Dornenkrone

Die Sonne scheint mir aus den Augen

– Rammstein, Sonne

I dreamed of you [death]

every day

and every night

– Soap&Skin, Brother of sleep

5 декабря, 1921 год. Ночь Зыбкий свет свечи ложится на старую пожелтевшую бумагу, запечатанную в стекло и прислонённую к стене. Поблекшие карандашные штрихи складываются в неумелый портрет: холодный страдальческий лик, золочёный ореол, сложенные знаком пальцы. Вдоль самодельной рамы бегут символы. Перед изображением, на блюдце, благовонием дымит потушенная сигарета. Не портрет, икона. Перед ней сидит юноша в простой крестьянской рубахе: верхние пуговицы расстёгнуты, волосы растрёпаны. Он прищурился и водит мизинцем по изображению, сжимая остальными пальцами дымящую сигарету. Он один в своей келье. Раздаётся стук в дверь. Он не придаёт этому никакого значения. – Ханно? – слышится голос из-за двери. – Ты спишь? Он ничего не отвечает. Только задумчиво делает затяжку. Его мучит бессонница. – Ханно, я видела, что у тебя на окне свеча, – продолжает голос за дверью. – Ложись, завтра долгий день. Долгий. Он знает. Как и любой другой день в этой таверне. Слышатся удаляющиеся шаги. Под его рукой лежит старая церковная книга. От неё пахнет ладаном и сыростью. Обычно чтение литературы этого рода вселяет в него надежду, но всё чаще в последнее время – тоску, безразличие. Ханно уже несколько месяцев не слышал новостей от Ноя. Он уже не вёл его, положив на плечо сильную руку, рукава его скорбной рясы не касались его спины, как крылья ангела-хранителя или ангела смерти. Голос, ведший его через боль и страдание к вере, затих. Проснулись муки совести. Было совершенно не ясно, зачем в приступе фанатичной ярости вонзать кирку в каменное неверное сердце своего отца, будь это хоть трижды ради высшей цели. Тело отца лежит в сырой земле. Его гложут черви, копошатся в его гниющих останках. Глазницы пусто глядят в чёрное небо и не видят ничего, кроме слепого фатума: ни справедливости, ни честности, ни веры, и уж точно никакого рая. Ханно презрительно хмыкает, прежде чем выпустить дым искривлёнными губами. Кто этот загадочный мессия, глядящий на него с иконы? Когда он придёт и придёт ли? Дождётся ли он его, ежедневно сливая в одно ведро остатки пива и помои, вытирая блевотину несуразных постояльцев? Проще дождаться смерти в этой смердящей дыре, чем дождаться, пока его червивое сердце возьмут горячие руки и обернут в сахарную обёртку всепрощения и понимания.

***

1 июня, 1921 год – Ной сказал мне, что, придя в наш мир, мессия, – Ханно провёл пальцем по будущей иконе. – Пройдёт здесь тяжёлое испытание, что он будет совсем не таким, как на портрете. «…Духовой шкаф жизненного опыта иссушит его кожу, заставит её хрустеть, сыпаться в пальцах, она изорвётся во многих местах, останется множество уродливых шрамов», – говорил ему Ной. – Тогда почему портрет такой? Почему без шрамов? – Чтобы мы узнали его, когда он придёт. Йонас ничего не ответил на это, поэтому Ханно продолжил: – А ещё он сказал, что мессия приведёт нас в рай. И что-то про терновое… ожерелье. – Зачем тебе эти сказки про рай? – искренне удивился Йонас. – Разве тебе плохо живётся? Зажимаешь девчонок, которые тебе нравятся, в таверне, обольщаешь постояльцев, тебя все любят. Зачем тебе эти сказки про рай? Ханно с сознательного возраста замечал – видел – в этом мире проблески рая: золотистые блики на воде, зернистость речного песка, мокрые следы птиц, нервную кромку заката на девственно-бледных облаках, созвездия веснушек на хрупком небе кожи Йонаса. Кожа Йонаса напоминает бумагу для выпечки. Не шероховатая, гладкая. Сухая, но не сушит руки. Если касаться её кратко, ничего особенного, но коснись её длительно, проведи подушечками пальцев – мягкая, почти нежная, ложно шелковистая. – Тебе легко говорить. Ты единственный сын зажиточных родителей, тебе не нужно вести семейные дела. Сидишь тут передо мной, улыбаешься своей беззаботной лучезарной улыбкой. Тебе ли понять мои проблемы и тягу к раю?

***

30 июня, 1921 год – Ной правда сказал, что ты будешь священником? – губы Йонаса отчётливо выделяют сомнение в «ты». Ханно смотрит на него долго и пристально. – Верно. Я. Священником. – Знаешь, как ты иногда смотришь? – неуверенно начинает Йонас, потирая уголок губ. Ханно вопросительно поднимает бровь. – Иногда мне кажется, – принимает приглашение Йонас. – Кажется, что, если б ты был не человеком, а, скажем… василиском, ты бы взглядом убивал детей. Детей... Ханно где-то слышал, что у человека три сердца. Одно – фальшивое – сердце видит весь мир, второе он показывает только близким друзьям и семье, а третье сердце – настоящее – сокрыто ото всех. За своими холодными неподвижными глазами Ханно с момента убийства отца скрывал все три. Неуловимое движение пробежало по его лицу. Он на мгновение сжал зубы. – Это не помешает мне стать священником. Я верю в рай. Я верю в мессию. Голос его звенел фанатичной сталью. Однако, когда он говорил сакральные слова, его лицо покрывала маска безразличия и высокомерия.

***

5 декабря, 1921 год. Та же ночь, позже Ханно проснулся без видимых причин. Свеча на окне остыла, было темно. По стеклу пробежала капля дождя. Листва дрожала за окном. Приглушённо раздался жалобный птичий крик. Он приподнялся на кровати, стирая с лица остатки сна. За дверью послышались шаги. Торопливо набросив халат, он схватился за нож для писем, лежавший на столе. Дверь скрипнула. Из мрака в полутьму вошёл человек. Ханно уставился на него невыспавшимися красными глазами. Вошедший окинул комнату растерянным взглядом. Он будто не понимал, где он и когда. В серовато-синем свете он разглядел фигуру, сжимающую в руке нож. – Я… Я ничего тебе… – сиплым голосом прошептал он. – Йонас! – выдохнул Ханно. Нож выпал из рук, жалобно звякнув. – Ха… Ханно? Йонас подошёл ближе, и лунного света хватило, чтобы Ханно бросился в глаза шрам, опоясывающий шею путника. Шрам повешенного. Шрам самоубийцы. Терновый шрам его мессии. В серых глазах отразилась боль, лицо исказила гримаса. Ноги его подкосились. Ханно упал на колени и страстно молился. Руки сами послушно сложились в символ его веры. Основание ладони касалось ладони, подушечки пальцев дрожали друг против друга, с губ сочился молитвенный речитатив. Пшеничного цвета ресницы слегка подрагивали на прикрытых веках, бледная бровь была изогнута в душевной муке. Терновое ожерелье на шее Йонаса – как несправедливо. – Что с тобой? – выдавил альтернативный Йонас, из другого мира. Сам едва державшийся на ногах, он подхватил Ханно и, когда он усаживал ослабевшего, дрожащего юношу на кровать, заметил, как в его глазах на мгновение мелькнуло какое-то болезненное чувство. Йонас притронулся к шраму, увидев, что Ханно смотрит именно туда. Неужели он знает, что с ним сделали сумасшедшие фанатики? Это же их первая по хронологии встреча. Как он вообще его узнал? Почему он так смотрит на этот шрам? Что мелькнуло в его глазах?.. Не успел он додумать эту мысль, как на его руку, касающуюся отметины от верёвки, легла рука Ханно. Их взгляды встретились. В глазах Ханно стояли слёзы. Его губы беззвучно открывались, силясь озвучить что-то невыразимое. Он потянулся к окну, но был так слаб, что не смог дотянуться до желаемого. Это было так непохоже на Ханно, которого знал Йонас из будущего. Знакомый ему Ханно был решительным, взгляд его мёртвых глаз прожигал насквозь. Он обернулся, чтобы посмотреть, что хотел взять Ханно, и увидел карандашный рисунок в раме. Первое сердце для всех, второе для близких, третье… для его Спасителя.