Пусть свет укажет вам путь

Старики часто говорят: никогда не приближайтесь к кладбищу ночью — у каждого надгробия есть владелец, но никогда — компания! Сынок, ты ещё слишком молод, чтобы тебя увлекали тьма и мёртвые! Мудрецы часто говорят, что никогда не следует приближаться к кладбищу ночью — когда тучи расходятся, но луны не видно, чтобы осветить путь, лучше не вступать в схватку с темнотой и мертвецами. Матери часто говорили, что нельзя приближаться к кладбищу ночью: поиграешь на кладбище один раз — привлечёшь мёртвых. Поиграешь на кладбище дважды — привлечёшь тьму. Поиграешь на кладбище трижды — привлечёшь тьму и мёртвых обратно! Дети часто говорили, что нельзя приближаться к кладбищу ночью — к кладбищу?! Я бы никогда не пошёл туда ночью! Конечно, когда светло, всё нормально, но ночью вылезает синий призрак!! Варка, с другой стороны, часто говорил: – Кладбище - это место, где покоятся мёртвые, приятель. Там нет ничего, кроме старых деревьев и возведённых камней. Чего тут бояться?

***

Вороны больше не пели, когда лошадь Варки остановилась в квартале от кладбища, приминая большими копытами влажные травинки. Этот его величественный четвероногий жеребец, казалось, нёс необъяснимую бдительность по отношению к кладбищу, независимо от времени суток, пыхтя, словно дымящийся котел, и разбрасывая во все стороны пыль своими сильными ногами. В полдень, по крайней мере, его коня удавалось уговорить высадить Варку на улице напротив кладбища. Ночью же он отказывался даже мельком увидеть чёрные, как смоль, разъеденные ворота, окружавшие кладбище, которые бесчисленные годы возвышались над живыми, и никакие разбитые стены не могли поколебать эти старые железные прутья. Некоторые могут сказать, что его лошадь была трусихой, поскольку боялась невидимого. Некоторые могли бы сказать, что его лошадь была слишком чувствительна и чувствовала опасность в невидимом. Варка считал, что его лошадь — жалкое создание. Каждый из мёртвых нёс свои собственные сетования, свои обиды и свои страдания. Смерть всегда оставляла место для самоанализа: сделал ли я добро? сделал ли я зло? забыл ли я что-то? сделал ли я всё, что хотел? чего я хочу после всего этого ? Не каждый способен был задавать вопросы, но надир человечества был там, где любопытство и сожаление были сильнее всего. Когда время стирало с тела кожу, плоть, мышцы и кости, как мёртвые могли выразить эти слова в своём неподвижном сердце? Возможно, не без причины его конь не осмеливался приближаться к кладбищу. Возможно, не без причины дерево не могло расти среди земли, увлажнённой слезами кладбища. Возможно, не без причины вороны всегда молчали над кладбищем. Не будем нарушать элегии мертвых . Будучи сам генералом, Варка осмеливался говорить, что был среди тех, кто был ближе к смерти; фактически, он много раз сталкивался с ней плечом к плечу, словно старый друг, ожидавший его возвращения с распростёртыми, горькими объятиями. Когда сталкивались мечи, летели стрелы, взмахивали алебарды, в его ушах легко слышалась нетерпеливая мелодия смерти — тук-тук-тук , похожая на стремительный скачок лошадей, мчащихся на кровопролитие. Как заставить её замолчать? К сожалению, смерть не могла сказать. Только когда смерть переставала гудеть, она принимала дома другого человека. На этом кладбище Варка стоял один, вокруг него, словно подражая его солдатам, аккуратно выстроились гравированные надгробия: спины их были прямы, руки прижаты к бокам, – все ждали, когда он отдаст громкий приказ. Над ним легионы облаков превратились в единственное веко луны, открывающееся лишь тогда, когда ночной ветерок разбудил их. Роса окрасила его сапоги хрустальными каплями, когда он преклонил колени перед надгробием; ему нравилось представлять, что они принадлежат какому-то особенно молодому солдату, который, вероятно, плакал от радости, что его генерал помнит о его существовании. Ха-ха, глупый мальчишка , хотелось сказать Варке. Как будто он не помнил каждого мужчину, чьи бирки вернулись без владельца. Один стебель цесилии был возложен перед надгробием, неся в себе истинное сердце юной души, теперь свободной от мира. Когда он уже собирался перейти к следующему и до конца досказать букет, привезённый каждому из своих людей, облака наконец расступились, открыв полумесяц во всей своей несокрушимой красе. Лунный свет дарил миру свое сияние холодным серебром, подобным стали; он беспощадно, беззвучно и быстро прорезал тьму, служа природным убийцей, веками сражающимся с ночной тьмой. Однако этого нельзя было сказать о приближающемся фиолетовом свечении, которое Варка заметил краем глаза. Лунный свет не щадил тех, кто не мог угнаться за ним, но за этим фиолетовым сиянием легко мог угнаться даже новорождённый котёнок. За спиной Варки сияние расцвело, превратившись в глубокий и широкий круг, словно цветок, выползающий из пепельной тьмы. Его сопровождал медленный, но уверенный шорох обуви по согнутым травам и треснувшим веткам. Когда Варка нарочно сделала громкий вдох, сияние и шаги замерли в идеальной синхронности. – Дядя, ты что, новый фонарь купил? — громко спросил Варка, не отрывая взгляда от маленького цветка сесилии. Жил-был старик, зарабатывавший на жизнь уборкой надгробий и стрижкой разросшейся травы. Его дом из красного кирпича с деревянным потолком стоял на дальнем краю кладбища, где на надгробиях уже не было имён, указывающих на то, кто похоронен под ними. Варка редко отдавал дань уважения своим усопшим солдатам в такие нечестивые ночные часы, как сегодня, но когда он это делал, старик обычно сопровождал его со своим верным масляным фонарём, чтобы Варка не наткнулся в темноте на камень или чьё-нибудь надгробие. (Однажды с ним случилось то же самое. Старик так смеялся, что его кашель после этого не прекращался в течение двух минут.) – Боюсь, вы обратились не к тому человеку. Однако голос, ответивший ему, был тихим и торжественным, чуть громче шёпота, но достаточно ощутимым, чтобы ветер донёс его до ушей Варки. Он совсем не походил на хриплый, хрупкий голос старика. Его удивление вылилось в любопытное «О?», и Варка повернулся к вошедшему. Серебристый лунный свет ласкал лишь нефритово-бледные щеки юноши перед ним, не касаясь чёрных слоёв его одежды и мантий, не приоткрывавших ни малейшего кусочка кожи. Тонкий фонарь в его руке излучал пурпурное пламя вместо закатно-красного, омывая его волосы противоречивой палитрой зловещего пурпура, глубокой морской синевы и лунно-белого. Когда Варка встретился с ним взглядом, его встретили пустые двойники жёлтых луж, не оставляя и тени узнавания. – Просто чтобы убедиться, — начал Варка, и на его губах мелькнула подобие улыбки. – Ты же человек, да? – Что бы ты сделал, если бы я сказал, что я не такой? Мужчина не моргнул, его пальцы не дрогнули на ручке фонаря, а рука ни на йоту не опустилась, пока он говорил. Если бы не шевелившиеся губы, он мог бы сойти за статую, причём весьма детализированную. Варка был искренне впечатлён. У этого парня просто невероятный контроль мышц . – Тогда горе мне, я здесь единственный живой человек. Мужчина замычал, и звук стал почти неуловим для обычного человеческого слуха. – Тогда горе тебе. Варка разразился смехом, его живот был полон юмора, который распространялся быстрее тайфуна, и он с грохотом захлопнул челюсти , когда мужчина предупреждающе зашипел и сделал шаг вперед, пока светлая макушка Варки не оказалась полностью поглощена интенсивным фиолетовым цветом. – Извините, извините, просто не ожидал сегодня вечером столкнуться с «призраком». – Варка отмахнулся рукой, в которой не было букета «Сесилия», сохраняя бесстрастное выражение лица, словно не до конца поверив словам мужчины. Что это за призрак, который сам себя выдал? – Ты тот самый «призрак», о котором мне рассказывали дети? Хм… правда, говорят, что «призрак» синий. Мужчина наконец моргнул. Только тогда Варка заметила, что его склеры не совсем молочно-белые, а внутренний край ярко-красный, словно глазные яблоки были обведены кровью. – Пламя пурпурное, потому что мне ещё предстоит доставить душу, находящуюся внутри него, в преисподнюю. Тишина. – ...это так? – Да. Люди никогда не уходят без греха. Даже у самого почитаемого святого найдётся пятно в душе, пусть даже капля в море. Из-за этого пятна фонарь горит фиолетовым цветом, а потом снова становится синим, когда душа покидает его. – Допустим, я тебе верю, друг. Потому что твой голос и вправду звучит приятно, когда ты что-то объясняешь, в отличие от моего тогдашнего учителя, кхм! – Варка неопределённо указала на упомянутый «душеносный» фонарь. – Чья душа сейчас в твоём фонаре? – Обычно я не запоминаю имена душ, которых провожаю. – Мужчина покачал головой, его шея была слишком напряжена, словно он не привык ею пользоваться. – Но я знаю, что этот человек отвечал за содержание этого кладбища. На этот раз молчание было тяжелее, и на языке Варки звучало недоверие. Выражение его лица, должно быть, что-то выдало, потому что губы мужчины приоткрылись, и он указал фонарём в сторону дома старика. Тьма сдвинулась, натянув завесу над левым боком мужчины, и фиолетовый свет осветил ряды аккуратно высеченных надгробий справа. – Его тело ещё не вывезли из дома. Провести тебя туда? — И, словно вспомнив что-то, он добавил спустя мгновение: – С твоей душой всё будет в порядке, ведь мой фонарь сейчас занят. И Варка пошел по следам юноши, следуя за шелковыми концами его длинных синих волос, словно волк за полной луной.

***

Явно нечеловеческий человек сказал, что его зовут Кирилл Чудомирович Флинс. Варка совершенно не был уверен, как правильно написать каждую букву в каждом слове (за исключением последнего, как он предположил), поэтому, подобрав сломанную ветку, которую не топтали его большие ботинки, он передал ее мужчине и попросил его написать ею свое имя на земле — как мальчишки, которые недавно подружились, сидя на корточках плечом к плечу, с грязными от того, что писали свои имена на свежей почве. Без всякого предупреждения мужчина отпустил фонарь, чтобы принять ветку. Сердце Варки подскочило к горлу; внезапно перехватывало дыхание, и он подумал, что уже сдался на третьем поле боя. Его руки метнулись вперёд ладонями вверх, чтобы поймать фонарь, чьё ярко-фиолетовое пламя освещало обветшалое крыльцо дома старика. Душа дяди!! Нет—!! Однако фонарь остался на плаву, не сдвинувшись ни на дюйм даже после того, как рука мужчины отпустила его ручку. – А? А??? – Что ты делаешь? Неужели этот мужчина бросил на него высокомерный взгляд? Варка был уверен, что да. Однако это не помогло ему успокоить бешеное сердцебиение, словно оно хотело вырваться из грудной клетки и ударить мужчину прямо по лицу, облив его кровью и пульсируя. Варка тут же отдернул руки. – Вот моё имя. К его чести, мужчина не стал задерживаться на этом вопросе. Он отвёл взгляд от озадаченного лица Варки и уставился в землю, где тонким, узким почерком, который его кавалерийский капитан без обиняков охарактеризовал бы как «куриные царапины», были выведены три слова. К счастью, Варка мог читать что угодно, кроме предписаний военного врача (он предпочитал оставить их своему заместителю). Он медленно произнес имя этого человека, пробуя его на язык, словно кусок железа, который нужно ковать с величайшей осторожностью. – Кирилл Чудомирович Флинс… Мужчина кивнул, все еще держа ветку в руке. – Знаешь, мне потребовалось четыре секунды, чтобы произнести твоё имя полностью. Конечно, может быть, я смогу произнести его за две секунды, если произнесу сто раз, но пока мне подходит «Флинс». Варка одарила его широкой улыбкой, обнажив все свои белые клыки. Вздох мужчины был таким же тихим, как мёртвые танцующие листья. Он отпустил ветку и снова схватил фонарь, уже в воздухе. Варка прекрасно знал, что его глаза не обманывают, когда фиолетовое пламя вспыхнуло внутри стеклянной камеры, словно повинуясь своему хозяину. – У тебя здесь остались какие-нибудь незаконченные дела? — спросил мужчина. Ах, Варке нужно было начать ассоциировать имя «Флинс» с этой загадочной фигурой нечеловека, к которому даже лунный свет боялся прикоснуться за этими впалыми глазами, высоким носом и бесцветными щеками. – Ну. – Варка прижал букет «Сесилия» к груди, и пластиковая упаковка смялась под его бережным хватом. То, что его улыбка превратилась в печальную кривую, не значило, что она была менее искренней. Он подумал, сможет ли Флинс заметить разницу между ними. – Сегодня, как три года назад, мы с моими людьми завершили гражданскую войну. Конечно, не все вернулись живыми. Каждый год я отдаю им дань уважения не только как их генерал, но и как их брат, который делил с ними скудный военный паёк у маленького костра, который не мог даже согреть нас во сне. Однако это не будет незаконченным делом, ведь я буду навещать их, пока не придёт и моя очередь быть оказанной почёту. Взгляд Флинса метнулся куда-то, куда Варка не могла уследить. – Даже когда ты их не слышишь? – Тогда готов ли мистер Душе-Фонарь стать моим посланником обоих миров? – Нет. – Резкий и точный, как кончики этих пленительных глаз. – Но если вам нужна моя помощь, чтобы провести вас по кладбищу, мой фонарь к вашим услугам. Улыбка Варки постепенно вернулась к своему обычному веселью, сменив ностальгию по воспоминаниям на радость компании. – Тогда пойдём? Я принёс ровно столько сесилий, сколько нужно каждому из моих людей, но, похоже, мне придётся купить ещё одну для дяди. – Возвращайся завтра с ещё одним цветком. Ты ведь должен подготовить и его похороны, не так ли? – Нет, я могу просто оставить их своему вице-генералу. Она очень способная женщина, понимаешь? (Где-то чихнул некий вице-генерал, работавший сверхурочно над отчетами)

***

Когда на следующий день состоялись похороны старика, Флинса нигде не нашли. Но дети сказали, что каждую ночь они все еще видят «синего призрака», бродящего по кладбищу. Иногда он без какой-либо определенной закономерности на несколько часов превращается в «фиолетового призрака», а затем снова становится «синим призраком». Варка не знал, почему он с облегчением услышал, что Флинс все еще здесь.

***

Множество побед и поражений в сражениях означали многочисленные годовщины смерти, растянутые на целый год. Это также означало для Варки множество возможностей снова встретиться с Флинсом на кладбище. Даже если ему пришлось изменить свой график, чтобы отдать дань уважения глубокой ночью, вид немигающего света фонаря Флинса, приближающегося к нему сзади, стоил потери сна. – Я все хотел спросить, — Варка щелчком большого пальца открыл крышку своей фляжки, — из чего сделан твой фонарь, что он может удерживать такие души? – Душа. – Если бы это был кто-то другой, то, если бы он выделил всего одно слово, его голос захлестнул бы воздух, словно стиснутые челюсти разъярённой собаки. Голос Флинса, однако, звучал громче, твёрже, больше не шёпотом, предназначенным лишь для ограниченного пространства вокруг. Варка обнаружил, что ему это нравится. – Мой фонарь может вместить только одну душу. Его основной материал — человеческие кости. Фляга остановилась прямо перед тем, как коснуться приоткрытых губ Варки. – Серьёзно? Флинс кивнул, но нахмурился, заметив, как резко увеличилось расстояние между ними. Варка сделал два самых больших шага назад в своей жизни, прежде чем Флинс обернулся. – Почему ты остановился? – Я? Это ты слишком быстро ходишь, приятель. – Шутка далась ему так же легко, как одуванчиковое вино, стекающее по горлу. Варка довольно причмокнул губами, пытаясь избавиться от воспоминаний о Флинсе, раскапывающем могилы в поисках человеческих костей, с парящим над ним фонарём, вечно верным «проводником». Флинс сделал один, два, три, четыре шага назад, чтобы снова оказаться рядом с Варкой. – Скажи мне, если я иду слишком быстро. – Да, конечно, я за этим присмотрю. Человеческие кости для фонаря, несущего душу... Флинс был слишком экстремальным. (Если бы он только спросил, какой метод использовал Флинс для изготовления фонаря из человеческих костей, то узнал бы, что человеческие кости, которые имел в виду Флинс, принадлежали его собственному смертному телу. После его смерти его 206 костей были собраны вместе, чтобы создать фонарь, по одной кости на одну душу. После того, как он успешно проводил душу в преисподнюю, фонарь разбивался в костяную пыль, и Флинсу приходилось использовать другую свою кость, чтобы сделать новый фонарь.) Конечно, поскольку Варка не спрашивал, Флинс не объяснял)

***

– Ты всегда был здесь? Когда Флинс не был занят «переносом душ», как выразился Варка на их четвёртой встрече, синее пламя его фонаря мягко и ни с чем не сравнимо освещало Сесилию, которую Варка подарил своим людям. Синий цвет считался символом печали, но он считал, что это идеальный цвет для усопшего. Иначе как могла бы появиться радуга, если бы на небе не прошел дождь? Флинс покачал головой, и его тёмно-синяя чёлка развевалась в такт движениям. Это показывало, насколько комфортно он теперь выражал себя посредством языка тела, в отличие от первой встречи с Варкой, когда Флинс покачал головой так медленно и скованно, что его волосы даже не шевельнулись. – Я был здесь после отца. – Твой отец тоже был переносчиком душ? – Хранитель маяка. Так нас называют. – Хранитель маяка. – Варка покатал это слово на языке, сияя улыбкой. – Хранитель маяка Кирилл Чудомирович Флинс. – Да. – Хранитель маяка Флинс. – Да. – Флинс. – Да? – На этот раз в конце слова висел вопросительный знак. Варка фыркнула от удовольствия. – Мне больше нравится просто «Флинс». Если добавить «Хранитель маяка» в начале, это будет звучать слишком официально. – Вы разве не генерал армии? Для вас формальность должна быть нормой. – А что, если я не хочу обращаться с вами официально ? Варка давно избавился от страха перед фонарём из человеческих костей; теперь он не отходил от Флинса ни на шаг, куда бы они ни направлялись по кладбищу. Когда все увядшие сесилии на надгробиях его людей были заменены новыми, Варка взял за правило неспешно гулять с Флинсом, пока рассвет не поднимался из-за горизонта, робкий, как закрывшаяся мимоза, неудержимый, как увядающий цветок. – Ты называешь меня Флинсом с самого начала, — сказал Флинс, накрасив губы нежной, ярко-синей помадой. – Ты совсем не был со мной официален и не имеешь причин вести себя по-другому. – Именно! — рассмеялась Варка. – Это не привилегия, которую может получить каждый, Флинс. Лучше ценить её! Флинс лишь кивнул. Хотя они вдвоем обошли кладбище достаточно часто, чтобы пройти по нему с закрытыми глазами, он всё же поднял фонарь чуть выше, чтобы осветить путь перед ними, — пусть даже пламя скрыло его лёгкую улыбку.

***

Флинс не мог покинуть кладбище. Варка понял эту истину на собственном горьком опыте. Неожиданно нахлынувший ливень прервал их ночную прогулку. Флинс повёл Варку к выходу с кладбища, поскольку не нашлось достаточно крепкого дерева, чтобы выдержать такой ливень. Его фонарь – сегодня ночью он нес в себе пылающую душу человека, пылающую багровым пламенем – прорезал жестокий, ревущий дождь и указал Варке кратчайший путь к выходу. И всё же, едва Варка сделал первый шаг за железные ворота, он остановился. Изогнувшись всем телом, чтобы оглянуться, он закричал во весь голос, соперничая с раскатистым дождём. – Флинс, тебе тоже стоит найти укрытие! Через долю секунды Варка чуть не стукнул себя по лбу за свою дурацкую речь. Флинс не был человеком; чёрт возьми, Варка даже не мог до него дотронуться, когда тот пытался сцепить пальцы с рукой Флинса, которая не держала фонарь! Он был уверен, что Флинс ответит вздохом и твёрдым: «Я же говорил. Я не человек, так что дождь мне не страшен». Он не ожидал, что Флинс ответит... – Я не могу покинуть кладбище. - что . Вокруг них ливень погрузил луну в полную тьму. Единственным источником света в мире Варки был Флинс: его фиолетовый фонарь, его жёлтые глаза, его фарфорово-белое лицо, он … – Что значит, ты не можешь уйти? Сдавленный вопрос Варки, казалось, невозможно было расслышать сквозь дождь, но, похоже, Флинс читал по губам, потому что тот ответил ему как обычно, словно их не разделял этот безжалостный звуковой барьер. Флинс открыл рот, и Варка запечатлел в памяти каждое движение и расширение губ, каждое поднятие и опускание языка, каждый стук зубов, пока не смог мысленно повторять ответ Флинса снова и снова. – Пока последняя душа, которую я должен направлять, не окажется на грани смерти, я не смогу сделать и шага с этого кладбища.

***

На следующий день Варка на кладбище не пришел. Флинс ждал всю ночь, но безрезультатно.

***

На следующий день он тоже не пришел. В ту ночь Флинсу предстояло стать проводником души, поэтому он отодвинул мысли об ослепительной улыбке Варки и ее теплом, как мед, голосе на задворки своего сознания. Но безрезультатно.

***

У Флинса осталось 58 костей. Казалось, началась новая война. Для каждого солдата, вернувшегося домой бездыханным, Флинс должен был сопровождать его душу с помощью фонаря, сделанного из его собственной кости. Всего за неделю он истратил 37 костей, и 37 фонарей обратились в прах в тот самый момент, когда фиолетовое пламя покинуло комнату вместе с душой, разбив стекло. Неудивительно, что Варка больше не приходил к нему на кладбище. Чтобы предотвратить новые смерти, Варке придётся самому встретить их на поле боя.

***

У Флинса осталось десять костей. В тот день на кладбище похоронили девятерых солдат, и крики их родных были настолько душераздирающими, что земля под ними сотрясалась. Он принялся за работу и создал девять фонарей подряд. В ту ночь ушли из жизни девять душ и разбилось девять фонарей. Последнюю кость он не тронул.

***

Полумесяц смотрел на Флинса, когда он создавал свой последний фонарь. Внешне этот фонарь ничем не отличался от остальных 205 созданных им фонарей, но его особенность заключалась в том, что он мог вместить две души одновременно. Проводника и ведомого. «Глубокий вдох творит чудеса для внутреннего вдохновения. Хотите ли вы сесть на лошадь, сделать стремительный взмах мечом, сделать первый глоток вина из одуванчиков или отправиться на поле боя? Флинс, то, что тебе больше не нужно дышать, не обязательно. Когда-нибудь тебе не понадобится такая мотивация, понимаешь?» Сделав глубокий, бессмысленный вдох, который Флинс не мог ощутить в своих несуществующих легких, он сделал первый шаг за пределы возвышающихся ворот кладбища. Его пункт назначения? Нод-Край.

***

Варка был свидетелем слишком многих смертей своих солдат, чтобы представить себе свою собственную. На этот раз он определенно не умрет в палатке военного врача и не умрет из-за смертельных ран, полученных им на поле боя после возвращения домой. Нет, Варка бесчисленное количество раз представлял себе, как он умрёт на окровавленной земле, охваченной войной, как его коня убьют пронзительным ударом в череп, так что бедное животное не почувствует никакой боли, как сверкающие осколки меча разлетятся вокруг, словно драгоценный круг жертвоприношения. Рука его упрямо сожмётся на рукояти меча, как и глаза, ошеломлённо глядящие в синее небо, которое было свидетелем его славы от начала до конца, как его «конец», написанный багряным завитком. Варка представлял, что умрет, принося победу своему народу, так что, если он добавит немного драматизма своему телу? И все же то, что увидел Варка, с трудом разомкнув залитые кровью веки, было не небом. Это было солнце. Вернее, два солнца, окутанные занавесом длинных тёмно-синих волос, кончики которых ласкали выпуклость его высокой скулы, словно робкий поцелуй влюблённого. О, теперь волосы Флинса действительно могут меня коснуться? — Просто… для уверенности, — начал Варка хриплым голосом, и улыбка тронула его губы, обтянутые красным мундиром. — Ты ведь человек, да?.. Ресницы Флинса затрепетали, он смотрел на Варку, и в его глазах таился звездный свет, известный только им двоим. – Что бы ты сделал, если бы я сказал, что это не так? Пока он говорил, его глаза кокетливо моргали, пальцы крепче сжимали ручку фонаря, а рука опустилась ближе к красной луже кровоточащей травы, чтобы он мог поставить фонарь рядом с головой Варки. Когда Варка усмехнулся, кровь залила весь его подбородок. – Тогда… горе мне, что я единственный… живой человек здесь… Флинс напевал, такой же нежный, как поцелуй, оставленный им на носу Варки. – Горе тебе, значит. Варка, давай уйдём вместе? Ты так хорошо постарался. – Да… Давай… Когда фонарь на земле наконец разбился, два фиолетовых пламени поднялись к полумесяцу и растворились в игривом шёпоте ночи. В этой любящей колыбели ветер унес их прочь – либо чтобы обрести вечный покой друг с другом, либо чтобы открыть новую страницу, где двум душам было суждено вновь встретиться, ведомым лунным светом, побеждающим тьму и смерть.