Дискотека

      Гусля колдовал над своей электронной установкой. Из колонок то вырывался обрывистый, рваный бит, то проваливался в глухой, басовый гул.              — Не то, — бормотал он.       Тюбик, весь перемазанный в флуоресцентной краске, не отвлекался. Он окунал в ведра с краской тряпки, разбрызгивая ими жидкость по поляне.              — Свет! — крикнул художник, не отрываясь от работы. Цветик щелкнул переключателем.              — Гусля, попробуй bpm увеличить, — скомандовал он тихим голосом. Гусля увеличил скорость. — Вот теперь лучше. И наложи поверх него тот тягучий сэмпл.       — Огонь получилось. Это будет чистое безумие, — пальцы заскользили по панели.       — На то и расчет, — улыбнулся Цветик.       

***

      Ссора началась из-за пустяка. Как всегда. Разлитые чернила на чертежи. Испорченный недельный труд. И полный ярости взгляд Знайки. Он не кричал. Говорил тихо, сквозь зубы. Это было в тысячу раз хуже любого крика. Каждое слово било точно в цель.       А Незнайка не терпила. Выбежал из дома, из этой давящей атмосферы разочарования, хлопнув дверью с такой силой, что с полки слетели несколько книг.              А Знайка остался.              Сначала была ярость. Горячая, густая, свинцовая. Он сгреб со стола испорченные чертежи, смял и с силой швырнул в угол. Его руки дрожали от выброшенного в кровь адреналина. Он ходил по комнате, как зверь в клетке, мысленно продолжая тот разговор, находя все новые и новые едкие фразы, которые, увы, уже было не сказать.              Но с первым ударом часов, возвестившим полночь, гнев начал остывать. Его сменила тревога. Он прислушивался к каждому шороху за окном, к скрипу ветки, к лаю собаки. В голове против его воли начали прокручиваться дурацкие, панические сценарии: а вдруг он, расстроенный, куда-нибудь врезался? Споткнулся? Упал в канаву?              Знайка поймал себя на том, что стоит посреди комнаты, заломив руки, и смотрит в окно. Он, который всегда всё знал и всё мог, не знал и не мог ничего, когда дело касалось этого несносного, вечно влипающего в истории оболтуса.              Тревога медленно, но верно перетекала в усталость. Перед глазами всплыло виноватое лицо Незнайки. И сердце сжалось от чувства вины. В конце концов, это же всего лишь чертежи. Всего лишь чернила.              Он прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи было темно и пусто. Ни огонька, ни шума. Ни его.

***

      Весь город, казалось, собрался на поляну у Огурцовой реки. Воздух гудел от мощной электронной музыки. В самом эпицентре этого хаоса плясал он. Незнайка. Его скомканная рубаха была мокрой от пота и пролитой газировки с алкоголем, которую кто-то сунул ему в руку, а волосы торчали во все стороны, и глаза блестели. Он кружился, подбрасывая вверх брызги виски из стакана. С разбегу врезался в толпу и хохотал, запрокинув голову, вместе с ней.       Рубаха прилипла к спине, а волосы падали на лоснящийся от влаги лоб. Он сбросил с себя один кроссовок и теперь притоптывал босой ногой по прохладной траве, чувствуя каждой клеткой кожи вибрации мощнейшего сабвуфера.       Он забрался на ящик неподалеку от импровизированной сцены и принялся танцевать какой-то простой и понятный танец. И толпа послушно повторяла за ним движения, поднимая руки, вскрикивая в такт. Он абсолютно счастливо что-то заорал вместе с толпой.       И вот музыка на поляне… резко оборвалась.       Не стихла. Именно оборвалась.       Гусля замер, увидев фигуру на краю поляны. Ослепляющая тишина ударила по ушам громче любой музыки.       Все замерли. Десятки глаз, широко раскрытых от неожиданности и остатков адреналина, уставились в одну точку.       На него.       Он стоял в своем неизменном амплуа: с кругами под глазами, галстуке и идеальным ирокезом. А ещё с холодным взглядом. Как айсберг в океане. Взгляд прошелся по толпе, которая перед ним молча расступалась. Дорога к сцене образовалась сама собой.       Он шел ровно, не спеша. Его шаги не было слышно в примятой траве, но каждый его шаг отдавался в натянутой тишине гулким ударом. Он не смотрел по сторонам.       Незнайка, ослепленный внезапной темнотой и тишиной, все еще покачивался на своем ящике, пытаясь понять, куда делся звук, куда делся свет. Он проморгался, и перед ним, уже на уровне ящика, стоял Знайка.       Тот самый взгляд.       Одуванчик знал этот холодный взгляд. Ох, как кто-то сейчас злится.       Незнайка попытался улыбнуться.       Знай не сказал ни слова. Он просто поднял уверенно руку, взял Незнайку за шиворот хваткой, которой берут провинившегося котенка, и стащил его с ящика.       Незнайка беспомощно ахнул. Ноги подкосились.              Да он не сопротивлялся.       А тот повел.       Знайка развернулся и почти потащил его через толпу, которая, затаив дыхание, продолжала расступаться.       Никто не пикнул.       Молча. Абсолютно молча. Под аккомпанемент тяжелого, прерывистого дыхания Незнайки, которого вели домой. Как ребенка. Как оболтуса. Как самого главного нарушителя спокойствия.       И только когда они скрылись в темноте, поляна выдохнула. Короля дискотеки свергли. Ну ничего, сейчас появится новый.

***

      Теперь же, уже дома, Знайка молча, сжав губы, принес таз с водой, мочалку и чистое полотенце. Он усадил осевшего Незнайку на стул и принялся оттирать с его лица полосы краски.       — Я… я просто… — начал было Незнайка, но Знайка пресек его ледяным взглядом.       — Понял. Ты обиделся на меня, ушел и кутил почти всю ночь. Прости… Я буду себя контролировать…       Молчание повисло в комнате. Знайка отвернулся, чтобы сменить воду, и его плечи вдруг сникли. В этой его позе было столько разочарования и вины, что у Незнайки внутри всё перевернулось. И тогда Одуванчик сделал то, что умел лучше всего, и пошел в обход. Его нижняя губа задрожала. Из глаз покатились крупные слезы.       — Я просто… — его голос сорвался на жалобную, детскую искренность. — Думал, ты перестанешь на меня злиться, если я уйду…       Знайка замер с тазом в руках. Его уверенность дала трещину. С тяжелым вздохом он поставил таз на пол.       — Ладно, — его голос смягчился. — Тебя нужно как следует отмыть, а не просто обтереть. Иди сюда.       Он взял Незнайку под локоть, помог подняться и, не отпуская, повел в ванную. Знайка, не говоря ни слова, помог снять испачканную рубашку, усадил Незнайку в ванну и включил душ. Знайка намылил мочалку и принялся смывать остатки краски. Его движения стали медленными, почти задумчивыми. Он водил мочалкой по вздрагивающим плечам, смывая пену.       — Перестань реветь, — сказал он тихо. — Все уже. Успокойся.       Незнайка, захлебываясь слезами и водой, кивнул и потянулся к нему. Знайка не стал отстраняться. Он позволил ему уткнуться мокрым лицом в свою уже промокшую рубашку, чувствуя прерывистые вздохи.       Потом он вытер его насухо большим мягким полотенцем, с нежностью закутывая, как маленького. Вымытый, утихший и обессилевший, Незнайка почти не стоял на ногах.       — Пора спать. Ты еле на ногах стоишь, — тихо сказал Знайка.       — Я не устал… — пробормотал Незнайка.       — Еще как устал, — твердо сказал учёный и повел его, покачивающегося, в сторону спальни. — Двигай.       Незнайка позволил себя вести. Сцена со слезами сработала — лед тронулся. Теперь нужно было добить. Знайка деловито распахнул одеяло, откинул подушку.       — Ложись.       Незнайка вместо того, чтобы лечь, обвил руками шею Знайки, прижался к нему всей грудью, запрокинув голову. Его сладковатое дыхание обдало Знайку лицо.       — А может, мы немножко пошалим? — он проговорил это томно, нарочито низко, пытаясь скопировать чью-то манеру говорить, которую видел, наверное, в кино.       Знайка вздохнул. Он видел эти жалкие попытки соблазнить. Это было одновременно и смешно, и трогательно, и чертовски раздражало.              — Твое единственное развлечение на сегодня — это подушка и сон.       Он попытался мягко отцепить его руки, но Незнайка вцепился мертвой хваткой.       — Ну, Знаечка… — он нарочито растянул имя. — Я ведь такой… энергичный сегодня. Не могу просто так лечь, — одна рука сползла с шеи и медленно, пальцами, прошлась по рубашке, пытаясь нащупать пуговицы. — Ты же такой сильный… такой умный… Ты всегда знаешь, что делать… — это была откровенная лесть, но произнесенная с такой уверенностью, что Знайка на миг смутился.       — Незнайка, прекрати. Ты пьян.       — А когда нам это мешало? И ты, кстати, красивый, когда злишься, — тут же парировал Незнайка, делая большие, наивные глаза. — И когда не злишься тоже. Вообще всегда.       Он попытался притянуть его к себе для поцелуя, но ткнулся мокрыми губами в подбородок. Знайка почувствовал, как сдаются его нервы. А Незнай не отступал, целуя шею, висок, щеку, сыпля мелкими, пьяными, липкими поцелуями. Уголки губ учёного дрогнули. Он не выдержал и тихо, сдавленно рассмеялся.       — Ты совершенно невыносим, — нежно прошептал он.       — Зато твой, — тут же выдохнул Незнайка, почуяв победу.       Руки Знайки наконец обняли его в ответ. Он позволил ему этот долгий и медленный поцелуй. Позволил ему расстегнуть и запустить руки под белую рубашку.       — Только обороты сбавь на минимум, — сдался окончательно Знайка, проводя рукой по его спутанным волосам. — Ты и так утром будешь жаловаться на головную боль, я тебе напомню, кто был инициатором.       — Угу, — довольно пробормотал Незнайка, уже занятый расстегиванием пуговиц.