще и тем, что Антону неожиданно хочется его пожалеть. Наверное, жить в доме без каких-либо отличительных признаков, который буквально в шаге от того, чтобы выглядеть заброшенным, довольно грустно. Впрочем, напоминает Антон себе, минимум тридцать процентов арсеньевской репутации успешно созданы им же самим, и неважно, с какой целью. Так что жалость из головы нужно выкинуть вместе со всеми мыслями об Арсении в целом. День только недавно начал казаться хорошим, и Антон не собирается позволять никому его портить. В доме как раз начал немного шататься стол, самое время заняться ремонтом; а ближе к вечеру Антона ждут подаренные Олесей самодельные свечи с запахом пряностей. Нет, все-таки жизнь не так уж плоха, твердо решает он, поправляя на плече сумку с лекарствами и преодолевая последние сантиметры на пути к крохотной площадке перед дверью с выкрашенной в ярко-красный буквой «Ш» на ней.

***

Сегодня выходной, но поселение шумит даже больше обычного. И это тот редкий случай, когда Антон солидарен с собравшейся на улицах густой разноцветной толпой. Здесь редко бывают гости, но когда все же бывают, в большинстве случаев это все же лешие из других поселений и деревень: чьи-нибудь родственники, друзья или просто посыльные, у которых нет определенного места жительства. Конкретно у них чаще всего появляется Лиза – травная лешая с легким и веселым нравом. Она же на днях принесла ту самую важную новость, из-за которой поселение сейчас непривычно активно. В мире есть несколько принципиально важных зон, которые между собой почти не пересекаются: Лес, Океан, Горы и Подземье. Вообще ходят слухи, что есть еще одна, но Антон никогда не слышал никакой четкой информации о ней, поэтому для собственного спокойствия предпочитает считать, что это именно простые слухи. И гармония между зонами легко достижима как раз потому, что, как правило, никто никого не трогает, все занимаются своими делами и в чужие не лезут, физически в том числе. Но есть те, для кого границ не существует. И речь не о посыльных, а о странствующих артистах. Антон знает, что отношение к ним неоднозначное, потому что некоторым зашоренным личностям кажется, что раз кто-то рожден лешим – или горняком, или водяным, или еще кем, – то и должен до конца жизни быть преданным той зоне, в которой родился. Сам же Антон считает, что каждому следует делать выбор самостоятельно и слушать свое сердце, позволяя отвести в правильное место, тем более что, насколько ему известно, большинство леших – и горняков, и водяных, и прочих – предпочитает оставаться там, где родились. Странствующие же артисты как минимум просто покидают родную зону, а как максимум так до конца жизни и колесят по миру, развлекая его обитателей. И сегодня в поселение прибыла театральная труппа водяных с двумя спектаклями, которые они по большой просьбе местных будут показывать аж три дня подряд. На окраине поселения, неподалеку от Антоновой лавки, протекает неширокая, но довольно-таки глубокая речка, поэтому водяным должно быть комфортно. Вообще говоря, они вполне способны находиться на суше и, наверное, даже спектакль показать смогли бы, но это явно не лучшая идея при наличии удобной альтернативы. Нельзя сказать, что Антон разбирается в драматическом искусстве, но он определенно может назвать себя любителем. В театре эмоции всегда ощущаются немного по-другому, они гиперболизированы, но каким-то особым образом, и в этой гиперболизированности Антон чувствует странное родство. Актерская игра его завораживает и позволяет отдохнуть от повседневной жизни. И поэтому Антон действительно с предвкушением ждет сегодняшнего спектакля. Спустя три часа после прибытия труппы рядом с речкой становится весьма громко: тут и взрослые, и дети, и всем безумно интересно. Эти водяные уже были здесь, но лет этак пятнадцать назад, и очень многие из присутствующих их приезда не застали. Антон в том числе, собственно, он тогда еще жил с родителями и двумя младшими сестрами в деревне за несколько сотен километров отсюда. – Уровень шума несколько превышает допустимый, вам не кажется? – доносится до Антона со спины знакомый меланхоличный голос. – Согласен, – задумчиво отзывается Антон, оглядываясь. Сапер стоит в стороне и грустновато смотрит на суматоху в реке. Антон помнит, что тот относится к чуть ли не самому редкому виду леших, его ансиль – не какое-нибудь растение или вроде того, а сама река, часть Океана. Такие рождаются от союза водяной и лешего (или наоборот), что само по себе довольно удивительный случай. Сапер же так и вовсе не подходит ни под одно правило: для лешего он слишком тихий, отстраненный и внимательный, для водяного – которым, впрочем, его нельзя полноценно назвать – слишком привязан к Лесу и слишком медленный. Его необычайно пронзительные голубые глаза и иногда светящиеся синим вены не дают забыть о его происхождении, но он считает себя в первую очередь лешим, уже немало лет охраняя их поселение от чужаков. Если считать верным тезис, что все лешие друг другу дальние, но родственники, то и водяные, что сейчас готовят в реке декорации, родственники Сапера. Сложно понять, о чем тот думает сейчас, его мыслительный процесс вообще недоступен простым смертным, но Антон почти уверен, что замечает в его глазах легкое уныние. Он некоторое время думает над тем, стоит ли задавать бесспорно личный вопрос, но потом все же решается, надеясь, что Сапер поймет его правильно. – Скажи, – трогает он его за плечо, – а ты когда-нибудь, ну… хотел бы быть как они? – Водяным в смысле? – безошибочно распознает посыл Сапер. – Угу. – Нельзя сказать, что я об этом не задумывался, но окончательный ответ лежит вне плоскости моего познания. Иными словами, – продолжает он после того, как Антон делает непонимающее лицо, – вероятно, пережитый мной ранее опыт не является достаточно полным, чтобы я мог сделать какой-либо однозначный вывод. Антон кивает с умным видом, и Сапер вздыхает. Он постоянно попадает в капкан собственной интеллигентности, а также недостатка общения с кем-то, кто не он сам. Антон искренне хотел бы быть равным ему собеседником, но в такие моменты он чувствует, что его мозг будто бы способен обрабатывать информацию только детсадовского, максимум школьного уровня. Вероятно, все дело в контрасте, интеллектуальном превосходстве Сапера и совсем немного в его чудной манере выражаться. – Я никогда водяным не был и, как ни прискорбно, не стану, поэтому не имею возможности сравнить, кем быть лучше, водяным или лешим, – устало упрощает тот свою мысль. – Понял, – теперь уже честно отзывается Антон и чуть неловко добавляет: – Надеюсь, тебе нравится быть лешим. Даже с тем условием, что ты никогда не был кем-то другим. В ответ на это Сапер неопределенно мычит, и Антон отходит. Доставать охранника не хочется, а кроме того, насколько Антон любит его слушать – даже если не всегда понимает, – настолько же не любит чувствовать себя тупым, а это в его присутствии происходит печально часто. Антон успевает оглядеть Лес, который сегодня почему-то очень спокойный, и толпу с мелькающими в ней знакомыми лицами, когда водяные наконец объявляют, что вот-вот готовы начинать. Все рассаживаются на берегу: кто-то на мягкой траве, кто-то на выступающих сухих корнях, кто-то прямо на земле. Несколько леших остаются стоять, возвышаясь над остальными. Антон бы тоже постоял, но не любит выделяться тощей каланчой, поэтому приземляется на дерн чуть сбоку от основной массы зрителей. Обернувшись, видит, как чуть вдалеке прислоняется к стволу березы Сапер, сложив на груди руки, вены на которых синеют сейчас особенно отчетливо – видно, чувствуют близость реки и водяных. – Ничего не пропустил? – звучит рядом запыхавшийся голос Поза. – Да нет, они еще не начали, – жмет плечами Антон. – Ну и прекрасно, а то мы в ДК застряли. Волнующиеся родители – это что-то с чем-то, конечно. – Могу понять. А «мы» – это..? – Я и Арсений, естественно. Антош, ты как будто вчера родился. – А-а, – бездумно тянет Антон, автоматически вертя головой в поисках ярко-красных грибов. Находит он их вместе с их обладателем очень быстро и, встретившись с ним взглядами, тут же поворачивается обратно к Позу. – Да это я с Сапером поговорил, – спохватывается спустя небольшую паузу. Дима понимающе кивает. Он-то как раз с Сапером общается на равных, их даже можно друзьями назвать, пожалуй. Но в целом и его тот может поставить в тупик. Впрочем, Дима этим, в отличие от Антона, искренне наслаждается. – Пойду перекинусь парой слов, раз они там пока просто копошатся, – подтверждает лучший друг мысль. – Но я вернусь! Антон остается один, но ненадолго, потому что уже минуты через две занавес, висящий на временной конструкции из тонких бревен, вкопанной, похоже, в песчаное дно, поднимается, являя зрителям трех водяных в старомодных одеждах, и Дима возвращается, тихонько садясь рядом. Дальнейшие полтора часа проходят без преувеличений чудесно. Водяные играют очень хорошо, у них поставлены голоса, продуманы костюмы, аккуратно сооружены декорации, а сценарий почти заставляет Антона прослезиться. Он не запоминает деталей, но в голове очень четко откладывается драматичная сцена прощания двух юных возлюбленных, которым не позволяют быть вместе из-за их происхождения из разных зон. Настолько четко, что, когда настает перерыв перед вторым спектаклем, он уходит в Лес побродить в одиночестве и подумать, в то время как большинство зрителей остается сидеть. В жизни Антона несчастных влюбленностей, пожалуй, не было. Причем не потому, что все его симпатии были взаимными, а потому, что относился он к этому легко. Он не нравится этой лешей (или лешему)? Ну ладно, значит, просто не судьба, повезет в другой раз – или в третий, или еще когда-нибудь. Да и, собственно, пару раз действительно везло, и Антон суммарно провел в этих отношениях около шести лет, поэтому продолжает считать эту схему рабочей. Спектакль же зацепил его потому, что он прочувствовал другой момент – проблемы из-за буквально собственной природы, того, что нельзя изменить. В той истории горнячке и подземному не разрешали быть вместе просто из-за того, кем они родились. И это притом, что Горы и Подземье – наиболее связанные друг с другом зоны, когда-то их даже не разделяли. Но при этом история, к сожалению, реалистична, и именно это и делает ее такой пронзительной. Антон думает о том, что болит у него, – о чертовых грибах. К счастью, болят они все же не физически, хотя и такое возможно, ансиль – такой же орган, как и, скажем, уши. Но от того, что боль исключительно психологическая, слабее она не становится. И если в спектакле паре мешали быть вместе их же собственные сородичи, то Антону мешает обрести гармонию… А черт его знает, что ему мешает. Если так подумать, то главный его враг – стереотипы, что возвращает его к главной мысли, которую вложили в спектакль: даже если все вокруг пытаются убедить вас, что проблема в природе, вполне вероятно, что в действительности дело в обществе и только в нем. С берега доносятся радостные возгласы, и Антон понимает, что пора возвращаться. К счастью, ему удалось немного утрясти и распутать свои связавшиеся в невнятный клубок мысли, поэтому он встряхивает головой и шагает обратно. По пути встречает Поза, который, увидев его, молча кивает и останавливается – видно, заволновался из-за того, что Антон надолго пропал. Вообще говоря, у него нечасто происходят подобные погружения в размышления, так что легкое беспокойство Поза довольно объяснимо. В любом случае – разобрался он или нет – время второго спектакля, поэтому они вновь садятся на уже изрядно примятую траву и готовятся смотреть на сцену – ну, если отделенный участок реки вообще можно так назвать. Эта история трогает Антона в разы меньше первой, и дело не в том, что она поставлена хуже, просто тема Антону не близка, поэтому как минимум треть времени он только слушает, а смотрит в это время по сторонам. Тогда же замечает Арсения, что сидит в нескольких метрах от него и периодически беззвучно шевелит губами, синхронизируясь с речью актеров. Антон не видел его до того, слишком был сконцентрирован на собственных эмоциях, но, похоже, на Арсения второй спектакль действует так же, как на самого Антона первый, да еще и, оказывается, сценарий ему знаком. Вообще это довольно неудивительно: если Антону не изменяет память, Арсений когда-то тоже работал в театре. Антон не знает, что заставило его уйти оттуда и соприкасаться с тех пор с этой сферой лишь на занятиях по актерскому мастерству, но арсеньевское прошлое – одна из немногих известных о нем вещей. Водяные сейчас представляют какую-то сказку, и Арсений, похоже, когда-то принимал участие в таком же спектакле. Он сейчас сфокусирован на происходящем на сцене и не замечает приклеенного к нему пристального Антонова взгляда. И это помогает Антону увидеть на его лице не слишком привычное выражение, которое тот, похоже, не контролирует. Жалостливо нахмуренные тонкие брови, чуть изогнутая недовольно линия рта, почти не жмурящиеся глаза, катящаяся по виску крохотная капля пота, часто трепещущие крылья носа, сжатая челюсть – все эти детали складываются в единую картину, и Антон неожиданно видит Арсения в новом свете. Не то чтобы тот когда-то казался бесчувственной скалой или совсем уж угрюмым и злобным затворником, но Антон никогда ранее не замечал в нем такой яркой эмоции… беспокойной, напряженной тоски. И Антона эта эмоция трогает, берет за живое. Он будто замечает то, чего не замечал раньше. Он не может влезть Арсению в голову, понять, что именно задевает его так сильно, но сложно не догадаться, что тому больно. И эта догадка протягивается в голове Антона ниточкой к тому дню, когда он пробрался в Дом культуры и видел Арсения говорящим с самим собой – слишком остро и открыто. Антон не меняет одномоментно свое отношение к нему – да и не чтобы стремится, – но не может игнорировать то, что теперь видит его по-другому и вряд ли уже когда-то сможет вернуться к прежнему состоянию. В какой-то момент глаза Арсения начинают подозрительно блестеть, и Антон спешно отворачивается к реке. Солнце красиво бликует на почти гладкой поверхности, травинки на низком берегу легко колышет слабым течением, песок на дне то и дело взметывается и вихрится мощными хвостами водяных. Сказка, похоже, подходит к концу, потому что водяные поют какую-то песню, взявшись за руки, а зрители начинают хлопать в такт. Антон к ним присоединяется, пусть за сюжетом и не следил, подхватывая волну восторженных оваций, когда актеры подплывают к берегу на поклон. Уходит с берега он в смешанных чувствах. Он крайне впечатлен выступлением этой труппы и даже, наверное, поблагодарил бы их лично, но сейчас ему нужно подумать, и теперь уже вовсе не о драматических сюжетах. Водяные отбывают не сегодня, так что возможность еще должна быть. И она действительно выдается: на следующий день он собирается вернуться на берег, но еще до этого к нему в лавку заглядывают двое водяных, чтобы посмотреть на инструменты и, возможно, прикупить пару новых, и с ними завязывается вполне дружелюбный разговор. – А вы сами это все делаете? – с легким акцентом – очень заметно, что вырос он не здесь, – говорит тот, что пониже. – Да, – беззаботно отвечает Антон. – У меня много времени, вот и создаю… всякое. – И даже это сами? – указывает на большую домру с вырезанными на ней мелкими цветами и листьями второй. Антон утвердительно кивает, но тот, кажется, не верит, что Антону весьма льстит. Домрой он действительно гордится, это, наверное, самая сложная его работа за все время. – Впечатляет. – Спасибо, – скромно отзывается Антон. – Хотите приобрести? – вовремя вспоминает, что он тут не смотритель и не экскурсовод, а продавец, вообще-то. Домру водяные в итоге не покупают, хоть и осматривают со всех сторон и даже с разрешения Антона играют какую-то замысловатую мелодию на ней. Зато охотно оплачивают пару дудочек, на которых Антон как раз вырезал маленьких рыбок, и одну балалайку. Антон честно предупреждает, что вода ее может попортить, но водяные заверяют его, что с этой проблемой как-нибудь разберутся, и он решает, что им лучше знать, – тем более что монет они оставляют немного больше, чем он запросил. – Я вчера был на спектаклях ваших, – спохватывается он уже тогда, когда они направляются к двери. – Очень понравились, особенно первый, если честно, он очень… сильный. Водяные широко улыбаются, обнажая чуть заостренные зубы, и возвращаются оба, чтобы пожать Антону руку. На суше их хвост заменяет некое подобие ног – Антон не знает, как происходит эта метаморфоза, но уточнять не решается, вдруг это какая-то интимная подробность? – и если бы не эти самые зубы, волосы разных оттенков зеленого и синего и остающийся после них на полу легкий влажный след, то они бы вполне сошли за леших. Странных немного и страшноватых, но леших. – Мы рады это слышать, – говорит высокий. – Первый мы показываем не так давно, но почти всем нравится. – Да, он… короче, затронул кое-что личное, я потом много думал, – спустя короткую паузу признается Антон, решая, что без подробностей это звучит нормально. На самом деле он даже слегка преуменьшает: спровоцированные спектаклем мысли совершили в его сознании небольшую революцию. Он давно понял, в чем корень его проблем, но после вчерашнего посмотрел на это все под абсолютно новым углом. И пусть они не являются прямой проекцией темы постановки, менее важной другая точка зрения не становится, и водяным он действительно ужасно благодарен. Когда они выходят наконец, поблагодарив за инструменты, Антон садится на свой пенек за прилавком и задумчиво смотрит перед собой расфокусированным взглядом. Ему всегда было плохо в шумном обществе, где не уважают личное пространство и в физическом, и в психологическом смысле. Он раз за разом старался адаптироваться, но чем больше усилий он прилагал к адаптации, тем хуже ему становилось и тем больше он бессильно злился. Его родителей и сестер – как и, наверное, всех других окружавших его леших – все устраивало, если не сказать больше, и Антону казалось, что другого выхода, помимо мимикрии, не было. Но до вчерашнего дня он не задумывался – во всяком случае, всерьез, – что никогда не пробовал идти наперекор. Говорить прямо и открыто, что обычаи и привычки его не устраивают. Отказываться от лишнего, бессмысленного порой общения. Устанавливать личные границы. Уважать себя, по сути говоря. Он настолько крепко склеился с этим злоебучим «так правильно», что даже не думал, что есть другой путь. Так отчаянно стремился вписаться в общество, что игнорировал тот факт, что никогда не смог бы сделать это полноценно. Ну не создан он быть тем, кто охотно имеет дело с парой десятков леших на дню, болтает с ними и чуть ли не в десна долбится. Всем вокруг кажется, что ансиль тесно связан с личностными качествами, но ведь это не так! Даже если Антон всего лишь ебаное исключение из правила, это правило не становится менее бестолковым. Антон за свою жизнь не очень много где бывал, но, вообще-то, не раз обращал внимание на тех, кто «не соответствовал» своим ансилям в той или иной степени (разум подсказывает, что один такой пример находится буквально под носом, но Антон разум старательно игнорирует). Другой вопрос, что тем лешим это, видимо, не мешало жить – ну, или они это искусно скрывали. Но ведь и Антон скрывает; его настоящего знают единицы, и он даже не уверен, что среди этих единиц есть его родители, какими бы хорошими лешими они ни были. Возможно, пора наконец что-то менять. Эх, если б Антон только знал как.

***

Кажется, стоит принять меры по улучшению защиты лавки. Хотя, с другой стороны, какую защиту серьезнее замка на двери и закрытых окон он может обеспечить? Остается разве что самостоятельно караулить лавку по ночам, но Антон потенциальному грабителю даже противопоставить ничего не может: драться он не умеет, в переговорах не силен и даже видом своим никого напугать не может – он слишком худой, чтобы его рост был устрашающим. Но, видимо, как-то все же вопрос решать надо, потому что нельзя, чтобы это повторилось. Антон стоит посреди освещенного утренними лучами основного помещения лавки и чувствует, как к глазам подступают беспомощные слезы. Беспорядок настолько масштабный, что не остается варианта, что кто-то сделал это случайно. На полу грязные следы неопределенного происхождения, на деревянном прилавке глубокая трещина, инструменты сорваны со стен, часть – разбита, в стекле распахнутой створки окна зияет некрасивая дыра, под окном – острые осколки. Через примерно полсотни сосредоточенных, но срывающихся вдохов и выдохов Антон чуть-чуть успокаивается и пытается припомнить все, что оставалось в лавке вчера перед его уходом, чтобы понять, пропало ли что-то. Кажется, нет, но он вовсе не уверен в этом. Продал он все-таки вчера ту нежно-голубую с белыми цветами балалайку, или юная лешая отказалась от нее в итоге? Сколько было дудочек в наборе, который предназначался для уроков в начальной школе, девять или десять? – Слушай, я хотел спросить, а ты не мог бы… помочь… – деловитый голос Сережи к концу фразы ожидаемо тает. – Нет, Сереж, это я тебя хотел спросить, не мог бы ты помочь, – ломаным голосом отзывается Антон, не оборачиваясь к вошедшему приятелю. – Конечно… – растерянно мямлит тот. На самом деле он зашел очень вовремя. Торопиться некуда, и тем не менее, когда первый шок спадает, становится очевидно, что, конечно, разобраться, что вообще произошло, необходимо, но в первую очередь лавку нужно восстановить, а в одиночку он будет с ней возиться неделю, не меньше. У Сережи же, как известно, золотые руки, даром что раскрашены растущими на них темными ягодами – это его ансиль. И с его помощью, вероятно, удастся привести помещение в порядок гораздо оперативнее. – Предупреждая твои вопросы, – сглатывая нервно, выговаривает Антон, – я нихуя не в курсе, че тут произошло. Вот ни единой мысли. – Понял, – хмыкает пришедший в себя, похоже, значительно быстрее Антона Сережа. Когда и Антон возвращается в адекватное состояние, они берутся за дело. В общем-то, произошедшее довольно скоро перестает казаться прямо-таки катастрофой, скорее неприятностью, хоть и крупной. Пол, покрытый чем-то похожим на копоть, подметают и моют, остатки стекла вынимают из рамы, инструменты делят на поломанные и целые, просто запачканные. Вторых, к слову, оказывается чуть больше, к Антонову облегчению. А некоторые из поломанных можно починить – заменить струны, подклеить какие-то детали, подшлифовать острые края. Что ж, кажется, именно этим Антон и будет заниматься все ближайшее время, включая выходные. Впрочем, Сережа обещает помочь. – Знаешь что, я кое-куда схожу и вернусь, – говорит тот внезапно, кладя грязную тряпку, которую держал в руках, на подоконник, и выбегает из лавки. Антон успевает только хмыкнуть. Соображает Сережа сейчас явно быстрее него – Антон хоть и отошел немного, но все еще не вынырнул полностью из прострации. Поэтому продолжает флегматично протирать непострадавшие инструменты и развешивать их по местам. И не успевает он как следует поразмыслить, куда Сережа мог так спешно смыться, как тот уже возвращается, победно зажимая в кулаке длинное алое перо. – Это… – начинает Антон. – Жар-птица, да. Я предполагаю, что ее кто-то ранил и она врезалась в окно твоей лавки, а из-за того, что ничего не соображала от боли, носилась тут и посбивала все. Перо я, если что, – оправдывается тут же Сережа, – сам подобрал, она… несколько штук потеряла, конечно. Если хочешь, можешь к ней сходить, она метрах в ста отсюда лежит, издалека видно. А я за Васей. И опять уходит, теперь уже торопясь, очевидно, по другой причине. Антон же чувствует себя ответственным – пусть он лично и не виноват в ранении – и, вздохнув, отправляется искать. Находит, впрочем, сразу: естественно, на фоне зелено-коричнево-черного Леса красное с золотистыми вкраплениями и каймой оперение видно издалека. Птица тяжело, прерывисто дышит и еле-еле шевелит правым крылом, когда он приближается к ней. У Антона больно колет где-то в груди, когда он видит рану, и он отворачивается, оставаясь тем не менее на месте до тех пор, пока к ним не подбегает слегка встревоженный, но в остальном довольно спокойный Вася. Убедившись, что Жар-птица теперь в надежных руках, Антон широким шагом уходит обратно к лавке – развернувшееся зрелище для него практически невыносимо. Спустя несколько минут возвращается и Сережа, и они вновь берутся за наведение порядка. Злость Антона, естественно, отпускает – птицу он ни в чем винить не может. Зато теперь в нем наряду с банальной досадой бурлит раздражение: во-первых, кто-то посмел так обойтись с абсолютно безобидным существом, несущим свет, а во-вторых, его имущество пострадало вообще ни за что. Впрочем, быть может, если бы птица не разгромила лавку, ее бы не успели найти живой, у нее, по словам Васи, сил кричать уже не оставалось. Выходит, Лес таким образом защитил ее, нашел того, кто ей поможет. У них, можно сказать, сотрудничество: Лес приглядывает за лешими, а они, в свою очередь, хранят Его покой и лечат, когда Ему кто-то наносит вред. Жар-птиц очень мало в мире, можно сказать, единицы, и они – часть Леса, поэтому заботятся о них именно лешие. Антон, правда, слишком чувствительный, чтобы заниматься врачеванием, но у них, к счастью, есть Вася, поэтому он со спокойной душой концентрируется на других вещах. Честно говоря, ему хочется верить, что своей музыкой он немного успокаивает Лес, но это скорее праздные мечты, конечно. Так-то он, как и все остальные взрослые лешие, ходит периодически на дежурства по окрестностям, проверяет, все ли в порядке. К сожалению, насколько Лес могущественен, настолько же и хрупок, навредить Ему может даже маленький ребенок, поэтому без дежурств никак. Собственно, раненую Жар-птицу рано или поздно обнаружили бы, но кто знает, что бы успело с ней произойти, если бы не ее вторжение в лавку и не Сережина сообразительность. – Тох, это только на выброс, к сожалению, – подходит к Антону сообразительный Сережа. В ремонте он понимает гораздо больше, поэтому Антон верит ему на слово, грустно складывая то, что осталось от лимонно-желтой свирели, в угол к черной пыли и битому стеклу. – Можешь прикинуть, сколько времени уйдет на это все? – поджав губы, спрашивает он. – Ну, думаю, дня три минимум, – деловито заявляет приятель через пару минут, внимательно оглядев помещение. – С одной стороны, это все пиздец, конечно, – говорит наполовину самому себе Антон, – и работы слишком много. С другой, минимум три дня меня никто доебывать не будет, буду тут в счастливом одиночестве. Ну, или с тобой, если у тебя будет время и желание помочь, – спохватывается он. – А тебе бы, конечно, ансилями с Арсюхой махнуться, – задумчиво отзывается Сережа. – Чего? – Антон аж поворачивается к нему всем телом – настолько удивляется. – А ничего. Зуб даю, все бы от этого только выиграли. Ты был бы счастлив, что к тебе лишний раз никто не доебывается, а он был бы счастлив, что окружен вниманием. Ему ж его пиздец как не хватает, он заебал ныть, честное слово. Антон то, Антон это, с Антоном все общаются, хотя он противный, а со мной нет, – чуть кривляется Сережа, пародируя, очевидно, Арсения, – Антона все любят, а от меня отворачиваются сразу же, как только появляется возможность. Прикинь, на днях сказал, что, возможно, даже от актерства бы отказался, если бы это означало, что его перестанут обходить стороной. Антон не то что шевелиться перестает, он даже дышать старается тихо, лишь бы Сережу не спугнуть. Абсолютно неясно, почему его так прорвало, но то, что он сейчас говорит, явно не предназначается для Антоновых ушей. Это что-то очень личное, и сомнений в этом нет: Сережа – самый близкий друг Арсения (а возможно, и единственный). И Антон вновь чувствует себя подслушивающим, только вот теперь это не по его вине, да и узнать об истинных чувствах Арсения хочется. Правда, вскоре Сережа спохватывается: – Так, чего это я разболтался. И ты хорош, уши развесил и стоишь. Это я, конечно, виноват, что речь не контролирую, но только попробуй использовать против Арса то, что я тебе наговорил, и я не посмотрю, что мы с тобой дружим. Антон не успевает заметить, как Сережа в течение нескольких фраз от виноватой досады переходит к угрожающему напиранию. Язык у него без костей, конечно; удивительно, что он только теперь спалил что-то про Арсения. Впрочем, об этом Антон долго не думает, потому что фокусируется на другом: получается, Арсений тоже ему завидует? Конечно, рано еще делать какой-либо конкретный вывод, но по Сережиным словам выходит, что Арсений к Антону относится зеркально. – Не буду, – запоздало обещает он. – Смотри у меня, – бросает сурово Сережа и возвращается к делу. А Антон уже непонятно в какой раз за последнее время проваливается в размышления, пока аккуратно приклеивает специальным клеем, который принес Сережа, гриф балалайки к корпусу. Если Арсений и вправду готов отказаться от чуть ли не самой важной вещи в его жизни, то, может, его желчность и раздражение тоже берут начало в бессильной зависти? Потому что Антон себе смог признаться, что в его случае это правда, как бы неприятно это ни звучало. Он не знает, как это можно организовать даже теоретически, но сейчас он очень хочет просто с Арсением поговорить. Без выебов, без взаимных оскорблений, без шипения. Потому что, кажется, они похожи гораздо больше, чем Антон полагал.

***

Эх, если бы он знал, как сложится их ближайший разговор, не хотел бы так сильно, чтобы он побыстрее произошел. Точнее говоря, даже не «как», а «при каких обстоятельствах». В паре десятков метров от них встает стена огня – слепящего, жадного, смертельно опасного. Вообще-то, сейчас висят вечерние сумерки, но из-за бушующего лесного пожара светло как днем. Мечутся яркие искры, трещат, обламываясь, горящие ветки, в лицо пышет жаром, Лес стонет от боли, скрипя стволами. И на первый взгляд маленькие, безобидные по своей сути лешие ничего не могут противопоставить мощному, злому катаклизму. Но они не просто так зовутся детьми Леса. Антон бросает взгляд на стоящего рядом Арсения. Когда Сапер с невиданным ранее ужасом на лице пролетел по улицам, созывая всех взрослых на помощь, рабочий день уже успел кончиться и все просто отдыхали. Но, к счастью, удалось оперативно собраться и отправиться в сторону полыхающих деревьев, где все разделились по двое-трое и разошлись на разные позиции. В спешке не было времени обращать внимание на то, кто кому друг, а кто кому враг, и именно так Антон с Арсением и оказались в паре. – Ты готов? – говорит Антон, снова оборачиваясь на страдающий Лес. – Да, – стиснув зубы, отзывается Арсений. – Нельзя позволить ему победить. Лесной пожар – наверное, худшее бедствие из тех, что могут произойти здесь. Он силен, непредсказуем и безжалостен, он способен уничтожить Лес вместе со всеми Его обитателями. Огонь пожирает все живое на своем пути, оставляя лишь мертвый, невесомый пепел, и Лес навсегда теряет фрагмент себя. Но сила леших в том, что в страшные моменты они объединяются, перемножая возможности друг друга. Ансиль – это не просто часть тела, указывающая на связь с Лесом, он и есть та самая связь. Благодаря белым грибам, подосиновикам, подберезовикам и лисичкам, что растут на Антоне, он может буквально почувствовать Лес, стать с Ним единым целым. И именно этим они с Арсением сейчас и занимаются: взявшись за руки и чуть прикрыв глаза, они взывают к глубинной части себя – той части, что является порождением Леса. За руки держатся тоже не просто так: вместе установить и укрепить контакт гораздо проще. А только вдвоем они потому, что большая часть взрослых леших из их поселения сейчас равномерно распределилась по линии вдоль границы пожара, чтобы накрыть его этой нематериальной сетью, что плетется прямо сейчас при помощи ансилей. В какой-то момент Антону даже кажется, что он эту сеть чувствует, что от нее распространяется какая-то неясная ласковая прохлада, ощущающаяся более живо и реально, чем вцепившаяся в его руку рука Арсения. Впрочем, ее уже можно отцепить, ведь связь установлена, и Антон осторожно пытается высвободить свои пальцы, но у него не получается. Он тихонько, чтобы не растерять концентрацию, приоткрывает глаза и шепчет: – Можно уже отпустить. Ты не чувствуешь? – Чувствую, – чуть помедлив, таким же шепотом отзывается Арсений. – Просто… – он молчит, будто не решаясь говорить, а потом совсем уж неслышно заканчивает: – мне страшно. Это уже наверняка иллюзия, но Антона будто обдает волной его страха. А еще осознанием: насколько же ему должно быть страшно, если он признался в этом Антону? И, в общем-то, ему не остается ничего другого, как тихо угукнуть и сжать пальцы, выражая бессловесную поддержку. Ему, конечно, тоже ужасно тревожно, он первый раз участвует в подобном и очень боится, что сделает что-то не так и из-за этого они не смогут побороть бедствие. Но, похоже, Арсению гораздо хуже, и Антон решительно отбрасывает весь негатив, что был в сердце по отношению к нему. Что бы там ни было раньше, сейчас они в одной лодке. И они должны справиться. На все том же интуитивном уровне чувствуется, как сеть формируется окончательно, и языкам пламени, за это время подобравшимся опасно близко, будто начинает что-то мешать, сдерживая их. Несколько тревожных, бесконечных, по ощущениям, мгновений, и пожар понемногу начинает отступать. Спустя минут пятнадцать начинает накрапывать мелкий дождь, потихоньку гася огонь. Парни наконец расцепляют руки, но не отходят друг от друга, молча глядя на то, как Лес, устало шевеля обгоревшими деревьями и кустами, успокаивается; пожар, безусловно, повредил его, но Лес достаточно могущественен, чтобы оправиться, Антон знает это наверняка. Дождь постепенно усиливается, моча одежду и прибивая волосы, но никто по-прежнему не двигается с места. Сбоку слышится рваный, но облегченный вздох, и Антон, не поворачивая головы, спрашивает: – Все хорошо? Арсений молчит. Антон вопрос повторять не собирается, последнее, чего он хочет, – это навязываться. Но тот вскоре все же подает голос: – Теперь да… наверное. Я кивал, но ты не видел. – А, – информативно выражает свое отношение к происходящему Антон. Уходить почему-то никто не торопится, хотя пора бы – Антон на грани того, чтобы начать мерзнуть, он из дома выскочил в шортах и футболке, хорошо хоть обуться успел. Арсению, скорее всего, тоже не то чтобы очень тепло. Но они продолжают стоять в тишине, которую разбавляют какие-то переговоры на фоне, и ожидать непонятно чего. Хотя нет, Антон знает, чего ждет, просто не решается начать разговор – тот самый, который должен был произойти уже давно. – Будет звучать совсем очевидно, если я скажу, что завидую твоему ансилю? Ну, и тебе, получается, – все же не выдерживает первым Арсений. – Я только недавно об этом узнал и удивился, как не догадался раньше. Видно, собственная зависть мешала, – коротко смеется Антон, хотя ему не то чтобы смешно. – Ты тоже завидовал? – кажется, взаправду изумляется Арсений. – Хотя нет, погоди, другой вопрос. В смысле «узнал»? Антон думает, выдать источник информации или нет. С одной стороны, Сережа проболтался самостоятельно, Антон его на это не провоцировал, ничего не выспрашивал, даже не думал в эту сторону. С другой, Антон не хочет становиться причиной их возможной ссоры, в конце концов, ну проболтался и проболтался. – Услышал случайно, – в итоге отвечает он. – Неважно, на самом деле, ты не находишь? – Нахожу, – вздыхает Арсений. – Ну вот и ладно. Я, вообще говоря, только на днях осознал, как мы с тобой похожи. Я люблю свои грибочки, но то, как ко мне из-за них относятся, меня выматывает, бесит и расстраивает. Проблема ведь никогда не была в Лесе! Она была в тех, кто вокруг. – Так и я свои люблю. Ну и что, что ядовитые, зато красивые какие! Разве нет? – Арсений говорит это будто бы в шутку, но на деле от его слов веет легким отчаянием и яркой потребностью в подтверждении собственных мыслей. – Красивые, Арсений, конечно красивые. Тебе под стать. Честно говоря, с течением этого разговора Антон все меньше и меньше фильтрует то, что говорит, но именно из-за этого с каждым словом ему становится все легче, будто кто-то снимает по одному с его грудной клетки плотно стягивавшие ее ремни. Он чувствует, что искренность – лучшее, пожалуй, что он может сейчас предложить. И оказывается прав, потому что Арсения, похоже, прошибает. – Ты… раньше такого не говорил, – обескураженно произносит он. – Никогда не поздно начать, – философски отвечает Антон, почему-то резко успокаиваясь. Ему кажется, что он нащупал верный путь. – Не знаю даже, что сказать. Спасибо? – Да не за что. Знаешь, – Антон делает глубокий вдох перед тем, как продолжить, – я признаю, что относился к тебе несправедливо. Мне ведь всегда казалось, что ты абсолютно не ценишь одиночество, которое твой ансиль тебе дает. Не понимаешь, что быть одному – в сотню раз лучше, чем ненавидеть всех вокруг и шугаться от них просто потому, что общение давит на тебя и забирает последние силы. Но я был неправ. Арсений сначала никак не реагирует. Антон поворачивает к нему голову, чтобы проверить, не выражает ли он снова что-то невербально, но видит лишь пустой арсеньевский взгляд, направленный вглубь Леса. Спустя некоторое время, в течение которого ничего не меняется, Антон даже начинает жалеть, что не сдержался. Возможно, он ошибся и время еще не пришло. Возможно, Арсений не способен – или не хочет – его понять, а их сходство, в котором Антон был уверен, всего лишь иллюзия. Но потом Арсений отмирает и разворачивается к Антону всем корпусом; взгляд его проясняется, и он, неуверенно протянув руку, гладит ей Антоново плечо. Когда под ладонь попадает гриб, он осторожно обводит шляпку тремя пальцами и возвращает руку на влажную ткань футболки. – Сочувствую, – чуть дрожащим голосом говорит он. Потом неловко кашляет и продолжает уже более ровным голосом: – А я был уверен, что это ты не ценишь то, как тебя все обожают, как тебе все всегда хотят помочь. И не понимаешь, каково это – всегда со всем справляться одному и со временем совсем перестать надеяться на то, что кто-то помимо самых близких захочет с тобой общаться вне работы. Но я, выходит, тоже ошибался. Антон думает, быть может, секунды три, перед тем как привлечь нисколько не сопротивляющегося Арсения к себе и обнять, молча выражая поддержку. И то, как быстро руки Арсения обвивают его спину в ответ, говорит гораздо отчетливее любых слов. Тем не менее тот шепчет с легкой улыбкой в голосе: – Какие же мы дураки. Антон согласно кивает, проводя рукой по арсеньевским лопаткам и прижимая его еще ближе. Дождь почти полностью прекращается, а голоса других леших уже давно затихли, и лишь проявившийся на черном небе тонкий серп луны наблюдает за их фигурами, греющимися в объятиях. Лесная связь успела ослабнуть за отсутствием необходимости, но все еще ощущается; возможно, именно она помогла им наконец понять и почувствовать друг друга. Лес, что всегда виделся главным источником их проблемы – одной на двоих, – оказался в итоге тем, что стерло последние преграды и позволило прозреть, тем, что эту проблему решило.

***

Антону начинает казаться, что теперь он замечает Арсения в разных частях поселения в три раза чаще, чем раньше. Он бы даже подумал, что тот его преследует, но это уже попахивает паранойей. Так что, вообще говоря, напрашивается неутешительный вывод: в действительности дело в Антоне и в том, как он теперь на Арсении сфокусирован. Когда с глаз спала пелена зависти, скрывавшая истинное отношение к Арсению, Антон неожиданно обнаружил, что не просто больше не завидует ему и не бесится, а еще и испытывает довольно очевидную симпатию. Причем очевидную как для него самого, так и, похоже, для некоторых особенно зорких окружающих. – Антош, не хочешь случайно отлепить глаза от своего ненаглядного и посмотреть на меня? Раз уж мы разговариваем, – с ехидцей говорит Олеся, поправляя выбившийся из венка одуванчик. – А, ой, извини, – поворачивает к ней виноватое лицо Антон. На «ненаглядного» он никак не реагирует, надеясь, что щеки покраснели не слишком сильно. – Что ты говорила? – Я говорила, что такие помидоры только на лечо какое-нибудь годятся, а для овощного салата они слишком плотные и несочные. – Да, конечно, ты права. Антон силится переключить свои мысли хотя бы из уважения к подруге: она пришла на рынок только ради него, помочь выбрать хорошие овощи и фрукты и поторговаться – сам Антон этого делать не любит, да и не особо-то умеет. И они уже прошли примерно половину маршрута, выбрав огурцы, яблоки, вишню и большую продолговатую дыню со светлой шершавой кожурой. Но потом Антон заметил Арсения у прилавка на соседнем ряду и тут же переключился на его чуть ссутуленную фигуру, склонившуюся над ароматной зеленью. Со знанием о том, как Арсению тяжело взаимодействовать с другими лешими, как бы он ни пытался им понравиться, сложно не сочувствовать ему и не замечать его дискомфорт. Тот же леший, что белозубо улыбался им с Олесей и самостоятельно предложил скидку, сейчас с откровенной неприязнью смотрит на Арсения, и Антон начинает подозревать, что ему он, возможно, цену вообще накинет, а не снизит. Секунда, и у Антона рождается идея. – Олесь, – дергает он подругу за широкий рукав ее льняного платья. – У меня к тебе просьба. Только не задавай сейчас никаких вопросов, очень прошу. Потом, если захочешь, все объясню. – Ну? – выжидательно, но с подозрением во взгляде смотрит она на него. – Пожалуйста, можешь поторговаться для Арсения? Я отсюда чувствую, что его пытаются наебать. Подозрение увеличивается, но в итоге Олеся просто смеется, а потом кивает. Антон вздыхает, предвидя грядущий допрос с пристрастием, но сейчас важнее уделить внимание Арсению. Тот уже отвернулся от прилавка, потупив взгляд и держа в руке довольно скромный пучок зеленого лука, петрушки и укропа. Олеся шагает уверенно к продавцу, что расплывается в масляной улыбке, а Антон, недолго думая, направляется к Арсению – подруга справится и одна, а Арсения хочется успокоить уже сейчас. – Ты видел, да? – с грустным смирением и почти без вопросительной интонации говорит он, когда Антон подходит к нему. – Вот об этом я говорил. Они считают, что меня нужно остерегаться так же, как моих грибов. И что у меня нет чувств, а значит, со мной можно обращаться как угодно или вообще игнорировать. Уверен, этот меня не игнорировал только потому, что я ему за товар платил. – Пиздец, – сочувственно отзывается Антон. – Это правда пиздец, Арс, ты такого не заслуживаешь. – Да какая разница, заслуживаю или нет, если это ничего не меняет, – с досадой бурчит Арсений. – Прости, – коротко говорит Антон, кладя руку Арсению на плечо, аккурат рядом с маленьким и довольно симпатичным желчным грибом. В первую очередь он просит прощения за свои слова и действия, что ранили Арсения так долго. Но еще ему ужасно хочется попросить прощения за всех других. Ладно Антон, которому мешала ясно видеть собственная проблема (и немного эгоизм), но почему другие будто даже не задумывались о том, чтобы относиться к Арсению справедливо? Антон не знает тонкостей его взаимоотношений с односельчанами, но, кажется, за исключением дружбы с Сережей и, пожалуй, приятельства с Позом – который, впрочем, тоже с Арсением сближаться не спешит, – его никто не воспринимает так, как тот хотел бы. Наверное, те же Вася или Сапер относятся к нему ровно, но это потому, что они сами по себе добропорядочные лешие. А в большинстве своем жители поселения Арсения действительно избегают, иногда даже шепчась за его спиной (Антон не хотел бы об этом знать, особенно теперь, но ему не повезло оказаться на центральной улице посреди выходного дня). Арсений не говорит, что извиняться не за что, но это и не требуется – Антон знает, что есть за что, и лишь надеется, что сможет хоть немного облегчить участь бывшего недруга. Тот, к слову, грустно вздыхает и, кажется, собирается идти дальше. Антон уже хочет сказать ему, чтобы он подождал, но тут подходит Олеся и протягивает Арсению охапку зелени вдвое больше той, что тот продолжает сжимать в безвольно опустившейся руке, и несколько маленьких острых перцев. – В следующий раз скажи мне заранее, что собираешься на рынок. А то уговорить его вернуть стребованные с тебя дополнительные деньги я не могу, уж извини, так что вместо них вот это бесплатно, – и подмигивает, несмотря на показное ехидство с капелькой высокомерия. Арсений откровенно теряется. И Антону больно от мысли, что он прекрасно понимает почему. Безусловно, Арсений не маленький ребенок и со многими из своих проблем вполне способен справиться самостоятельно, но Антону хочется защитить его – потому что он знает, что это такое, когда тебя отказываются воспринимать таким, какой ты есть, замещая горстью предубеждений. – Спасибо большое, – все же находит слова Арсений, забирая зелень. – Но… почему ты мне помогла? – А ты догадайся, кто за тебя попросил, – беззаботно фыркает Олеся. – Кто о тебе последнюю неделю говорит не затыкаясь и рассказывает, что к тебе относятся, цитирую, предельно и незаслуженно несправедливо. Вот теперь Антоново лицо точно напоминает спелый помидор, он в этом уверен, хоть рядом и не имеется зеркала, чтобы проверить. Он бы спрятался за Олесю – тем более что так было бы очень удобно незаметно ткнуть ее в бок, выражая недовольство тем, как легко она его выдала, – но вот беда, она ниже его на голову, так что фокус не удался бы в любом случае. Впрочем, его желание скрыться настолько велико, что он просто по-детски жмурится, притворяясь, что если он ничего не видит, то и его никто видеть не может. – Антон, спасибо и тебе, выходит, – звучит рядом голос Арсения, и Антон все же приоткрывает один глаз. Тот смотрит на него с благодарностью – возможно, даже большей, чем того требует ситуация. Никакого недовольства во взгляде не виднеется, хотя Антон боялся, что Арсений может начать возмущаться тем, что Антон лезет в его жизнь без спроса. Очевидно, что Арсений привык быть независимым, как бы он ни относился к обстоятельствам, вынудившим его эту привычку развить. Но сейчас он, похоже, слишком обескуражен внезапной добротой в свою сторону, чтобы злиться на непрошеную помощь. – Может, тебе еще с кем-то помочь? – спохватывается Антон. – Олеся умеет торговаться, а я… Ну, ко мне просто хорошо относятся, я могу просто рядом постоять. – А, нет, спасибо, я только за этим приходил, в общем-то, – неловко машет зеленым пучком Арсений. – Пойду домой, пожалуй. И снова спасибо! И действительно направляется к выходу с рынка. Олеся сначала молчит, но, как только Арсений скрывается за поворотом, громко хмыкает, привлекая Антоново внимание. – Ну что, – отлично все понимая, тянет Антон. – Я, конечно, заметила, как ты на нем теперь зациклен, но не подозревала, что все так плохо. Я бы предложила раскладик, но, вообще-то, и без него все исключительно понятно, по-моему. – Ну и что тебе понятно? – инстинктивно защищается Антон, хотя это Олеся – во-первых, скрывать от нее что-либо бесполезно, все равно поймет, а во-вторых, она еще ни разу Антонова доверия не предала. – Что ты в него безнадежно втюрился, вот что. Причем настолько безнадежно, что я даже не сержусь на тебя, что ты предложил ему мою помощь, не спросив, собственно, меня. – А, ой. – Вот тебе и «а, ой». Пошли дальше, у меня еще дела на сегодня есть. Что тебе там нужно было? В следующий раз они с Арсением пересекаются буквально назавтра, на дружеской встрече. Сегодня в Сережином двухэтажном доме конкретное столпотворение, которое умудрились создать всего лишь десять леших. Антон и раньше бывал у Сережи в гостях, но его тусовок старательно избегал ровно по той же причине, по которой сейчас ошивается на кухне вместе с Позом: толпа знакомых – все еще толпа, со всеми ее неприятными свойствами. К счастью, присутствующие сейчас в доме особо Антона не доебывают, но ему все равно гораздо приятнее находиться на кухне, где тихо, почти пусто и вкусно пахнет тушащимся в печи жарким. Антон, вообще говоря, в готовке не сказать чтобы спец: сам себе он почти всегда готовит что-то простое, исключением являются дни, когда к нему приходит Дима. Тогда они могут часами разговаривать, параллельно под Диминым руководством забивая Антонов погреб – в который, к сожалению, приходится каждый раз спускаться – едой на ближайшие дни, а возможно, и пару недель. Сейчас же даже Поз не занят и в принципе находится на кухне лишь потому, что за жарким нужно следить. А уж Антон так и вовсе сидит сложа руки – все возможные мелкие задачи переделаны и даже починена сломанная оконная ручка, которой Сережа, видимо, не успел заняться. Хотя вообще он тот еще сапожник без сапог: чинит буквально все подряд у половины поселения, но в собственном доме частенько забивает на необходимый ремонт. Мелочами занимается Антон, когда заглядывает к нему, а вот более крупные поломки могут оставаться без внимания месяцами. Но сегодня дом выглядит на удивление цело и прилично – оконная ручка не в счет. А если учитывать почти белоснежные занавески, выскобленный пол и новый набор расписных тарелок и чашек (между прочим, с ягодным узором под стать Сережиному ансилю), который Антон видел за стеклом в шкафу в гостиной, и вовсе возникает впечатление, что Сережа пытается перед кем-то выебнуться. Перед кем – неясно, но Антон подозревает новую пассию. Тот их, вообще говоря, меняет как перчатки, но сейчас намерения, похоже, куда более масштабные. – А не знаешь, чего тут сегодня так… такой порядок? – ненавязчиво интересуется у всезнающего Поза Антон. – Да Матвиенко новую девушку нашел, вот и павлинится, – подтверждает его мысли Поз. – Ты, между прочим, тоже… Что «тоже», Дима сказать не успевает, поскольку в помещение заходит Арсений. Когда он оглядывает кухню, вид его меняется на глазах: расслабляются нахмуренные брови, губы растягивает робкая улыбка, а плотно сплетенные пальцы рук расцепляются. На самом деле, думает Антон, удивительно, что он вообще здесь появился, учитывая обстоятельства. С другой стороны, он все же Сережин лучший друг, было бы странно, если бы тот его не звал. Они с Антоном и раньше здесь пересекались, вообще говоря, просто избегали друг друга, а когда нет – обязательно ругались по какому-нибудь поводу. Причем триггером могла стать любая мелочь: разногласие в вопросе дизайна Сережиного дома (тот обычно благоразумно молчал), то, с какой стороны от тарелки должен лежать нож, а с какой – вилка, взгляды на школьное образование, музыкальные жанры и дежурства в Лесу. Размышляя об этом всем, Антон осознает, как ему, оказывается, интересно всегда было с Арсением спорить. Пусть они зачастую скатывались к оскорблениям, дискуссионная часть была довольно занимательной, и Антон не обращал на это внимания только потому, что все это было покрыто хорошим слоем тупого раздражения по отношению к оппоненту. – Я не знал, что ты придешь, – обращается к Антону посветлевший и уже не вызывающий никакого раздражения Арсений. – Да вот решил в кои-то веки добровольно выползти в свет. – Пойду спрошу у Сережи, не забыл ли он, что… – стремительно проходит мимо них Дима. Настолько стремительно, что конец фразы произносит уже за дверью. – Чего это он? – недоуменно спрашивает Арсений. Антон его недоумение разделяет, хотя где-то на краю сознания вертится намек на понимание. Впрочем, Антон туда смотреть отказывается категорически. Его сердце отчаянно пытается форсировать события, но разум сопротивляется, говоря, что торопиться нельзя. Антон и так в последнее время слишком кардинально поменял свои убеждения в отношении одного конкретного лешего. Того самого, что сейчас смотрит на него открыто и легко. – А тебе самому вообще комфортно здесь? – не выдерживает Антон. – Ну… – тут же прячет взгляд Арсений, сдуваясь. Ответ, на самом деле, очевиден, Антон мог и не спрашивать. Но ему нужно было удостовериться, перед тем как действовать. Антон и сам не знает, чем вызвана такая решительность, но, поболтав с Арсением на кухне о каких-то неважных мелочах и оставив его в одиночестве там, он идет в гостиную, где находится основная часть гостей, и начинает свою секретную операцию. Он незаметно отзывает всех по одному и, нагло пользуясь своим обаянием, говорит несколько слов об Арсении, уговаривая проявить к нему дружелюбие, включать его в разговоры и хотя бы сделать вид, что он им приятен. Антон осознает, что звучит это не очень красиво, но, вообще-то, он уверен, что для многих это может послужить переломной точкой, после которой они уже не смогут относиться к Арсению как прежде. Он уверен, что здесь собрались хорошие лешие, которым нужно лишь небольшое усилие, чтобы перешагнуть через предубеждения. И он готов помочь им этот шаг сделать. Сережа, может, и лучший друг Арсения, но его ягоды никогда ему не мешали, даже наоборот, отражали его благодушную, немного простоватую натуру. Больше того, он тот леший, что по жизни не парится и в сложные рассуждения о психологии не суется. Поэтому Антон, при всем уважении к приятелю, сомневается, что тот способен в полной мере сложного и запутанного Арсения понять. Антонов план, честно говоря, так себе даже на его собственный взгляд, но он срабатывает. Когда приходит время всем собраться в одном помещении, с чьей-то легкой руки начинают обсуждать ДК. И, когда Арсений, долго не решавшийся вставить хоть слово, говорит о том, что он думает о его возможной реорганизации, к нему прислушиваются и втягивают в дискуссию. Его сверкающие светло-голубые глаза, так красиво сочетающиеся с его голубой рубашкой, видны Антону с другого конца гостиной, и он облегченно выдыхает: получилось. Кто-то пытается затащить в разговор и самого Антона, настойчиво выспрашивая его мнение по поводу списка кружков, которые нужны для развития юных леших, но здесь уже вклинивается Арсений, мягко смещая фокус на себя. Надо сказать, Арсений великолепный оратор – видать, сказывается театральное прошлое. И, если за ним внимательно понаблюдать, оказывается, что он очень хорошо может управлять разговором, если ему дать возможность полноценно в нем участвовать. Антон считывает ответный жест и преисполняется благодарностью, улыбаясь Арсению из своего угла и зная: тот поймет. Сейчас, когда все от него отвернуты, ему хорошо находиться в компании; кого-то это могло бы расстроить, создав впечатление, что ему не рады на самом деле, но Антон, наоборот, максимально доволен. Он с радостью просто наблюдает за своими знакомыми: как Поз с умным видом заправляет сосновую веточку за ухо и рассуждает о спортивных соревнованиях; как Вася, крутя в руках несколько собственных орехов на манер четок, с гордостью рассказывает о вылеченном недавно сложном переломе; как Рома чуть гнусаво спорит с Позом, машинально разглаживая еловые иголки на плечах; как Олеся с Максом сидят в глубоком кресле и, кажется, думают только друг о друге, сплетаясь своими невероятно гармонирующими цветами (Антон часто про себя зовет их сладкую парочку «букетом»); как Сережа с завидным постоянством интересуется, всем ли удобно и всем ли всего хватает. На небольшом столе в центре комнаты дымится ежевично-смородиновый чай – привычный символ Сережиного гостеприимства. Уже поздно вечером, когда в гостиной зажигаются светлячки, делая помещение таинственно-сказочным, Антон уходит на балкончик, с которого видна громада безмятежного сейчас Леса. С недавних пор Антон стал стараться почаще нащупывать через ансиль свою связь с Ним – она как будто придает ему сил и веры в лучшее. Вот и сейчас он, закрывая глаза, воображает грибницу, соединяющую его тело и Лес, ласково протягивающий свои травинки, ветки, лапы и корни навстречу. А потом и чувствует ее, наполняясь умиротворением. Паря в этой пелене спокойствия, он не замечает, как рядом оказывается еще кто-то, и, когда его запястья осторожно касаются, чуть не подпрыгивает на месте. Но это оказывается Арсений, чьи мухоморные шляпки проглядываются в темноте. Они поворачиваются друг к другу и синхронно произносят, улыбаясь: – Спасибо тебе. Оба смеются. Как же, оказывается, легко синхронизироваться, даже если вы кажетесь полными противоположностями. – Даже не прикидывайся, что это не ты сделал, – чуть серьезнеет Арсений. – И правда спасибо, я никогда не чувствовал себя настолько своим. Не понимаю, как ты уговорил их на это, но, даже если все они притворялись, мне все равно было приятно. – Не буду, – запоздало реагирует на первую фразу Антон. – И я думаю, что они были искренними. Тобой сложно не очароваться, если начать действительно слушать. – И продолжает, не давая смущенному Арсению ответить что-то: – А тебе спасибо, что отвлек всех от меня. Не думал, что мне может быть комфортно с кем-то не один на один, но у тебя получилось. – Да оно… само как-то, – теряет красноречие Арсений, отворачиваясь, но никуда не уходя. Еще некоторое время они просто стоят рядом, глядя на Лес, – как тогда, после пожара. Теперь, правда, бояться нечего, а между ними – не стена, а так, лист картона. Антон задумывается, а была ли она вообще когда-то, стена эта? Может, это всегда был просто картон, только более многослойный и покрашенный под кирпичи? Кончиков его пальцев, особо чувствительных в опустившейся густой тьме, пропитанной едва слышными шорохами и запахами влажной после недавнего дождя древесины и мха, касаются другие, мягкие и осторожные. Антон застывает, несколько мгновений не двигаясь с места, и пальцы, не встретив ответа, щекотно проводят по его ладони. Антон сам не знает, почему не реагирует до тех пор, пока чужая рука не отстраняется разочарованно, сопровождаясь грустным вздохом. Но, когда ласковое ощущение на коже пропадает, он отмирает и сам протягивает руку куда-то вбок, цепко хватаясь за не успевшие далеко смыться пальцы и переплетая их со своими. Ночь хранит много тайн. Больше, чем романтично-плавный вечер, больше, чем ясный и шумный день, больше, чем робко-нежное утро. Ночь видела отчаянные объятия, ознаменовавшие их сближение, подожженное искрой бесхитростной открытости. Ночь видит сцепленные руки, греющие друг друга теплом тела и искренней благодарности. Антон готов доверить ночи то сокровенное, что сейчас сплетается между ними цветным мицелием, видным только им двоим – ну и Лесу, конечно. В следующий раз они пересекаются на пустынной ранним прохладным утром улице между их домами. Арсений уже бодр и непривычно ярко улыбается, Антон – только-только выполз наружу, разбуженный низкими лучами в своем незанавешенном окне и решивший почему-то именно сегодня преодолеть сонливость и воспользоваться возможностью прогуляться в одиночестве. Возможность, очевидно, упущена, но Антону нисколько не жаль. – Чего ты так рано? – подходит он к тяжело дышащему и, кажется, немного потному Арсению. – Бегал, как обычно. Ты просто никогда меня не видел, потому что только я в такую рань не сплю. Ну, может, еще дежурные и Вася иногда, но я с ними редко пересекаюсь. Кстати, а ты чего не дома? – Да не спалось что-то, еще рассветные лучи эти… Все занавеску повесить забываю. – А, меня они тоже будят, но мне удобно, когда без вариантов встать нужно. – У тебя тоже нет занавесок? – удивляется Антон. – У меня карниз уже месяца три как сломался. Сереже говорить не хочу, он и так занят постоянно, да и заебался наверняка дом мне чинить, там и так поломка на поломке, дом-то старый. А без занавесок мне нормально, я даже привык уже. Антон уже хочет спросить, почему Арсений не попросил его, но быстро осознает, насколько абсурден этот вопрос. С другой стороны, он был абсурдным, а сейчас вполне нормальный. В конце концов, у любой независимости и самостоятельности есть предел. Хотя, одергивает самого себя Антон, это ему легко просить помощи – ему готов помочь если не каждый первый, то каждый второй точно, а у Арсения с этим все многократно сложнее. – Давай я починю? – в итоге предлагает Антон. Арсений долго мнется и выдумывает отговорки, но в итоге соглашается. Видно, не так уж удобно ему без защиты от прямого солнечного света. Карниз оказывается не просто сломанным, а подгнившим, и Антон убеждает Арсения его выбросить вместо починки – гораздо проще попросить Сережу сделать новый. Антон, вообще говоря, уверен, что тот не откажет, тем более что тогда, на встрече, он видел, как Сережа к Арсению относится. Он, может, и не придает достаточно значения арсеньевской проблеме, но окружает его истинно родительской заботой, помня о всех предпочтениях. В целом дом Арсения изнутри оказывается чуть ли не более уютным, чем Сережин. Здесь на полу лежат пушистые ковры, чуть потертые от времени, не видно никакой пыли и грязи, на столе лежит стопка книг и стоят несколько свечей в кованых подсвечниках, а на печи – глиняные фигурки, на стене висит какая-то картина с неизвестным Антону сюжетом, и во всем основном помещении, где они сейчас находятся, тонко пахнет какими-то специями. По полу разбросаны чуть мятые листы бумаги с ровными рядами текста, и Арсений, кинув на них взгляд, тут же судорожно бросается их убирать. – Прости, что тут такой беспорядок, – спешно извиняется он, – я просто… обычно никого сюда не пускаю, кроме Сережи. А он и в худшем состоянии мой дом видел. – А меня почему впустил? – осторожно интересуется замерший Антон. Дом сразу кажется еще более красивым и изящным, будто Антон гуляет по музейному залу какому-то, доступному только избранным. – Подумал, что ты в действительности знаешь меня гораздо лучше, чем многие, – почти шепчет Арсений. – И что ты за короткое время изменил мою жизнь сильнее, чем она менялась когда бы то ни было. – И ты мою, – тихо произносит ему в тон Антон, не сдвигаясь с места. Он не врет ни на йоту: в то время как сам он коварно подговорил и продолжает подговаривать своих весьма многочисленных знакомых, чтобы они общались с Арсением (коварно – потому что в подавляющем большинстве случаев пути назад нет), Арсений, судя по всему, просит этих же леших писать Антону записки и письма вместо того, чтобы говорить с ним лично, и обращаться к Сереже, если им нужна помощь с ремонтом. Точнее, у Антона нет никаких доказательств, что это не влияние Поза или, собственно, самого Сережи, но что-то ему подсказывает, что это работа Арсения. Вместо ремонта карниза Антон аккуратно снимает его, заодно после короткого визита к себе домой за инструментами поправляя искривленную петлю на дверце стоящего рядом с окном шкафа. Потом, пользуясь тем, что его никто не останавливает – тихие арсеньевские заверения в том, что «да не надо» и «да и так нормально», Антон за сопротивление не считает, – он настраивает неожиданно найденную в том же шкафу расписную балалайку из собственного магазина и ловко избавляется от небольшого осиного гнезда под подоконником (снаружи дома, к счастью). Войдя во вкус, он ищет глазами, чем еще можно заняться, но останавливается, видя небольшой кусочек радуги на полу. Завороженный, он поднимает голову, чтобы позвать Арсения и показать ему маленькое солнечное чудо, раскрасившее темно-коричневые потертые доски, но не успевает и слова произнести, поскольку его рот робко накрывают чужие тонкие губы. Охнув прямо в них, Антон подхватывает за талию пошатнувшегося от резкого движения Арсения и возвращает трепетное прикосновение. Уверенности в собственных действиях в нем через край: конкретно этот поцелуй явно следствие порыва, в остальном же притяжение между ними растет пусть и довольно стремительно, но закономерно. Та нежность, которую Антон испытывает, когда видит Арсения в совершенно разных ситуациях, ожидаемо выливается в желание большего. Сам он, вероятно, решился бы на что-то помимо держания за руки – пусть и считает этот жест весьма романтичным – еще через несколько месяцев, если не лет. Арсений же… Арсений же не перестает его удивлять, то действуя до невозможности медленно и осторожно, то совершая спринтерские рывки – как сейчас. – Мои родители никогда меня не понимали, – заявляет Арсений, когда они наконец расцепляются и с одинаковыми блаженными улыбками плюхаются на диван. – Так… – тянет абсолютно не понимающий причину поднятия этой темы Антон. – Ансиль моей матери – ядовитые ягоды. Ну, вороний глаз, белладонна, бирючина, все такое. А у моего отца – как у меня, ядовитые грибы. И, знаешь, они друг друга отлично понимают. Оба не любят других леших, токсичные под стать ансилям, строгие, вспыльчивые, но за исключением этого – не особенно эмоциональные. Воспитывали меня таким же, хоть и любили, наверное, по-своему, только вот… не вышел грибочек. И в итоге я ни там, ни там не прижился – я не хочу быть таким, как они, но и вид свой внешний изменить не могу, чтобы ко мне относились по-другому. Антон, сам того от себя не ожидая, коротко смеется – тут же, впрочем, объясняя, что это не над самим Арсением, а над сложившейся ситуацией. Черт, да как же они похожи. Разве что Антону все же со своей семьей достаточно хорошо, он просто не разделяет их ценностей. Арсению в этом смысле не повезло гораздо больше: Антон даже представлять не хочет, каково это – расти в холодной, суровой семье, где никто, похоже, не учит нормально выражать чувства. Кстати, об этом. – Не пойми меня неправильно, но почему ты сначала полез целоваться, а потом уже рассказал про родителей? Я ценю твое доверие, но правда не понимаю. – Мне нечего терять, – зажато, будто у него сухость в горле, отвечает Арсений. – Я… привык быть во всем и всегда один, Сережа – не в счет. Я хотел рискнуть, мне казалось, что ты… тоже что-то ко мне чувствуешь. Если бы не выгорело, я бы просто вернулся к тому, с чего начал. Даже если бы ты вдруг оказался таким лешим, который может поднять меня из-за этого на смех, рассказав всем о моем позоре, я бы пережил. В крайнем случае переехал бы в другое поселение – если бы стало совсем невыносимо. Антон вместо ответа привлекает Арсения к себе, прижимая его голову к своей груди, где бьется в отчаянном, болезненном сочувствии его сердце. Он может рассказать Арсению потом, насколько в действительности зеркальны их истории, он может признаться ему в ответной симпатии потом, он может нацеловаться с ним до алых губ потом. Все потом. Сейчас важно показать Арсению, что он увиден, понят и принят. До своей лавки Антон в этот день не доходит.

***

Праздник летнего солнцестояния в Лесу всегда проходит ярко и насыщенно. В эти сутки никто, кроме маленьких детей, не спит, проводя ритуалы, играя, танцуя, веселясь и обмениваясь положительными эмоциями. И для Антона этот праздник всегда был чем-то, что хочется побыстрее прожить и вернуться к привычному темпу жизни, но этот год – особенный. Впервые ему кажется, что он готов не просто спокойно выйти из дома, ни от кого не прячась, а даже быть в эту волшебную ночь, когда цветет папоротник, на большой поляне в Лесу, где собирается почти все поселение. Нельзя сказать, что его наконец оставили в покое: его все еще любят, а потому приветствуют, порой спрашивают его мнение и просят с чем-то помочь (или навязывают свою помощь). Но всего этого теперь кратно меньше – настолько, что Антон, кажется, даже потихоньку начинает этим наслаждаться. Грань комфорта перейти очень легко, но теперь Антон этого не боится – потому что не боится отказать, сказать, что ему неудобно или что его просят сделать слишком много. Безусловно, ему помогает Арсений, что за долгие годы проявлений отторжения в свою сторону научился отвечать колко и едко, ставя собеседника на место. Но в целом Антон может утверждать, что преуспел в этом и сам. Арсений же, по мнению Антона, медленно, но неумолимо движется к тому, чтобы стать всеобщим любимцем. Пока что это проявляется так, что с ним начали здороваться, причем в большинстве случаев не хмуро, а с улыбкой, а после дня открытых дверей в Доме культуры, когда Арсений сыграл небольшую роль в детском спектакле, так и вовсе регулярно спрашивают, почему тот не служит в театре. И видеть, как горят арсеньевские глаза, когда очередной знакомый хвалит один из его стильных, тщательно продуманных образов – как сегодня, например, когда один из преподавателей специально остановился посреди коридора, чтобы сделать Арсению комплимент, – для Антона невероятно ценно. – Дядя Антон, а пойдемте с нами погадать? – зовет его один из юных подопечных Арсения, дергая за рубашку. – Мы не всерьез, если что, просто детям нужно развлечение, пока взрослые заняты, вот мы и придумали, – тихо говорит Арсений, стоящий рядом. Антон, вообще-то, просто забежал к нему на пять минут с бесстыдным намерением пососаться где-нибудь в уголке, пока у детей перерыв, но план, похоже, сорвался. – Ты, если что, можешь отказаться, я точно не собираюсь заставлять тебя участвовать в чем-то таком… предполагающем активное общение. И Антон действительно ненадолго задумывается, что ему в данный момент важнее – довольно бессмысленное, по его мнению, и наверняка шумное времяпровождение или личный комфорт. И, к собственному удивлению, приходит к выводу, что недолго он такое вполне способен выдержать. Особенно если потом его план все же будет реализован. Тем более что Арсений, судя по тому, как он смущается, когда Антон ухмыляется и указывает глазами на подсобку по соседству, вовсе не против. На самом деле на гадание то, чем они занимаются ближайшие часа полтора, не слишком похоже. Нет ничего мистического и загадочного, нет пугающих обрядов. Они просто случайным образом выбирают строчки из книг, интерпретируя их, и вытягивают карты из большой красивой колоды с картинками. Арсений в основном руководит процессом, позволяя при этом детям самим воображать все, что душа пожелает, – а их фантазии можно позавидовать, актеры, как-никак. Антона маленькие лешие иногда просят расшифровать какую-нибудь картинку и делают то же самое с ним самим, нагадывая ему «долгое задумчивое сидение на кровати», «много вареной картошки» и «вылетевшую через рот душу». Первые два прогноза его устраивают, третий – решительно нет, но с учетом того, что в действительности изображенный на той карте, скорее всего, вовсе не страдает, а изо рта его вылетает вовсе не душа, Антон со сказанным смиряется. Честно говоря, даже не совсем смиряется, а загорается внезапной мыслью, стараясь не поддаться порыву прямо сейчас украсть Арсения у детей с довольно однозначной целью. Впрочем, унимает он сам себя, всему свое время и место. В их отношениях с Арсением – а они успели сойтись во мнении, что это именно отношения, а не простая интрижка, пусть и афишировать их пока не хочется – он уверен, а значит, рано или поздно они придут к тому, что сейчас яркими вспышками пронеслось в его сознании, поджигая, по ощущениям, щеки. После гадания дети расходятся по домам, и Антону все же удается зажать Арсения в углу кабинета, который тот еле успевает закрыть на ключ. Под темно-синей с еле заметными желтыми точками, изображающими, по всей видимости, звезды на ночном небе, мягкой рубашкой прощупываются бока и поджимающийся от касаний живот. Одну руку Антон оставляет на талии, гладя податливо прогибающуюся поясницу, а второй опирается на стену, в то время как губы плотно прижимаются к губам напротив. Арсений привстает на цыпочки, вызывая в Антоне умиленное урчание, а руками зарывается в растрепанные волосы с хаотично торчащими в них грибами. В попытке придвинуться еще ближе – хотя между ними сейчас и сантиметра дистанции не наскребется – Арсений случайно наступает Антону на ногу, но вместо извинения ловит ртом болезненный ох и снова влажно целует, заставляя забыть о том, что существует что-то еще кроме их крохотного мира на двоих в стареньком кабинете Дома культуры. Время пролетает быстро, и, если бы не постучавшийся в какой-то момент в закрытую дверь Дима – определенно подозревающий, что за ней происходит, – кто знает, когда бы они друг от друга оторвались. С Арсением Антон вновь чувствует себя подростком, в котором любые эмоции кипят, переливаясь через край. И настолько же, насколько ему нравится с ним просто разговаривать – о друзьях, о семье, о музыке, о театре, – настолько же постоянно и совершенно невыносимо с ним хочется быть рядом, держать за руку, прижиматься всем телом, целовать… Мысли вновь текут не туда, и, судя по шалому взгляду напротив, не у него одного. Но сейчас пора идти, ведь Дима, кажется, стучит уже в третий раз. Его же ехидный и не то что подозревающий, знающий взгляд подсказывает им, что перед тем, как выходить на улицу, стоит привести себя в порядок, а то информация об их отношениях станет достоянием общественности в мгновение ока. Поэтому они неловко разглаживают одежду – на обеих рубашках почему-то расстегнуто по несколько верхних пуговиц – и волосы, а после умываются, стараясь не смотреть друг на друга. Арсений уходит куда-то по своим делам, а Антон отправляется посмотреть на поляну, где несколько леших сооружают большое соломенное чучело. Он предлагает им помощь, но они отмахиваются, говоря, что им втроем сподручнее. Ну и ладно, Антон все равно хотел поговорить с Сапером, что прямо сейчас выходит из Леса. У него вновь светятся глаза и синеют вены – видно, был у реки. – Ты будешь здесь вечером? – спрашивает Антон. – Не то чтобы у меня имелся выбор, – задумчиво-грустным голосом, но с легкой улыбкой отвечает Сапер. Сколько Антон его знает, все не может привыкнуть к тому, что тон охранника никак не указывает на его настроение. – Хотя вынужден признать, что мероприятие предстоит исключительное, довольно завораживающее и весьма увлекательное, так что оставаться в этот вечер дома представляется довольно-таки ошибочным. Вы, к слову, придете? – Пожалуй, да. В этот раз приду, – ровно в этот момент приняв финальное решение, отвечает Антон. И решение оказывается не просто правильным – противоположное начинает казаться ему патологически неверным (ужас, и это он разговаривал с Сапером всего лишь минут десять), когда он видит несколько костров, пускающих легкие желтые искры в темное небо, и танцующих вокруг них леших в ярких одеждах. У всех девушек и по меньшей мере у половины парней в волосах цветные летящие ленты, у многих сочетающиеся и переплетающиеся с ансилями, одеты почти все в свободные платья или сарафаны и широкие штаны с распахнутыми порой рубахами. Неподалеку под сосной сидят пара музыкантов, но невесомые ноты, вырывающиеся из их домры и свирели, то и дело заглушаются веселыми криками и мелодичными напевами кружащихся вокруг костров – хороводами, цепочками, по двое и по одному. Там, где огонь пляшет низко и безопасно, кто-то через него прыгает, лихо поджимая к себе голые пятки. Антон стоит, прислонившись к березовому стволу, и не спешит присоединяться к праздничной суматохе, но общее настроение все равно подхватывает, ощущая в душе небывалую воздушность и единение – с лешими и с Лесом. Огонь не страшен, когда он небольшой, когда за ним внимательно следят, и сейчас он пробуждает внутри лишь азарт и желание взлететь вместе с тихонько трещащими искрами в бесконечное ночное небо. Тем не менее Антон с места не двигается, пока к нему не подлетает раскрасневшийся и как будто помолодевший совсем до юношеского возраста Арсений. – Ты не хочешь пойти прыгать через костер? – громко говорит он прямо у уха, стараясь перекричать шум. – Не, Арс, не хочу, – мягко отвечает Антон, украдкой цепляя пальцы Арсения своими. – Ну хотя бы венки плести? – не унимается тот, переплетая пальцы и смещая их руки так, чтобы их не было видно. – Может, попозже. Возвращайся к ним давай, я же вижу, как тебе хорошо. – Спасибо, Антон, – чуть крепче сжимает пальцы Арсений, сияя улыбкой до ушей. – За все спасибо, ты знаешь. – Знаю, Арс. Беги, – зеркалит улыбку и огонек в глазах Антон. Арсений отходит, и спустя несколько мгновений его затягивают в пестрый, головокружительно быстрый хоровод. Антон следит за мухоморной макушкой, мелькающей то тут, то там на поляне, и чувствует разливающееся в груди тепло – не от костров, а от того, что они оба наконец-то на своих местах. Ему хорошо в тени, там, где его замечают только самые внимательные, те, кому действительно нужен именно он настоящий, а Арсению – в центре внимания, купаться в нем так, будто он сейчас на подсвеченный тысячей светлячков сцене. – Ему это идет, – задумчиво произносит незаметно появившийся рядом Поз. Антон только кивает, глядя на то, как Арсения подкидывают в воздух, взметывая голубые ленты в его волосах. Поз тем временем продолжает: – Знаешь, я рад, что все так сложилось. Вы оба выглядите гораздо счастливее. – Так и есть. – Надо думать, ты туда не пойдешь? – кивает понимающе в сторону разноцветной толпы друг. – Не-а, – мотает головой Антон, – тут буду. – Ну стой, – хмыкает Поз, осторожно хлопает по плечу и идет к центру, где уже готовятся поджигать чучело. Постепенно все заканчивают лихие прыжки и хороводы, собираясь небольшими группками – друзьями, парами, целыми семьями. Все взгляды устремляются к соломенной фигуре, которую уже начинают облизывать первые языки рыжего пламени. Все под контролем: наготове в стороне стоят несколько больших ведер с водой – на всякий случай, обычно в них нет необходимости, – а земля вокруг чучела утоптана и лишена травы. Чей-то звонкий голос заводит напев – лесной, скрипуче-мелодичный. Остальные подхватывают, разнося по окрестностям зов Леса. Антон молчит, но про себя проговаривает слова их нехитрой песни и чувствует себя маленькой частью единого целого. Наконец-то правильной частью. Только вот чего-то все равно не хватает. Впрочем, очень быстро становится понятно, чего именно, когда к нему вновь подбегает Арсений – еще более разгоряченный, чем в прошлый раз. Он тяжело дышит, вставая рядом с Антоном и беря его за руку, и грудь его в распахнутой рубашке заметно вздымается. А когда Арсений прижимается к Антону горячим боком и прислоняется затылком к его плечу, Антон замирает всего лишь на полминуты, позволяя им ненадолго почувствовать общее спокойствие, смешанное с восторгом. А потом, переплетя их пальцы, молча тянет Арсения в сторону чащи. Они сначала идут, но очень быстро срываются на бег, шлепая босыми ступнями по сырой, прохладной траве. Вокруг темнота, но у них нет конкретной цели, которую нужно видеть, они просто бегут вперед, подальше от притихшей толпы, завороженной горящим чучелом. Бегут, пока свет от высокого костра не превращается в небольшое пятнышко. Только тогда они замедляются, и Антон делает то, о чем мечтал последние несколько часов: прижимает Арсения к ближайшему дереву, одновременно глубоко целуя и запуская руки ему под рубашку. В Арсении, впрочем, страсти не меньше, чем в нем самом, – оба стремятся продолжить начатое днем. На пружинистом мху рядом сначала оказывается одна рубашка, а за ней и другая, и пылающие жарче огня тела больше не чувствуют преграды между собой. Рты вновь и вновь магнитятся друг к другу, наполняя тишину вокруг влажными звуками. Сталкиваются губы, языки, даже зубы – в стремлении не то съесть, не то проникнуть так глубоко, чтобы оставить свой след навечно. Когда меняются местами, голую Антонову спину до царапин трет бугристая кора, но он не обращает на это внимания – арсеньевские штаны, слетающие с бедер в пару мгновений, достойны его гораздо больше. Белья под ними не оказывается, и Антон громко хмыкает – впрочем, его быстро затыкают. Там, внизу, растут маленькие, самые нежные, тонкие и чувствительные грибочки, чуть прикрывающие самое сокровенное. Антон жадно добирается до них рукой, другой не забывая прижимать Арсения к себе так плотно, что кажется, что кислород между ними скоро закончится. Резкие и плавные движения, срывающееся на стоны прерывистое дыхание, контрастная ночная прохлада, вызывающая на обжигающей коже мурашки, обострившиеся в темноте до максимума тактильные ощущения заполняют, кажется, все пространство вокруг. Антон уверен, Лес на них не зол – разве что смущен немного тем, что среди Его ветвей вытворяют двое Его детей. Но им сейчас не до Его смущения, их разрывает на части невыносимая жаркая нежность, в конце концов взрывающаяся яркой вспышкой общего удовольствия. После они лежат прямо на мху, подложив под себя мятую одежду, и смотрят на проглядывающий между крон кусочек почти абсолютно черного сейчас неба. Антонова рука перебирает слегка спутавшиеся ленты в безнадежно растрепанных волосах Арсения (венок его давно уже валяется где-то на земле неподалеку, рядом с цветущим папоротником), Арсений рисует на Антоновой груди какие-то одному ему ведомые фигуры и гладит белый гриб на плече. Сердца стучат уже не так сбивчиво – они нашли общий ритм. Вдалеке, сопровождаясь радостными возгласами, последними искрами улетает ввысь догорающее чучело.

***

– И вам хорошего дня! Антон искренне надеется, что это последний клиент на сегодня, потому что пожилой леший, прибывший сюда из соседнего поселения, знатно измотал ему нервы. Нет, Антон рад рассказать побольше про свое детище, про созданные с любовью музыкальные инструменты – тем более что в последнее время у него гораздо больше вдохновения ими заниматься, – но не когда до него откровенно доебываются. Кажется, тот леший просто любит поскандалить и повыставлять себя самым умным, другого варианта, почему он так себя вел, у Антона нет. Зато теперь можно с чистой совестью повесить на дверь вторую табличку, недавно у него появившуюся и лежащую теперь в кладовке. На ней написано предельно честное «я устал», и односельчане привыкли к ней неожиданно быстро. Нельзя сказать, что никогда не случается такого, что кто-то ее игнорирует, но в большинстве случаев, когда Антон ее вешает, его действительно оставляют в покое до конца дня. Идея же этой таблички принадлежит одному улыбчивому в последнее время лешему, что прямо сейчас притягивает Антона к себе для утешительных объятий. Арсений теперь часто торчит у Антона в лавке – довольно скоро признался, что обожает Антонову музыку, да и музыку вообще. И больше не нужно прятаться и подслушивать из-за угла, можно просто прийти и сказать, что случился некоторый недостаток семи нот в крови. Впрочем, Арсений может прийти и без повода – как сегодня, например. Посидеть рядом, пока Антон вырезает из дерева какой-нибудь корпус, натягивает струны или лакирует расписную поверхность. Послушать, как Антон мурлычет себе под нос свежепридуманную мелодию, срываясь резко с места, чтобы успеть ее записать. Посмотреть, как Антон с гордостью демонстрирует свою коллекцию очередному забредшему в лавку потенциальному покупателю или просто зеваке. Напомнить, что важно есть не один раз в день, а хотя бы три, и принести чего-нибудь вкусного, чтобы поесть вместе, когда будет перерыв. Арсению, вообще-то, тоже иногда нужно укрытие от общественного внимания, и здесь – лучшее место, где его можно найти. Он же теперь играет в театре, самом настоящем. Дом культуры, правда, не бросил, слишком любит общаться с детьми. Он, оказывается, еще и с математикой помогает тем, кто в школе не успевает, – поистине разносторонний леший. Но театр – его возродившаяся практически из пепла страсть, где он блистает, обретя потерянные крылья. Ансиль ему уже почти не мешает, и даже тех редких дураков, что до сих пор скованы стереотипами и позволяют себе обращаться с ним недружелюбно, моментально ставит на место все арсеньевское окружение, с недавних пор значительно расширившееся. Антон исправно ходит на все премьеры, наблюдая спектакли со своего особенного места за кулисами и неизменно целуя Арсения на удачу перед первым выходом на сцену. Они оба изменились сами и изменили общество вокруг себя. Возможно, помогло им в том числе то, что свои отношения они перестали скрывать очень быстро, и тем легче им стало друг друга защищать от нападок погрязших в предубеждениях – не имеет значения, по поводу каких именно грибов. Но еще важнее то, что каждый из них, изменив себя, нашел то самое, что сознательно или бессознательно искал всю предыдущую жизнь. – Ты счастлив? – не разрывая покачивающихся объятий и ласково касаясь носом лисички на Антоновом плече, спрашивает шепотом Арсений. – Да, – просто отвечает Антон, прижимаясь губами к любимой макушке ровно между двумя маленькими мухоморчиками. – А ты? – И я. Но только если рядом с тобой, моя любовь. Будем счастливыми вместе до конца наших дней? – Будем, любовь моя.