Молния и тень

***

      В предрассветном сумраке комната казалась чужой. Аюна неподвижно лежала на смятых простынях, ощущая, как прохладный воздух вливается в грудную клетку. Но щеки её горели так, словно она всё ещё стояла там, на балконе, под обжигающим взглядом Какаши.       Девушка смотрела на бледный косой луч света, разрезающий потолок, и пыталась заставить себя дышать ровно. Но тело отказывалось подчиняться приказам разума. Собственный пульс казался ей шумом, который наверняка был слышен даже через стены дома.       Слова, которые она произнесла в пустоту, всё ещё ласкали нёбо сладким привкусом.       Юна привыкла прятать страх за щитом, но сейчас, в темноте своей спальни, она чувствовала себя так, словно с неё заживо содрали броню.       Аюна сжалась в комок, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить собственный прерывистый вздох. Она поняла, что её «независимость», которой она так гордилась, оказалась лишь временным убежищем. Теперь она была связана с этим невыносимым Хатаке.       — Не могу я так. Как же мне теперь быть... Мам? — сорвался с её губ едва слышный вопрос.       Это ловушка, — твердил рассудок. Она знала, что любовь в таком юном возрасте для АНБУ — это кратчайший путь к мемориальному камню. Но сердце игнорировало логику. Оно билось, как оглашенное, каждый раз замирая, когда снизу слышался едва уловимый скрип половиц.       Юна замерла, задержав дыхание. В этой оглушительной ночной тишине, когда кажется, что можно услышать движение облаков, этажом ниже послышался звук. Он был коротким, но в нём чувствовалась тяжесть человеческого тела.       Девушка поджала губу. Она знала этот скрип. Она слышала его каждый раз, когда он возвращался с тренировок. Тот факт, что Хатаке тоже не спал, отозвался в её животе роем взбесившихся бабочек.

***

      Прохладный утренний воздух пах дымом. Какаши стоял, оперевшись на холодные перила балкона, спиной к тёмному, безжизненному пространству своей квартиры. Весь мир сузился до одного образа, что жёг его изнутри: волосы, растрёпанные ветром и пронзительный взгляд голубых глаз.       Он проиграл ей.       Ты такой слабак.       Хатаке Какаши, мастер тысячи дзюцу, человек, который выживал в самых безнадёжных ситуациях... сдался без боя одной-единственной куноичи.       Он закрыл глаза, позволив, наконец, тому, что так яростно подавлял, хлынуть наружу. Он чувствовал её. Не картинку, а саму суть.       Запах. Не духи, а смесь свежести после грозы и сладковатой травы с цветочных полей.       Звук. Смех, до безобразия неприличный, заливистый, от которого по его коже бежали мурашки — не от раздражения, а от радости сжимающей горло.       Прикосновение. Память о том, как её пальцы, удивительно тёплые даже на холодном ветру, коснулись его запястья. Это касание жгло кожу, словно там осталось клеймо.       Взгляд. Тот самый, что видел его насквозь, что заставлял его краснеть как первоклассника.       Она... Вытащила меня. Не силой, не требованиями. Просто существовала. И за это я её ненавидел. Ненавидел за то, что она заставила меня чувствовать себя снова живым после стольких лет полусна.       Какаши сделал глубокий вдох.       — Ты победила. Я твой. Делай со мной что хочешь… — эта сказанная вслух фраза была покаянием перед единственной возможной правдой. Она принесла облегчение.       Я не буду давить. Не буду пугать. Не буду обременять тебя своими чувствами. Но я буду рядом. Всегда.       Буду заботиться о тебе. Даже если это будет значить просто молча стоять. Я буду твоим щитом. Даже если ты никогда на меня не посмотришь.       Всё ещё сонная деревня снова попала в фокус, но теперь казалась менее чужой. Где-то там, жители видели сны, а она была совсем рядом. Он знал, что с этого момента смыслом его существования станет одно: сделать её жизнь хоть на каплю счастливее. Даже если его единственной наградой будет улыбка, направленная не ему.       И впервые за долгие годы в душе Какаши воцарилось не гнетущее одиночество, а глубокая, незыблемая тишина спокойствия.

***

      Следующие два месяца превратились для них в затяжной сеанс актёрского мастерства, где каждый отчаянно пытался убедить другого, что того вечера на балконе никогда не существовало.       Они зарылись в работу с головой, используя миссии как легальный способ не смотреть друг другу в глаза. Какаши стал ещё более официальным, но скрывать нервозность получалось плохо.       Если раньше его ворчание было привычным фоном, то теперь оно звучало фальшиво, что очень веселило Аюну.       Юна же, напротив, включала режим гиперактивности, стараясь заполнить возникающие паузы бессмысленной болтовнёй о погоде или новых сплетнях. Она нарочито гремела по своей квартире, напоминая Какаши о своём присутствии. Но когда они сталкивались на лестнице, она мгновенно утыкалась взглядом на что угодно, только не на Какаши, бормоча что-то невнятное про «срочные дела».       Скрип пола превратился в их личный язык общения. Какаши замирал, прислушиваясь к каждому её движению, а Юна, лёжа в тишине, знала по звуку, когда он возвращается с патруля.       Это время стало для них настоящим испытанием. Они оба понимали, что как раньше уже не будет, но продолжали создавать видимость прошлых отношений, боясь сделать первый шаг навстречу друг другу. Возможно, чтобы не разрушить те хрупкие души, что у них остались.

***

      Ноябрь в Конохе выдался холодным, пропитанным запахом сырой земли. Небо было затянуто сплошным полотном серых туч, из которых периодически моросил мелкий, назойливый дождь. Воздух, влажный и прохладный, пробирался под одежду, заставляя ёжиться. Оголённые ветви деревьев чёрными штрихами процарапывали блёклый пейзаж.       Какаши шел по пустынной улице, слушая хлюпанье толстой подушки из жёлто-коричневых листьев, источавших терпкий запах увядания.       Мороз обжигал легкие, но именно эта резкость помогала ему не провалиться обратно в пучину бессонных раздумий.       Ноги сами вывели его к окраине тренировочного поля академии. Здесь, за невысоким забором, мир казался иным: живым, шумным и лишенным той гнетущей серьезности, которой была пропитана жизнь многих синоби.       Юноша стоял по ту сторону забора, прислонившись к стволу старого большого дуба. Он не переступал порог академии, убедив себя в том, что терпеть не может детского гомона.       Сквозь шум ветра доносились раскаты детского смеха. В центре площадки, ярким пятном на фоне серости, металась Аюна. Её копна рыжих волос, казалось, излучала собственный свет.       Она была окружена стайкой малышей, они облепили её как цыплята курицу наседку. Тянули её за руки, пытаясь завладеть вниманием, и каждый хотел рассказать что-то своё.       — Сестрёнка Аюна! Смотри, что я нарисовал!       — А у меня новый кунай!       — А расскажи про ту миссию!       Она смеялась, что-то кричала в ответ, и её голос, чистый и звонкий, резал тишину, словно лезвие.       Но больше всех выделялся мальчик лет восьми, с руками в карманах и надменной скукой на идеальных чертах. Его тёмные глаза с презрением скользнули по суетящимся одноклассникам. Он обходил их, как лужи, всем своим видом показывая, что они здесь — досадная ошибка мироздания.       Но всё изменилось, когда его взгляд упал на Юну.       На его лице не было улыбки. Но каменная маска смягчилась, и напряжение в уголках губ исчезло. Он подошёл к ней, и Юна, не прекращая возни с детьми, бросила ему взгляд, полный тёплого приветствия.       — Опоздал. — сказала она Саске.       — То, чему здесь учат — пустая трата времени, — парировал он, задрав нос.       Юна вырвалась из объятий малышей и легонько ткнула Саске в лоб пальцем.       — Высокомерие — признак неразвитого интеллекта, молодой человек.       И тут это случилось. Уголки его губ дрогнули, и на лице прорвалась та самая, редкая, почти неуловимая улыбка.       Наследник великого клана, уже несущий на своих хрупких плечах всю его мрачную историю, позволял себе на мгновение стать просто ребёнком рядом с девушкой, которая знала его с пелёнок.       Она была кусочком того мира, что рухнул, но который они по-своему сохранили в этих тихих, почти семейных отношениях.       Какаши наблюдал за этим молча, не двигаясь с места.       Вот она, — его мысли текли медленно, как мёд. – Её стихия. Не мрак и кровь, не тишина разведки на границе. А этот шум, это проявление чувств. Яркая, даже среди всей этой серости.       Он видел, как Ирука что-то говорит ей, и она смеётся в ответ, запрокинув голову. Видел, как Саске стоит рядом, снова угрюмый, но его плечо по-прежнему опирается на неё, как к источнику тепла.       — Аюнааа! — запищал один из малышей, — А правда, что завтра твой день рождения? Нам Ирука-сэнсэй сказал!       Юна слегка смутилась и с наигранным укором посмотрела на Ируку, но тот лишь пожал плечами.       — Угу, правда.       — Мы тебе нарисовали открытки! — хором прокричали дети, доставая из-за пазух смятые, ярко раскрашенные листочки. Они стали наперебой вручать ей свои творения, и она принимала каждое с одинаково искренней благодарностью, разглядывая все кривые домики и солнышки.       И тут Саске, с видом дипломата, протянул Юне маленькую изящную коробочку, перевязанную лентой.       — От меня. Это не рисунок. В общем... Для лечения ссадин. Ты такая неуклюжая, всё время падаешь. — он сказал это с такой серьёзностью, что несколько детей захихикали.       Юна приняла коробочку, и её лицо расплылось в улыбке.       — Спасибо, Саске. Это очень мило.       Что я могу дать ей? — вопрос повис в сознании Какаши без ответа.       Она — это яркая улица, где всегда праздник. А я — сторож у ворот, который забыл, как звучит музыка внутри.       В этом не было жалости к себе, только сухая, как треск ломающейся ветки, правда. Он слишком привык к холоду камня в глубоком ущелье, и прямой солнечный свет мог его разрушить. Его роль — стоять здесь, в тени, и следить за тем, чтобы ни один холодный порыв ветра не погасил это пламя.       Аюна обернулась, словно почувствовав на себе его взгляд. На секунду их глаза встретились через разделяющее их пространство. Она не помахала, не крикнула его имя, не сделала ни шагу навстречу. Она просто улыбнулась.       Это был короткий, беззвучный пароль, понятный только им двоим: «Я знаю, что ты рядом».       Этой простой фразы, прозвучавшей в её взгляде, хватило, чтобы лед покрывавший его сердце снова растаял. Но тепло, разлившееся в груди, было безжалостно болезненным.       Ему нечего было здесь делать. Он молча зашагал прочь, унося с собой этот свет и оставляя за спиной звуки смеха, которые медленно тонули в шуме ноябрьского листопада. А его одиночество было тяжёлым, мокрым плащом, наброшенным на плечи. Печальным, но знакомым. И в этом был свой горький покой.       Покой, который продержался ровно пять минут.       — Хатаке! Стой! — этот голос ударил в затылок, как брошенный булыжник.       Какаши замер, чувствуя, как внутри всё напряглось. Он не успел даже вздохнуть, когда услышал за собой торопливое шлёпанье подошв по лужам. Через мгновение Юна поравнялась с ним. Её лицо раскраснелось от бега, а волосы, потемневшие от мороси, смешно прилипли к вискам. Она выглядела такой взъерошенной и настоящей на фоне этих чопорных, унылых стен, что у Какаши на мгновение перехватило дыхание.       — Ты что, оглох? — она бесцеремонно схватила его за рукав куртки и резко дёрнула на себя, заставляя развернуться, — Шпаришь так, будто за тобой погоня.       Юноша посмотрел на её пальцы, вцепившиеся в его рукав. Тепло её руки чувствовалось даже сквозь плотную ткань. Весь его выстроенный «план одиночества» начал стремительно осыпаться.       — У меня дела в штабе, Юна. — глухо отозвался он, пытаясь взять себя в руки и вернуть голосу прежнюю отстранённость, — Отчёты сами себя не напишут.       — Какие отчёты, у нас выходной! — она фыркнула, и в её прозрачно-голубых глазах, вспыхнуло то самое упрямство, которое он так ненавидел и которое так отчаянно любил, — Помнишь, мы договаривались завтра отработать ту технику запечатывания. Не хочешь после остаться у меня... На ужин? — вся бравада Аюны исчезла в момент. Было видно, как сильно она нервничает, сжимая край рукава Какаши.       Это был вопрос, но для Какаши это звучало так, будто его поставили перед фактом.       — Тут так темно, давай выйдем. — Юна потянула его за собой, прочь из тени переулка, обратно к свету и шуму улицы.       Он почувствовал, как его сопротивление тает, превращаясь в нелепую, детскую покорность.       Какаши мог бы уйти. Мог бы сорвать её руку и исчезнуть в толпе. Но он продолжал идти, глядя, как она поправляет свои кудри и что-то ворчит про его «пасмурный вид».       — Ладно, — выдохнул он, позволяя ей вести себя за запястье, — Но если ты опять что-нибудь спалишь, я лично заставлю тебя переписывать все мои рапорты за месяц.       Юна ослепительно улыбнулась — так ярко, что у него на мгновение защипало в глазах.       — Мечтай, Хатаке! Я определённо стала лучше! Завтрашний ужин ты запомнишь навсегда и будешь умолять меня его повторить.       Какаши шёл рядом с ней, и его шаги невольно подстраивались под её ритм. Ноябрьский дождь продолжал моросить, но теперь он казался почти тёплым.       Юноша смотрел на её профиль, на то, как она уверенно шагает держа его за край куртки, и понимал: как бы сильно он ни пытался закрыться, она всё равно найдёт способ вытащить его наружу. И, вопреки здравому смыслу, он был этому безмерно рад.

***

      Двадцать второе ноября. Закрытая тренировочная площадка АНБУ.       Воздух был прохладным и неподвижным, пахло старым деревом тренировочного зала и пылью, взметнувшейся от недавних движений. Сюда не доносились утренние звуки деревни — только эхо дыхания.       Аюна с самого утра отрабатывала приёмы на манекенах. Она ненавидела рано вставать, но сегодня сквозила какая-то нервная энергия. Она ждала. Интуитивно знала, что он придёт.       Он всегда появляется, когда я меньше всего этого ожидаю, и никогда — когда жду. Как призрак. Надоедливый призрак с дурными манерами и...       Как только она собиралась со всей дури врезать по манекену, мысли прервал тихий скрип двери.       Он не пытался подкрасться. Какаши стоял на пороге, застыв в нерешительности, словно уличный пёс, оценивающий новую территорию.       В одной руке он сжимал знакомый бумажный пакет из кондитерской, откуда доносился сладкий, пудровый запах свежего данго. В другой — он держал свиток с тренировками техник. Какаши думал хитро использовать его, как формальный предлог.       Вот и он. С лицом человека, которого ведут на эшафот со сладостями в руках. Противоречивая картина.       — Нарушаешь режим. — произнёс Хатаке, его голос, обычно приглушённый, прозвучал непривычно громко в тишине зала. Он не смотрел на неё, его взгляд блуждал где-то у её левого плеча, — Площадка забронирована под утренний брифинг для новых оперативников. С шести до семи. — он сделал паузу, будто сверяясь с внутренними часами, — Сейчас без пятнадцати семь. Ты в курсе, что несанкционированное появление на брифинг карается чисткой отхожих мест?       Юна медленно опустила кунаи, делая вид, что только сейчас заметила его.       — Брифинг? Здесь? — девушка фыркнула, смахивая тыльной стороной ладони каплю пота, — Они что, будут учиться прятаться за ободранными манекенами? Или ты просто придумал это, чтобы покритиковать мою технику? Опять.       Уголок его единственного видимого глаза дёрнулся — крошечная, почти невидимая судорога, которую Аюна научилась ловить.       — Критиковать тут нечего. Она по-прежнему ужасна. Отстойная, если быть точным. — Какаши сделал несколько шагов вперёд, его сандалии глухо стучали по деревянному полу.       Остановившись на достаточном для разговора расстоянии, он сунул ей в руку бумажный пакет. Его пальцы на мгновение, на одно предательское, обжигающее мгновение, коснулись её обнажённого запястья. Контакт кожи с кожей на обнажённом участке отозвался в телах обоих одинаковым ритмом: сердца синхронно пропустили удар, а затем забились в рваном, судорожном темпе. Какаши мгновенно отпрянул, и Аюна увидела, как кончики его ушей стали пунцовыми.       — Это... Конфискат. На посту задержали нарушителя комендантского часа с контрабандными сладостями. Протокол предписывает утилизировать. — он, наконец, посмотрел на неё, — Но раз ты здесь, как известно, способная переварить что угодно, от подгоревшей еды до... Этого, — он косо посмотрел на данго, — Считай это своим вкладом в очищение Конохи от нелегального сахара.       Юна развернула пакет, полностью игнорируя тираду Какаши о способностях её желудка. Внутри лежала аккуратная шпажка с тремя идеальными шариками данго, покрытыми густым, блестящим клубничным сиропом. Они выглядели настолько свежими и аппетитными, что не могли быть «конфискатом».       Он купил это специально. Встал пораньше, пошёл в ту самую лавку... Он даже запомнил, что я люблю именно клубничные, а не бобовую пасту.       Сердце девушки сделало что-то странное и болезненное — не то кувыркнулось, не то замерло.       — ...Утилизировать, — медленно повторила Юна, поднимая на него взгляд. В её глазах заплясали озорные огоньки, — Опасная утилизация. А если я отравлюсь? Кто тогда будет чистить отхожие места?       — Рискну, — Хатаке пожал плечами, — Считай это тренировкой по выживанию, — пробормотал он, поспешно отвернувшись с таким видом, будто с глубочайшим профессиональным интересом изучает скол на старом тренировочном манекене.       Аюна не сдержала улыбку: широкую, беззаботную, от которой щёки начали болеть. Она откусила верхний шарик. Сладкий, чуть приторный вкус спелой клубники и нежного рисового теста разлился по языку.       — М-м-м... Смертельно опасно. — с нарочитым удовольствием протянула она, смакуя, — Спасибо. За возможность потренироваться.       Какаши кивнул, коротко и резко, словно отдавая честь. Они стояли так несколько минут в мирном молчании, нарушаемом только звуком её трапезы.

***

      После того, как Юна вчера позвала Какаши к себе под предлогом «отработки техник», ну и как бы невзначай на ужин, вечер самого торжества, застал её за героической битвой с завалом на крошечной кухне.       Воздух густо пах томлёным рагу и чем-то сладким. Саске сидел за столом, со скучающим видом выводя иероглифы в домашнем задании по истории кланов, но по тому, как его глаза каждые три секунды устремлялись на дверь, было ясно — он ждал кого-то.       — Он не придёт. — заявил Саске, выводя очередной идеально ровный символ с таким видом, будто высекал его на камне, — У него, наверное, срочное дело. Или он просто не захотел. Взрослые всегда такие непредсказуемые.       — Кто? — сделав вид, что не понимает, Юна, вытерла руки о заляпанный фартук.       Он прав. А вдруг и правда не придёт? Вдруг вчера был просто порыв, а сейчас он уже проклял всё на свете и залёг в берлогу?       — Он, — Саске многозначительно поднял бровь, — Ты же сказала, что он, может быть, заглянет насчёт той техники с печатью.       В этот момент раздался сдержанный, почти неслышный стук в дверь — скользящий, будто кто-то провёл по дереву костяшками пальцев и сразу же отдернул руку, боясь быть пойманным.       Юна бросилась открывать, сердце колотилось где-то в горле.       На пороге стоял Какаши. В обычной походной форме, без повязки, отчего его взъерошенные серебряные волосы казались мягче. В руках он держал старую, потрёпанную книгу по фуиндзюцу (особый тип техник, который запечатывает объекты, живые существа, чакру и другие вещи внутри другого объекта).       — Ты… — он протянул её Юне, упорно глядя куда-то в район её левого уха, — Оставила это на площадке. После тренировки. Могла потерять. — его взгляд, наконец, скользнул вглубь комнаты и упал на Саске за столом.       Лицо Какаши стало абсолютно невозмутимым.       — А. И ты здесь.       — Я живу здесь, — заявил Саске с плоской серьёзностью, откладывая кисть, — Это дом моей Аюны. А ты что здесь делаешь?       О, боже, — промелькнуло в голове у Юны, – Они как два кота на заборе.       — Я..., — начал было Какаши, и его уши отчётливо покраснели. Он явно не ожидал аудитории.       — Саске, прекрати! Заходи, Какаши, — Юна отступила, пропуская его внутрь, стараясь, чтобы голос звучал естественно.       — Как раз помогаю Саске с историей синоби. У них там про Вторую великую войну. Может, просветишь нас, о, великий знаток? Расскажешь, как всё было на самом деле.       Он вошёл, сняв сандалии с явной, почти комичной неловкостью человека, совершенно не привыкшего быть в гостях. В нос сразу ударил пряный запах рагу и чего-то горелого. Его взгляд скользнул по уютному, немного захламлённому пространству, по кастрюлям на плите и разбросанным свиткам.       — Учебники обычно врут, — глухо произнёс Хатаке, подходя к столу и разглядывая на исписанную Саске страницу, — Особенно про войны. Всё, что там написано — героизм, доблесть и тактические гении. Ни слова про грязь, кровь и глупые смерти. — он замолчал, поняв, что сказал слишком много.       Саске смотрел на него, его детское лицо стало серьёзным.       — А как было на самом деле? — спросил он без обычной своей надменности, с искренним любопытством.       Какаши вздохнул. И к удивлению Юны, он потянулся к листу бумаги.       — Дай-ка сюда. Вот здесь, видишь схему манёвра клана Сарутоби? На самом деле всё было не так... — он взял кисть из рук Саске, и его пальцы, обычно такие жёсткие в бою, теперь двигались с непривычной аккуратностью, выводя на полях новые, более сложные линии.       Спустя час, учебники сменило сёги.       — Беез-наа-дёё-жноо, — протянул Какаши, запрокинув голову, — Твой мозг ещё не дорос до стратегических глубин. Ты думаешь, что главное — атаковать короля.       — А разве нет? — Саске нахмурился.       — Нет, — Какаши сделал несколько быстрых ходов, расставляя фигуры, — Главное — контроль над полем. Видишь? Твои генералы здесь и здесь. Они блокируют все пути отступления. Теперь даже если король попытается бежать, ему некуда деться. — он посмотрел на Саске, — Сила не в грубой атаке. Сила в предвидении. Ты же Учиха, тебе ли не знать.       Саске смотрел на доску с новым, неподдельным интересом.       Юна, хлопоча на кухне, украдкой наблюдала за этим невероятным зрелищем: угрюмый джонин, объясняющий стратегию угрюмому ребёнку.       Запах тушёного мяса витал в воздухе, густой и по-домашнему уютный. Юна расставила на столе три тарелки с дымящимся рагу и, с легким смущением, поставила в центр, слегка пригоревший по краям яблочный пирог.       — Стратеги, прерывайтесь. — позвала она, снимая заляпанный мукой фартук, — Подкрепление прибыло. Только не смотрите на пирог так критично…       Какаши оторвался от шахматной доски, где он как раз демонстрировал Саске классическую ловушку слоном. Его глаза скользнули по пирогу, и уголок губ дёрнулся.       — Рапорты ждут тебя.       — Можешь голодать. — рыкнула Юна. Она уже привыкла к его подколам, научившись различать в них своеобразную форму заботы.       Саске, к её удивлению, безропотно отошёл от доски и сел за стол. Казалось, авторитет Какаши распространился и на общие правила поведения.       Они ели в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек. Юна наблюдала за ними: за гением, с невозмутимым видом, уплетавшим её кулинарный эксперимент, и за маленьким наследником великого клана, старающимся есть так же аккуратно и молчаливо, как его невольный кумир.       Они так похожи… — успело промелькнуть в мыслях Юны, как Какаши, отодвинув пустую тарелку, произнёс:       — Кстати.       Он потянулся к своей сумке, что стояла у ноги, и вытащил оттуда небольшой, тщательно завёрнутый в простую бумагу предмет, перевязанный бечёвкой.       — Вот. Держи. — он протянул свёрток Юне, глядя куда-то поверх её головы.       Юна замерла с ложкой в руке.       — Что это? — спросила она, чувствуя, как глупо звучит её вопрос.       — Бомба. — невозмутимо ответил Хатаке.       Аюна медленно взяла свёрток. Он был увесистым и твёрдым на ощупь. Бумага шуршала и казалось, невыносимо громкой в тишине комнаты.       Внутри лежала новая, идеально заточенная пара кунаев. Сталь холодно блестела в свете лампы. Но не это заставило её перестать дышать. На лезвии каждого куная, у самой рукояти, была выгравирована крошечная, но невероятно точная птица. Символ её клана.       Юна подняла на Какаши широко раскрытые глаза. Он смотрел в окно, в ночную тьму, но его поза была неестественно напряжённой.       — Твои старые были... Несимметричными. — пробормотал он, делая вид, что проверяет чистоту ногтя, — Мешали балансу. — что, конечно же, было полным бредом.       Он помнил. Он не просто купил первые попавшиеся кунаи. Он нашёл оружейника, объяснил, потратил время... Для меня.       Юна сжимала новые кунаи, чувствуя, как рукояти идеально ложатся в ладонь. Словно они всегда были её частью.       — Какаши... — начала она, но слова застряли. Всё, что она смогла выжать из себя, это тихое, переполненное эмоциями, — Спасибо.       — Не за что. — он отвёл взгляд. — Ты долго будешь на меня смотреть? Налей чаю.       Юна засмеялась, смех прозвучал немного нервно. Она налила чай, но руки всё ещё слегка дрожали.       Саске, наблюдавший за этой сценой с невозмутимым видом, вдруг произнёс:       — Это, потому что у неё день рождения?       — Нет. — тут же отрезал Какаши, делая глоток чая, — Это, потому что её старые кунаи были ужасны. Просто совпадение.       — А. — Саске кивнул с видом полного понимания и принял это абсурдное объяснение, как нечто само собой разумеющееся.       Когда чай был допит, а тарелки опустели, Какаши поднялся, собираясь уходить. Но на входе в коридор его нога приземлилась точно на те самые кривые доски, которыми Аюна пыталась закрыть дыру в полу.       Раздался звук — громкий, натужный и какой-то жалобный, будто старое дерево окончательно устало сопротивляться.       Какаши замер, не убирая ноги, и медленно перевёл взгляд вниз. Все присутствующие в тот же момент замолчали.       Аюна почувствовала, как начинает густо краснеть.       — Я…       — Твой пол всё ещё скрипит, Юна. — глухо произнёс он, разглядывая результат её «трудов», — Он воет о помощи.       Он присел на корточки, бесцеремонно отодвинув край коврика, которым девушка пыталась спрятать это безобразие.       В свете лампы её «ремонт» выглядел ещё хуже, чем она помнила: края досок топорщились, а гвоздь, который и без того был загнут буквой «Г», теперь обнимал доску.       — Я… Я просто не нашла нормальный молоток. — пробормотала она, пытаясь оправдаться.       Какаши ничего не ответил. Он коротким движением надавил на доску, и она снова издала тот самый надрывный скрип, который он слышал этажом ниже каждую ночь на протяжении года.       — Сейчас приду. — бросил он и бесшумно выскользнул за дверь.       Через пару минут он вернулся, неся в руках увесистый ящик с инструментами, и решительно опустился на колени.       — Подай клещи. — бросил он, не оборачиваясь.       Саске, до этого молча наблюдавший за ним, подошёл ближе. Мальчик присел рядом и безошибочно вытянул нужный инструмент из ящика.       Аюна замерла в дверях кухни, наблюдая за этой невероятной картиной.       Меня пугает то, как много его стало в моей жизни. Он... Так ловко это сделал. Я и сама не заметила, как его присутствие становится чем-то само собой разумеющимся…       Какаши работал с удивительной ловкостью, будто занимался этим всю жизнь. Он подцепил клещами тот самый «Г-образный» гвоздь и с коротким металлическим скрежетом вырвал его из старого дерева. Саске тут же протянул ему новые, ровные гвозди и тяжёлый молоток.       — Вот здесь, держи ровно. — скомандовал Какаши, и маленький Учиха, нахмурившись, прижал доску.       Раздались глухие удары. Один, второй, третий. Какаши выровнял стыки, подбил выступающие края и, наконец, с силой наступил на отремонтированный участок всем весом. Тишина. Больше ни единого звука.       Хатаке поднялся, вытирая руки о тряпку, и посмотрел на Аюну.       — Ну всё, можешь теперь бесшумно подкрадываться ко мне по ночам… Это была шутка, если что. — поспешно добавил он.       Саске фыркнул, а Юна поняла, что не может перестать улыбаться.       — Спасибо.       Юноша кивнул и уже почти вышел, но тело застыло в дверном проёме.       — С днём рождения, Аюна. — сказал он впервые за вечер.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Юна прислонилась к косяку, всё ещё сжимая в руках новые кунаи. Он не просто зашёл на огонёк. Он переступил порог её жизни и остался в ней.       Это был лучший подарок за все пятнадцать лет. Ощущение, что у тебя есть семья.