How to Break a Heart and

… Джордж тяжело дышал. Тяжело дышал, пыхтел и ерзал на диване будто весь мир сговорился против него. Каждый изгиб пледа был продуман до мелочей — заправлен слишком резко, приглажен чрезмерно резко, подправлен острым легким движением запястья, в котором было намного больше яда, чем в словах, на которые он был способен. Его спина была решительно повернула к лестнице, на которой только что исчез Макс, и молчание надувшегося точно ребёнок Джорджа заполнило тишину всей гостиной куда выразительнее любой истерики. Он не был огорчён. Не был — безусловно. На самом деле же был. То, как он рухнул на угловатую подушку — точно принц в ссылке — выдало его с головой. Его колени были туго поджаты, руки скрещены на груди, а в линии челюсти под тусклым светом ламп появилась резкость, как если бы он был выточен из хладного мрамора. Он уже дал Максу понять пять раз — пять — что он был в порядке. И каждый раз при повторе слово становилось всё короче, пока не обрело остроту оружие. И вот теперь он был таков — уперто вил гнездо на ночлег в гостиной. Это была даже не драка. Не совсем. Ни криков, ни драматической стычки. Просто малейшая, самая простейшая ремарка, и вот Джордж уже скукожился, будто некто перерезал верёвки, удерживающие его на ногах. — Перестань быть таким раздражающим, — подал голос Макс. Он был даже не грубый — скорее отвлеченный телефоном, и даже не осознал тяжесть этих четырёх слов. Весь вечер Джордж зависал над ним, цеплялся, словно ласковая тень, наброшенная на его плечо. Но в миг, когда слово «раздражающим» сорвалось с губ, лицо Джорджа перестало лучиться. И вместо того, чтобы огрызнуться в ответ — ведь он мог ощетиниться, мог освеживать одним лишь закатыванием глаз — он всего лишь… пошёл на попятную. Бесшумно. Как морской прибой, отступающий от берега. Макс немедленно заметил. То, как рука Джорджа перестала тянуться к нему. То, как его смех канул в пустоту. То, как он заскользил по комнате вежливо и отстраненно, словно ему вручили сценарий чужой жизни. Сначала Макс посчитал, что это временно. В конце концов, у Джорджа случались перепады настроения. Они окутывали его подобно дорогому парфюму: напряженный, драматический, незабываемый. Но когда же минул час, а Джордж остался по-тихому вежливым, Макс почувствовал это — жуткое, мучительное чувство вины. Он совершил один из смертных грехов. Позже, на кухне, Макс прислонился к столешнице и взирал, как Джордж листал экран телефона с безжизненным безразличием. — Ты в порядке? — Наконец спросил Макс тихо, прощупывая почву. — М-м-м, — Джордж даже не поднял взгляд. Он уклонился от ответа под видом согласия. — Джордж… — Я сказал, что в порядке. В четвёртый раз. Решительно и окончательно. Так что Макс оставил это, хотя в груди его слегка скрутило от беспокойства. Теперь же, несколькими часами спустя, отчуждённость набрала ещё обороты, пока Джордж не был изгнан на диван и не укутался в крепость из одеяла. Даже в каждом его вздохе слышалось уязвлённое достоинство. Макс не решался на дальнейшие шаги — а вдруг он только усугубит ситуацию? Что, если Джордж сорвётся? Но Джордж не огрызался. В этом и была загвоздка. Он не кричал, не бросался своими острыми маленькими колючками. Он всего лишь свернулся в ледяной недосягаемый комочек. Подушки под ним подрагивали при каждом его продолжительном и намеренном вздохе, пока он не подтянул одеяло повыше. Ресницы тяжело дрогнули, и глаза упрямо сомкнулись. В комнате было тихо за исключением его слабого возмущённого сопения, что он издал, устраиваясь на диване и молчаливо заявляя, что сегодня делить кровать не намерен. И даже теперь те слова Макса отзывались в нём эхом, точно проклятие. Джордж вновь вздохнул. И закрыл глаза. Попытался заснуть. И забыть о существовании некой голландской грымзы. Макс же, так называемая грымза, задержался в дверном проёме гостиной, шурша босыми ступнями по деревянным половицам. Плечи его напряглись, стоило ему лишь уставиться на маленький трагичный комок, скукоженный на диване. Уже перевалило за полночь, дом потонул в бесшумной тьме, а Джордж ещё не поднялся наверх. В биении этой пульсирующей тишины он слышал, как его собственные слова отдавались эхом: «Перестань быть таким раздражающим.» Беспечно брошенное замечание. Беспечный вздох. И эти четыре слова очевидно испоганили всю ночь. Поэтому он попытался вновь: — Джордж, — пробормотал Макс негромко, пробуя подступиться. Ответа не последовало. Он попытался вновь, в этот раз куда более усерднее: — Schat… идём в кровать, ja? Но покрывало не шелохнулось. Ни единого колебания, ни малейшего шевеления. Макс в смятении почесал подбородок. Он имел представление о неуступчивости Джорджа, его склонности к драматизму, а также умению превращать обиду в шекспировскую трагедию. И всё-таки, она резанула по нему, эта мысль: Джордж свернулся калачиком тут внизу из-за того, что Макс сморозил что-то несуразное. Он, подобравшись ближе, присел на край дивана. Голосом куда тише и ласковее уговоривающе позвал: — Уже поздно. У тебя спина будет ныть после сна в этом месте. Ресницы Джорджа суетливо дрогнули, слегка коснувшись щёк, а затем, словно охваченный порывом театрального вдохновения, Джордж зарылся поглубже в подушку и дёрнул покрывало ещё выше. Мастер-класс по симуляции сна, не иначе. Макс моргнул. А потом — Ох! Хм, он знал эту игру. Внутри, Джордж уже практически хихикал и ликовал, воспользовавшись шансом повернуть нож, воткнутый им же ранее, ребром. Ох, ну а теперь ты заметил меня? Хм? Хочешь, чтобы я вернулся в кровать? Вероятно, тебе следовало выйти замуж за свою первую любовь — RedBull — раз уж ты был от неё без ума. Никогда не доводит до ручки, правда ведь? Внешне же Джордж сохранял святую безропотность. Макс вздохнул, запустив пятерню в волосы Джорджа. — Джордж, — позвал он уже с нажимом, позволив голосу слегка надломиться от раздражения, — давай же. Перестань быть… Вдруг он резко отдернул себя. Слово «раздражающим» так и зависло на кончике языка призраком, которого он больше не осмеливался призвать. — Не упрямься, милый. Ничегошеньки. Тишину пронзила пауза — плотная, тяжёлая и ощущалась как натянутая струна. Сначала он спустился сюда собранный, беспрестрастный, даже слегка дерзковатый — убежденный в своей попытке заманить Джорджа наверх поцелуем, ласковым прозвищем, возможно даже нежной хватки вокруг запястья. Но пока минуты тянулись, представление Джорджа лишь набрало крутые обороты, а фасад Макса треснул. Теперь Макс был не беспристрастный — он взялся за дело всерьёз, а там и вовсе снизошел до мольбы. И наконец, Макс Ферстаппен — действующий чемпион, непоколебимый буревестник — обнаружил, как собственные колени оказались на коврике подле дивана. — Schat, прошу, — шептал он надломленным голосом, — пожалуйста, не спи здесь. Извини, ja? Я сказал тогда не всерьёз. И всё ещё ноль реакции. Джордж же в своём коконе из одеяла подтянул его кончик повыше, силясь скрыть изогнутые в лёгкой победной ухмылке губы. Ох, момент был сладок. Макс Ферстаппен — человек, который никогда не умолял и никогда не колебался, теперь же преклонил колени у дивана, подобно кающемуся рыцарю у ног своей королевы. Макс прижался лбом к краешку подушки с мольбой в голосе, словно умоляя саму мебель: — Мне не следовало это говорить. Я устал и не подумал. Ты не раздражающий, я вообще никогда так не думаю о тебе. Ты… — дыхание Макса оборвалось, — ты — всё для меня. Пожалуйста, возвращайся наверх. Прошу. Окрыленное сердце Джорджа подпрыгнуло в груди, но он не ликовал раньше времени. А точнее — хранил молчание. Его ресницы затрепетали, губы чуть поджались в темноте, и он вынудил Макса немного подольше помучаться. — Джордж, — позвал шёпотом Макс уже на грани, в отчаянии, — не закрывайся. Ненавижу, когда ты от меня закрываешься. Воздух в комнате потяжелел от его мольбы настолько, что казался удушающим. И вновь Джордж издал вздох — достаточно громкий в тишине. А затем, совершенно не изменяя своей врождённой дивной испостаси, он зажмурился изо всех сил и глубже зарылся в своё гнездо из диванных подушек, будто заявляя всему миру: «Я не сдвинусь с места.» Руки Макса вцепились в покрывало до побелевших костяшек — настолько он был близок к уже физически ощутимому желанию сгребсти Джорджа за шкирку и потащить наверх будто упертого кота. Но что-то остановило его. Та хрупкая дистанция, что обернулась вокруг Джорджа броней — чувствительной, изощренной, непрощающей. И то, как виртуозно Джордж смог притвориться спящим. Ну не искусство ли? Божественное мастерство. Первоклассная актёрская игра. Его дыхание было чётко выверенным, тело оставалось неподвижным, а в кокон из одеяла он завернулся с миллиметровой точностью. Он был ангелом, которого окутывал мягкий свет, ресницы порхали над его щеками, а надутое личико наполовину скрылось за тканью. Снаружи? Точно картина, воспевающая невинность. Изнутри? Макс не мог не знать. Монолог, полный озлобленных реплик. Раздражающий. Он назвал меня раздражающим. Меня. Джорджа Расселла. Словно вовсе не я — самое лучшее, что случилось в его жизни. Ох, да иди ты к черту, Ферстаппен. Иди сосись со своими чёртовыми банками RedBull, если тебя так от меня тошнит. Отвратительное позорище. А сейчас взгляните на этого подхалима — ползающий на червереньках средневекового шута. Хах. Джордж всё ещё крепко жмурился, вынуждая Макса чуть дольше ощущать горечь вины за содеянное. У Макса же были иные виды на этот счёт. Буквально только что Джордж оставался неподвижный в коконе, мастерски дирижируя на своём маленьком поле брани. Но в следующий миг он ощутил под собой руки Макса — твёрдые и внезапные, рвущие его крепость из одеяла, будто бумагу. — МАКС! — Джордж пронзительно вскрикнул, энергично замолотив ногами по воздуху, стоило твёрдой опоре под ним исчезнуть. Кулаки — Ты — несносный…! ПОСТАВЬ МЕНЯ НА МЕСТО! Макс махом запрокинул парня на свои плечи, будто тот не весил от слова совсем. На спину Макса тут же обрушились ощутимые удары Джорджа, скопившего в кулаках свою нервозную ярость. — Nee, — без изысков ответил Макс спокойным и решительным голосом, позволив рту исказиться в безжалостной ухмылке. — Ты отправляешься в кровать. Со мной, schat. Из Джорджа вырвался вздох — скандальный, свирепый. — Ты проклятый неандерталец! Ты абсолютно… невозможный… грубиян! — Его голос несколько раз надломился, пока Макс нес его по направлению к лестнице, а воплощение его королевского возмущения запуталось в складках тонкой хлопковой пижамы. — Сию же секунду опусти меня или, клянусь богом, Ферстаппен, я вызову полицию! Макс, совершенно не обеспокоенный обрушившимся на него штормом, лишь увереннее стиснул парня: — Ну так вперёд. Сообщи им, что твой парень отнёс тебя в кровать. Действительно тяжкое преступление. — Не смей потешаться надо мной! — Парировал Джордж, пока его кулаки безрезультатно колотили по спине Макса. — Ты считаешь, это смешно? Ты думаешь, что это какая-то… какая-то идиотская шутка? Да я прикончу тебя, Макс! Я, черт возьми… Макс же поднимался с ним всё выше, одной рукой крепко упёршись в его бедро, игнорируя поток матерных слов, способных содрать краску со стен. К тому времени, когда они добрались до спальни, лицо Джорджа вспыхнуло пунцовым жаром, стесненное затрудненным дыханием, вызванным вопиющим произволом. А Макс? Макс же оставался до безумия невозмутимым. Он бесцеремонно швырнул Джорджа на кровать — тот аж подпрыгнул на подушках, а после вскарабкался на него точно охотник, загнавший жертву в угол. Джордж попятился подальше от него, вцепившись в одеяло и натянув его на грудь словно щит. — Ты спятил! Ты неуравновешенный! Ты… я не могу в это поверить… Господи… Неужели он выглядел как самый прекрасный человек, которого Макс когда-либо встречал? «Прекрасный» даже и близко не было тем самым подходящим словом. Скорее, это было нечто куда более редкое, острое, опустошающее. Это была именно та форма красоты, присущая скульптурам — тщательно выточенным умелыми руками, однозначно освоевшими свое ремесло: каждые линия и изгиб, рождённые из педантичной внимательности и выверенных мазков. Как если бы кое-кто тщательно следил за появлением каждой детали, каждого уголка, пока не был рожден сам идеал. В груди Макса что-то сжалось. Он мог лишь уставиться на Джорджа, задаваясь вопросом: насколько справедливо, что один единственный человек обладает такой наружностью — хрупкой и в тоже время недосягаемой, полной сияния и боли, которая не чужда людям? Ох, а ведь Макс знал вне всяких сомнений — он собственноручно заполучил себе истинную диву. Шедевр. Принадлежащий ему. Руки его сомкнулись вокруг Джорджа точно стенки клетки, он приник ближе, взгляд его был нежным и в то же время волчьим: — Мне жаль. Джордж замер. Его грудь энергично вздымалась и опускалась под одеялом, с приоткрытых губ сорвалось слово, в котором смешались гнев с неверием: — Что? — Мне жаль. — Повторил Макс уже медленнее, но тверже. — Я не должен был так говорить. Я не это имел ввиду. Ты не раздражающий, Джордж, никогда не был. Джордж хаотично заморгал, разрываясь между желанием продолжать поддаваться ярости своей дивной натуры и тем, как голос Макса буквально обнажал его и обезоруживал. Его кулаки стискивали одеяло, но его следующие слова были резкими и оборонительными: — Ты ублюдок. Ты не соображаешь, да? Просто раскрываешь рот и… Ты хоть можешь себе представить, каково это? Мм? Можешь? Понять, какого это — когда от тебя избавляются, словно от насекомого-вредителя… отмахиваются как от мошки, жужжащей над ухом? — Его голос задрожал, будто внутри что-то переломилось. — Я не пытаюсь быть раздражающим, Макс. Я… — его глотку стянуло, — я всего лишь… остаюсь собой. У Макса закололо в груди. Он склонился, а когда его лоб коснулся Джорджа, ответил ожесточенно: — Я знаю. Я знаю, что ты — это ты. Ты — буквально всё для меня, Джордж. И я даже мысли не хочу допускать, что может быть иначе. Губы Джорджа дрогнули несмотря на его отчаянные усилия нахмуриться: — Ты такой подонок. Макс горько и едва уловимо улыбнулся: — Ja. Твой. С каждым слабым ударом кулака о грудь Макса свирепость Джорджа растворялась во что-то меньшее и печальное: — Тебе нет нужды распинаться о таких слащавых вещах с мыслью, что это поможет что-то исправить. Я ненавижу тебя. Я, черт побери, ненавижу тебя. Макс запечатлил поцелуй на его виске, прошептав: — Я тоже люблю тебя. Джордж заскулил, зарываясь лицом в подушку, и разразился продолжительной тирадой из всевозможных проклятий, каждое из которых Макс воспринял с покорно опущенной головой и смиренной преданностью. Когда же Джордж наконец выдохся, а его грудь сдавило невидимой тяжестью, Макс обвил его своими руками и притянул насколько близко, что в голове промелькнула мысль: ничто в мире не могло оторвать от него Джорджа. Джордж оскорбленно вздохнул, сомкнув дрожащие веки. В этот раз он не сопротивлялся, когда Макс стиснул его в объятиях. Комната вновь погрузилась в тишину, стоило только шквалу криков Джорджа буквально сгореть в глухих стенаниях, заглушенных подушкой. Макс был рядом — слишком близко — настолько, что нависал над ним, невесомо очерчивая контуры руки парня. Это чувство вины заставило его быть терпеливым при каждом движении. Напряжение всё ещё сковывало плечи Джорджа, пока его грудь нервно вздымалась и опускалась. Он не смотрел на Макса прямо, лишь зарывался глубже в мешанину из одеяла, желая спрятать свою душу под покрывалом. А затем… Сопение. Макс остолбенел. Внизу живота что-то ухнуло. Глаза широко раскрылись. — Блять, — прошептал Макс в панике, — Джордж… ты что… плачешь? — Я не… — Джордж с трудом выдавил из себя высоким и срывающимся голосом и подавился. Его ладонь дернулась вверх, чтобы спрятать в ней лицо. — Я не плачу, придурок ты… не смотри на меня! И тут же очередное сопение выдало его с головой. Носик его был розовый, ресницы — влажными, а в словах была различимая дрожь. Грудь Макса сжалась. Он аккуратно приблизился и потянул Джорджа за запястье. В конце концов парень волей-неволей опустил ладонь, в которой прятал лицо. — Эй, эй, schat, не… не прячься от меня. Губы Джорджа слегка дрогнули: — Я не хочу плакать, — шептал он надломленным голосом. Слезы хлынули с новой силой, а тело его предательски подрагивало после каждого произнесенного слова, — останови слёзы, Макс… заставь их остановиться. Я не хочу… — тут он икнул. Звук вышел столь миниатюрным и хрупким, что мог выстрелить в сердце Макса и превратить его в песчинки. Макс тот час же крепко прижал парня к себе, пригрев у груди, обнимая, будто мог уберечь его от самого себя: — Ш-ш-ш, schat, всё хорошо. Поплачь, если нужно. Я рядом. Я всегда рядом. Джордж, изнеможенно вцепившись кулаками в футболку Макса, смял ткань и приглушенно захныкал ему в шею. Макс никогда не мог даже представить, что вид плачущего человека мог так болезненно сжимать его грудь, вот как сейчас. Джордж, ткнувшись лицом во впадинку плеча Макса, позволил слабым рыданиям вырываться неровными всплесками. Он заикался на каждом слове и коверкал их непослушным языком. И всё же… всё же… Макс не мог отвести взгляд. Не мог отвести своего жадного взгляда. Потому что, господи боже, этот парень был воистину прекрасен. Не в том отшлифованном, чётко-выверенном образе, на который взирал весь мир — на экранах, на подиумах, в моментах, запечатленных вспышками фотокамер, где он был воплощением безукоризненного идеала. Это был сломленный Джордж. С изогнутой линией влажных ресниц, ловивших тусклый свет. С пылающими розовыми щеками, тёплыми от слёз. С подрагивающими губами, когда он пытался произносить слова, хотя всё, на что он был способен, — были лишь раздробленные фрагменты. Даже слезы нисколько не умаляли его красоту, наоборот — они преумножали её. У Джорджа вновь перехватило дыхание, а его рыдание заглушало словно трещавшие по швам слова: — Я знаю, что быть со мной… порой выше твоих сил… Макс практически дёрнулся. Поймав ладонями лицо Джорджа, Макс заботливо заскользил большими пальцами по влажным следам на его коже, а после склонил голову так, что их лбы соприкоснулись. — Не говори так, — из него вырвался яростный шёпот, голос звучал приглушенно, но решительно, — никогда больше так не говори, Джордж. Ресницы Джорджа затрепетали, а влажные от слёз глаза не могли сфокусироваться. — Быть с тобой для меня — даже очень по силам. Для меня уж точно. Всегда. — Грудь Макса сжалась от собственного веса. — Ты… Ты — буквально всё для меня. Ты заполняешь комнату, ja, но ведь ты должен. Ты должен сиять. Думаешь, что я когда-нибудь захочу, чтобы тебя стало меньше? Чтобы ты стал тише? Недостаточным? — его голос предательски надломился. — Нет. Никогда. Мне нужен ты весь. Из Джорджа вырвался нервных смешок, заглушенный всхлипом: — Ты такой сентиментальный. — Исключительно для тебя. А затем, отбросив сомнения, он начал отсыпать нежными и благоговейными поцелуями сначала висок Джорджа, дальше щеки, скользя по коже, на которой всё ещё оставалась солёная влага. Макс больше не пытался сдержать его слёзы. Он позволил Джорджу плакать, позволил всхлипывать и требовательно хвататься за футболку, потому что эмоциональный всплеск был искренний и, боже, Макс мог каждую секунду сжимать Джорджа в объятиях — быть рядом во время такого потрясения. Всхлипы постепенно становились настолько мягкими, что превратились в тиховатые посапывания. Дыхание Джорджа успокоилось, потяжелело, а когда разжались кулаки, он со стоном разморился у Макса на груди, которая до этого сотрясалась от безумных ударов. После наступила тишина, и Макс просто поглядел на него. Джордж, словно сошедший с расписанной мрамором и маслом картины, вытянулся вдоль их кровати, полный святой драматичности. Волосы его были взлохмочены, губы распухли после рыданий, а тело потяжело от изнеможения. Однако Макс был готов поклясться, что никто другой не умел так захватывать дух, как этот человек. Джордж слегка разлепил веки, достаточно, чтобы поймать взгляд Макса. Голос его звучал нетвёрдо и обидчиво: — Что? Макс лишь мягко улыбнулся и вновь заботливо провел большим пальцем по влажной коже щек: — Ничего. — Не смотри на меня, — пролепетал Джордж, погрузившись в подушку, кончики его ушей аж заалели, — я выгляжу просто ужасно. — Ты выглядишь как богом сотворенный, — просто ответил Макс. Джордж замер, а потом издал приглушенный звук, напоминающий одновременно насмешку и фырканье. — А ты смешной. — А ты красивый. — Пробормотал Макс, запечатлив поцелуй на его виске. — Даже когда плачешь. Особенно тогда. Джордж аж застонал, ещё глубоко пряча лицо в подушку: — Захлопнись, идиот. Макс мягко хохотнул и притянул его ближе, пока Джордж практически не оказался на нём, походя на косолапое животное. Вес его тела прямо сейчас ощущался отрезвляющим, настоящим и просто идеальным. — Ja. Твой идиот. Они так и замерли, пока долго и неслышимо тянулись минуты. Дыхание Джорджа пришло в норму, а ресницы наконец замерли на румяных щеках. Макс, поплотнее подоткнувший под ними одеяло, покровительственно обернул одну руку вокруг его талии, другой же поглаживал Джорджа вдоль спины неспешными и успокаивающими движениями. — Я тебя люблю, — прошептал Макс прямого в корону волос Джорджа, хотя он не был уверен, что парень всё ещё оставался бодрым настолько, что мог его услышать. Но вдруг в грудь Макса прилетело приглушенное, едва уловимое ворчание: — Я… всё ещё тебя ненавижу. Макс улыбнулся в темноте, приглаживая губами кудри Джорджа: — Хорошо. Продолжай ненавидеть меня и по утрам тоже. Джордж же, выбившийся из сил и примостившийся ещё ближе, только хмыкнул и сжал в ладони футболку Макса. Так и оставшись лежать, они друг за другом погрузились в сон: сначала Джордж, сменивший свою задетую за живое кичливость на сладкий покой, а затем Макс, в груди которого всё ещё металось сердце — потяжелевшее от тяжести извинений, но всё ещё тянущееся к тому самому парню, который был для него одновременно слишком многим и просто в меру — всем сразу. …