Сержант

      — «Господи Иисусе», — повторил за Николаем МакТавиш на отвратительном русском, когда хлопнула дверь комнаты отдыха.       Капитан Прайс заходил к ребятам на минуту; постоял, повертел головой, погрозил пальцем куда-то в никуда, пробормотал что-то неразборчивое и вышел, забыв на тумбе у телевизора свою панаму. Здесь наконец-то было достаточно светло, чтобы взглянуть ему в глаза, а все были наконец-то достаточно не опьянены адреналином, чтобы начать замечать, насколько обезумевшими и пустыми они были.       Разговор не клеился, карты, в которые они играли, перепутались, и всем бойцам сделалось не по себе. Роуч и Пугало вышли. Николай, чуть погодя, за ними. Сказали, что курить. Саймон почему-то остался.       — Влипли мы, капитан МакТавиш, — Гоуст хотел поддержать, видя, в каком состоянии был Джон. Убрал циничный прищур в глазах, положил руку товарищу на плечо, и невзначай так приобнял, бодро потрепав ладонью, — он не такой ведь был. Пускай я его и мало знал. Я вижу, что тебе тяжко.       Гоуст готов был поставить свою последнюю балаклаву, что это хоть немного приведёт МакТавиша в чувства. Но МакТавиш только огрызнулся и вскочил на ноги, ровно на то место, где только что стоял Прайс.       — Не зови меня так. Я не капитан больше.       Саймон закатил глаза. Он слышал это проклятое «не зови меня капитаном» каждый день, как молитву, с тех пор, как открылась камера заключенного 627.       Было и раньше видно, как тяжело вчерашнему мальчишке вести за собой отряд: для этого здесь и нужен был и сам Саймон, приглядывающий за молодым капитаном, и Арчер, как старший пускай не по званию, но по опыту, и всё даже шло по плану, пока не решилась главная их проблема. Теперь же вся сущность Соупа настолько противилась произошедшему, что, казалось, он готов был шкуру содрать с себя и перебить всех, кто когда-то слышал, как его звали капитаном МакТавишем.       — Соуп, — Саймон нахмурил брови и тоже встал, — Обсуждали. Не начинай. Ничего с тобой не произошло, чтобы так убиваться. Любой бы на твоём месте обрадовался.       Гоуст пытался подбодрить Соупа, пытаясь при этом не сорваться на слишком снисходительный тон, и иногда по вечерам читал ему, не забывая поиздеваться над тем, что пастух неотёсаннный наверняка сам не умеет. Книга была, конечно же, «Пятнадцатилетний капитан».       — Я подам в отставку и пойду в рядовые.       Саймон стиснул челюсти и засопел от раздражения.       — Он будет гордиться тобой, если ты не сдашь, — старался держаться, но если МакТавиш в последнее время начинал ныть — это до утра.       — А тебе будто бы всё равно, как всё теперь будет!       — Ты слепо повторял за ним всё то время, что некому было сказать тебе «молодец, Джонни». А теперь что? Теперь ты им быть не хочешь? — глаза у Саймона стали очень злыми, — Ладно, будь по твоему. Раз уж ты теперь не капитан, то обязан подчиняться мне.       Соуп молчал. Гоусту начинало надоедать. Как привидение, он вдруг оказался у двери, закрыл её, и спрятал ключ себе в разгрузку.       — Раздевайся. Это приказ.       Как под дых кулаком.       Соуп постарался сделать лицо, выразившее бы, что для него это просто нелепая суета и бредни контуженного. Гоуст же уверен был, что сейчас всё закончится, но МакТавиш был настолько глупым, упрямым и отчаявшимся, что правда начал раздеваться. Так надо было доказать ему, что он всё ещё сержант.       — Тронулся совсем? — Соуп щёлкнул застёжкой ремня. Он искусственно хмурился, нервно посмеивался, а в глазах мелкими искрами проскакивал страх. Гоуст знал, что это за страх. Гоуст знал, что ничто так не сводит с ума, как страх потерять себя, — вот, доволен? Теперь отстанешь? — он неловко стянул рубашку через голову, — И надо тебе на меня пялиться… Извращенец чёртов…       Причина этого страха казалась Саймону сущим пустяком, но тем более тревожащим было то, что Соуп искренне в него верил.       — «Извращенец». При этом когда ты меня нагибал, это было «по пьяни», «чуть не прибило», «всё равно читал твоё дело»…       Надо было отвлечь Соупа каким угодно способом. Ничего не помогало, и Саймон уже начинал злиться из личной обиды, и речь была совсем не о том, чтобы сдавать МакТавиша под трибунал за изнасилование сослуживца.       — Ведёшь себя как сучка. Обиделся, значит, и ждал момент, когда бы предъявить?       — Никак нет, капитан, — бил он больно. Челюсть, натянутая поверх его лица, игриво и ядовито ходила ходуном.       — Отъебись! — Соуп толкнул лейтенанта и метнулся было к двери, но в последний момент резко развернулся и встал где было. Растерянный, как ребёнок, нагой и безоружный. А идти-то некуда.       Так на войне и оставались.       — Отставить.       Капитан МакТавиш как человек был грубым, похабным, никогда не думал ни о чьих переживаниях и был настолько невыносимым, что, казалось, что он делает всё это нарочно, чтобы ему свои же пустили пулю в голову. Сержант МакТавиш не умел командовать на поле боя, но был добрым, прямым и ответственным, и совсем не понимал, почему никто по нему такому не скучает.       — Посмотри, во что ты превратился, МакТавиш, — Гоуст брезгливо пихнул Соупа в плечо и отобрал у него скомканные брюки, — жалкий великовозрастный ребёнок, который ничего не хочет решать и только ноет, ноет и ноет. Ты был лучшим из нас, ты вёл нас за собой, а сейчас только сопли распускаешь! «Не зови меня капитаном»… — он подошёл вплотную и хищно посмотрел МакТавишу в глаза, — Да я тебе это «Капитан МакТавиш» на лбу вырежу, если ты не возьмёшь себя в руки, чёрт тебя дери.       Соуп хотел обложить обнаглевшего лейтенанта на чём свет стоит, но слова застряли в горле холодным лезвием.       Гоуст отошёл на шаг назад и оглядел его с ног до головы. В порядке. Колено не опухло, хотя ортез со всеми рекомендациями врачей он выбросил тут же, как выскочил из лазарета. Новых шрамов нет, и даже недавние начали рассасываться белыми блестящими проплешинами. Прикрыться даже не прикрылся. На плече синяк от приклада — кому угодно сломало бы ключицу, но у него всегда были кости крепче кирпича. Стоит, как новобранец, руки по швам, волосы на них дыбом. Лицо чуть смуглое от горного солнца. И только глаза неестественно пустые.       Саймон пихнул его ещё раз, заставляя сесть на диван. Соуп никогда бы так не отступил и ещё дал бы сдачи. Соуп никогда не был инертным, у него никогда не было пустого взгляда. Взгляд у него был настолько пустым, будто его несколько лет держали в клетке и пытали.       Так вот в чём дело.       Как он до этого не догадался.       — Дрочи, — Гоуст грубо схватил руку МакТавиша и положил ему между ног. То, как у него сердце колотится, чувствовалось, даже если просто поднести руку ему к запястью.       — Ты спятил? — МакТавиш издал нервный смешок, и вцепился пальцами себе в бедро.       — Разговоры.       Гоуст часто оговаривался, что из него плохой командир, но сейчас голос у него был такой, что Соуп всерьёз испугался не подчиниться.       Подчинился.       Гоуст стоял напротив и смотрел. Ему же не хотелось, но он делал. Перебирал пальцами сухую сморщенную кожу, не чувствуя вообще ничего.       — Плохо.       Саймон, перехватив просквозивший через густую поволоку забитый и заискивающий взгляд МакТавиша, понял, что начал входить во вкус. Соупа становилось жалко.       — Плохо, сержант.       Мышцы под его кожей дрожали, на лбу проступила испарина. Так сильно пытался заставить себя реагировать, что даже глаза покраснели.       — Не справляешься.       Всё, что Гоуст видел — задушенная синева и царапины от заусенцев. Соуп был настолько не в себе, что даже не мог подумать о какой-нибудь милой грудастой медсестричке. Гоуст знал, что единственное сейчас было в голове у Соупа.       Саймон внезапно схватил его за шею и наклонился к его уху.       — Ты везде так. Ты тянул из последних силёнок, а теперь всё, папочка домой вернулся, можно снова весело бегать с пистолетиком и ни о чём не думать?       Тон у Гоуста был настолько грязный и мерзкий, что только чудом МакТавиша не стошнило.       — Никак нет, — под ладонью вдруг затвердело. Соуп испугался.       Голова закружилась, в глазах потемнело, он зажмурился. А когда снова посмотрел — Гоуст стоял возле тумбы к нему спиной.       — Команды «вольно» не было.       Гоуст смял в кулак шляпу капитана и вернулся к МакТавишу.       — Положи её, ты, больн…       Не успел он хоть что-то сделать, как Саймон со всей силы прижал панаму к его лицу.       Соупа душил тяжёлый запах потёртой ткани. Сигары, порох, резина и что-то, что он запомнил, пока лежал раненый в окопе на руках у капитана. Настоящего капитана. Единственного капитана.       — Ты ведь за ним повторяешь. Всегда. И как же я только не догадался, — Саймон ласково гладил Соупа по затылку, и тот с ума сходил, не понимая, что происходит, — ты во всём за ним повторяешь. Он ведь с тобой так же обходился, как ты со мной тогда.       МакТавиш зарычал и ударил. Рассерженно, пьяно, мимо. Кажется, издал какой-то звук, похожий на «не смей». Саймон давил сильнее.       — Давай, вдохни. Признайся.       Движения его руки больше походили на судороги агонии, чем на самоудовлетворение. Гоуст видел, как пульсируют вены у него на шее и под хватом кулака, как он подёргивается всем телом, пускает слюни и скрипит зубами.       Не в их положении было чопорно цокать языками, рассуждая о грязи и безумии войны, но Гоуст мог сказать, что с такой глубины извращённым кошмаром ещё никогда не имел дела.       И не мог остановиться, чтобы не смотреть.       — Ты определись только, ты ему сын или фронтовая шлюха, — Гоуст видел всё больше влажного блеска, и ярче всего был тот, что был от пуль, которые МакТавиш хотел пустить себе в голову, — А то нехорошо, знаешь, получается.       МакТавиш вцепился зубами в пыльный горький кевлар и застонал, как тяжело раненый. Гоуст чуть отпустил.       — Я тебе все зубы выбью, гнида! — глухо прорычал Соуп, мотая головой, будто пытался выбраться.       А руки-то у него свободные были. Гоуст был быстрее и опытнее, но в контактном бою Соуп не оставлял ему шансов. Был крупнее, тяжелее, сильнее, и никогда не упускал случая это доказать, а сейчас просто сидел, как привязанный.       И так себя ненавидел, что не мог остановиться.       — Ничтожество, — хмыкнул Гоуст, крепче прихватывая МакТавиша за шею, и вдруг наклонился прямо к его уху. Зубы клацнули как спусковой крючок, — «Что за имя у тебя такое дурацкое, — он говорил медленно, хрипло, и с издёвкой. Но — с той самой издёвкой, что была когда-то в голосе у капитана, — «Соуп»?»       МакТавиш страшно закричал и кончил. Так, что Гоусту попало на колено. Когда Соуп без сил упал на бок, Саймон вытерся краем панамы и бросил её на него сверху, как на труп.       Пускай полежит подумает. Если было, кому ещё думать.       Захрустел ключ в замочной скважине.       — Вольно, — выдохнул Гоуст, замирая в дверях, — «сержант МакТавиш».