В подвешенном воздухе

Пм 2 Шатен мнется на кожаном сидении, будто оно жгло его изнутри. Машина, наглухо закупоренная, стояла в пробке, и духота внутри словно плавила его голову, превращая мысли в вязкую кашу. Стекла запотели от теплого дыхания, мотор гудел, будто издеваясь. В ушах звенели тараторинья девушки, сидящей рядом, и каждый ее звук отдавался неприятным эхом где-то глубоко в висках. — Света! — Не выдерживает парень, голос срывается, хриплый, натянутый. — Ты можешь помолчать, пожалуйста?! Хоть немного. Блондинка, еще секунду назад оживленно машущая руками, быстро сдувается от его сердитого тона и вжимается в сиденье, будто машина вдруг стала тесной и враждебной. — Конечно, — говорит она тихо, губы дрожат, и Эмир тут же чувствует укол вины, как иглу под ребром. — Прости, я не хотел, — он тяжело выдыхает, как будто пытается выпустить с воздухом свою раздраженность. — Просто настроение плохое. Ты же знаешь, как я отношусь к Щербакову. — Я знаю, милый, знаю, — Света спешит загладить угол, ее голос мягче подушки. — Но там будет вся наша школа, бассейн и куча бесплатного алкоголя и еды. Да и вечеринку организовывает Нурлан, при чем тут Лёша? — говорит она воодушевленно, словно уже чувствует музыку и всплеск воды. Кашоков только отмахивается. Ясен хуй, при чем тут Щербаков, но Света слишком доверчива, слишком наивна, чтобы это понять. Ее серебряные волосы распластались по плечам, отражая редкий свет фонарей, как жидкий металл. Эмир смотрел на нее — в красивом серебряном платье, блестящем так, будто его ткали прямо из холодного света луны. И внутри него громкой сиреной орала ненависть к себе. Он не помнил, когда именно разлюбил ее. Разлюбил ли вообще? А может, никогда и не любил? В голове не было ясности, только хаос. Но он знал точно: сейчас далеко не она была тем человеком, без которого он не мог дышать. И конечно, Кашоков бы ни за что не стал терзать ее светлую душу. Расстался бы сразу, как только понял, что больше не любит Свету, вот только понял он это не сразу. А когда дошло окончательно — уже сотворил непоправимое. И теперь стыд сжирал его изнутри целиком, превращая каждую минуту рядом с ней в испытание. Эта вечеринка была чуть ли не самым ярким событием за последний месяц, и он бы не хотел портить ей впечатление об этом дне. Эмир планировал расстаться с ней через пару дней, чтобы хоть как-то скрасить их последние минуты вместе. — А там еще Макар будет, — вдруг произносит девушка. — Что? — переспрашивает Кашоков, которого дернули за мысли, как за волосы. — Илья Макаров там будет, говорю. Ну, который капитан футбольной команды, — повторяет Света. — Хотя он обычно не ходит по таким вечеринкам, но сейчас, думаю, каждый понимает, почему он решил прийти. Девушка ухмыляется, как будто намекает на то, о чем он не хочет думать. А парень только тихо фыркает под нос. Ну конечно. Машина останавливается возле огромных ворот, из-за которых доносится гулкая, живая музыка. Она будто пробивалась сквозь металл и асфальт, обещая хаос. Эмир расплачивается, и они выходят. Ночь пахла влажным асфальтом и листвой, но здесь, возле особняка, запахи смешивались с дымом сигарет и шашлыка из соседнего двора. — Ты превосходно выглядишь, — говорит Кашоков, и он не лукавит. Короткое серебряное платье и высокие металлические шпильки идеально подчеркивали фигуру и длинные, изящные ноги девушки. Она была прекрасна — и знала это слишком хорошо. Света лишь улыбнулась и открыла двери в дом. Музыка ударила по ушам как кулак. Внутри пахло сладким алкоголем, тяжелым парфюмом и чем-то дешевым, но приторным — словно кто-то разлил в воздух сразу три вида энергетика. Люди, шум, блеск гирлянд, хохот и визг — все это смешивалось в пульсирующий, тяжелый коктейль, от которого хотелось и смеяться, и блевать одновременно. Света, едва переступив порог, моментально растворилась в толпе, как рыба в мутной воде, оставив Эмира у входа. Он смотрел ей вслед — как серебряное платье мелькает среди разноцветных вспышек, как она кидает в сторону знакомых ослепительные улыбки. И чувствовал, как внутри что-то сжимается — от ревности ли, от усталости, от того, что знал: скоро все закончится. — Эмир, — окликнул кто-то сзади. Он обернулся — и, конечно, это был Нурлан. Черная рубашка нараспашку, в руках бокал, а на лице довольная ухмылка хозяина жизни. — Думал, ты не придешь, — сказал он, хлопнув Кашокова по плечу. — Щербаков где-то на втором этаже, но ты не парься, он уже в говно, вряд ли че-то сделает. — Я и не парюсь, — отозвался Эмир, но голос у него вышел слишком сухим. — Ну-ну, — протянул Нурлан, глаза прищурились, но он ничего не добавил. — Бар вон там, если что. Толпа шумела, музыка гремела, лампочки гирлянд мигали, как бешеные. И Эмир, двигаясь сквозь людей, чувствовал, как откуда-то сбоку на него упали чужие глаза. Резкий, внимательный взгляд. Он машинально обернулся — и заметил его. Макаров стоял в дальнем углу, опершись на стену, с бутылкой пива в руке. Никакой футбольной улыбки, никакой легкости. Только прищур и тяжелое, изучающее выражение лица. И Эмир понял — это не просто вечеринка. Сегодня что-то произойдет. И, возможно, он уже в это втянут. Парень отвернулся, но ощущение, что его держат на мушке, не исчезло. Он прошел к бару, налил себе виски с колой, но рука предательски дрожала, и пару капель пролилось на стойку. — Расслабься, Кашоков, — сказал кто-то рядом. Щербаков. Хотя Нурлан обещал что он на втором этаже. Это вполне могло быть правдой, на момент когда хозяин дома это говорил. Чуть помятый, глаза мутные, но ухмылка та же, мерзкая, как и всегда. Он стоял так близко, что от него пахло дешевыми сигаретами и сладким ликером, будто он вывалился из кальянной после пяти часов сидения. — Я думал, ты сдохнешь от стыда и не придешь, — продолжил он, чуть качнувшись в сторону Эмира. — Но, видимо, решил, что шоу без тебя не будет полным. Эмир сжал стакан, но не ответил. Висела секунда тишины, если тишиной можно назвать гул в ушах и тяжелый бит, грохочущий в груди. — Лёша, — позвал Нурлан из-за спин, и Щербаков, буркнув «Поговорим позже», растворился в толпе. Но это «позже» было как заноза под кожей. Илья все так же смотрел на него, Кашоков чувствовал это спиной, но не поворачивался. Вылил в себя виски за раз и потянулся в карман за сигаретой. Сигарет там не оказалось, он вспомнил, что бросил, зато одиноко лежала зажигалка. Шатен грузно вздохнул и опустился на стол. Один вечер. Всего один вечер. Он накидается в говно, как и все остальные, постарается не общаться с Макаром и Щербаковым, и не утонет в бассейне. Если все действительно пройдет так, то Эмир будет самым счастливым человеком на свете. Возможно, он даже уверует и потащит свою скептическую задницу на службу в монастырь. Слышишь, столь нахваливаемая высшая сила? Отличный шанс доказать, что ты существуешь. — Чувак, что за унылое говно разлеглось на моем баре? — доносится голос сверху. Эмир его не видит, но прекрасно понимает, кто это. — Здаров, Рустам, — он поднимает голову и встречается взглядом с темными стеклами очков. — Сегодня ты на баре? А че не за диджей стойкой? Где Бебур? — У Бебура какие-то терки, он не смог прийти. А диджей сегодня молодняк, Антон Шастун, слышал? Он недавно только в тусовку ворвался, но нереально подвижный пацан. С Макарычем вон закентился, притащил его к нам хоть впервые, — тараторит Рептилоид, потягивая пиво из банки. Он опускает взгляд на парня и тянется под бар. — Ну ты реально унылое говно, виски с колой это не исправят. Вот. И Рустам достает девственную, не открытую бутылку водки. Редкость для такого рода мероприятия, вот она — расплата за то, что Эмир терпел наркоманские выкидоны друга со второго класса. Он хватается за бутылку и не успевает распечатать, как тут же пригубляет. Что ж, первый пункт плана уже почти выполнен. ••• Света скользила сквозь толпу, словно рыба в воде, оставляя за собой тонкую дорожку блеска и смеха. Хлопки музыки били в грудь, басы гулко отдавались в костях, и каждый шаг казался частью чужого танца. Она ловко подхватывала бокалы у случайных рук, легко вплеталась в чужие шутки, смеялась звонко и свободно, как будто вся эта жизнь была устроена только для неё. Комплименты срывались с её губ так же щедро, как блёстки с её платья — летели, оседали на плечах собеседников и заставляли их светиться от ощущения собственной важности. Она всегда умела вливаться в любую компанию. Казалось, сама природа создала её для вечеринок: вспышек камер, ярких фото, коротких, но опьяняюще сладких знакомств. Ей удавалось растворяться в толпе и одновременно притягивать взгляды — быть и частью общего шума, и центром маленькой орбиты. Но в этот раз внутри неё копошилось странное, тихое ощущение. Неуловимое, липкое, будто кто-то идёт следом — не касаясь, но и не отпуская. Не ревность и не тревога, нет. Это было похоже на то чувство, когда возвращаешься домой поздно вечером и в тишине улицы вдруг начинаешь различать чужие шаги за своей спиной. Не громкие — ровные, спокойные, размеренные. И каждый раз ты ускоряешься, но шаги будто догоняют, цепляются за тебя тенью. Она замедлила ход, остановилась у длинного стола с закусками. Запахи фруктов, дешёвого сыра и пересохших тарталеток смешивались с ароматами алкоголя и сладких духов, стоящих в воздухе тяжёлым облаком. Света взяла пластиковую вилку, ткнула ею в кусочек ананаса и поднесла к губам, словно пыталась отвлечь себя мелкой, будничной деталью. — Классная вечеринка, да? — прозвучало прямо за её плечом. Она резко обернулась, и сердце на мгновение ухнуло вниз. Перед ней стояла невысокая девушка с мягкой улыбкой на лице. В её глазах не было ни угрозы, ни тайного умысла — только лёгкая, дружелюбная открытость. Света почувствовала, как напряжение немного отпускает, позволив ей снова выдохнуть. — Ага, — произнесла она, улыбнувшись в ответ дежурной, почти отрепетированной улыбкой. — Я Света. — Меня Ирой звать, — незнакомка кивнула. — Ты не занята? Я с девочками хотели позвать тебя к себе. Мы на парней гадаем. И сплетничаем. Сплетни. Это слово всегда отзывалось в голове Светы особым звоном. Один из самых простых и честных способов сблизиться с человеком. Через сплетни узнаёшь не только то, о ком говорят, но и того, кто говорит. Принципы, страхи, амбиции — всё вылезает наружу. Света никогда не понимала людей, что снисходительно бросали: «Сплетни — удел жалких». Да и сама она давно пришла к выводу: увы, все люди жалки. Стоит лишь осознать этот факт — и жизнь вдруг становится легче, прозрачнее, словно снимаешь тяжёлую маску. В голове неожиданно всплыли строки из песни: «Скучно, им так скучно. Что с рассвета до заката, Обсуждать кого-то надо. Страшно, им так страшно. Быть мишенью слухов громких, И поэтому всех нужно обсудить…» Как же точно они описывали то, что происходило в их клубке змей, который они называли школой. — Да, конечно, — с лёгкой улыбкой ответила блондинка. Они вместе двинулись сквозь толпу. Воздух становился плотнее, музыка гремела всё громче, и казалось, что их шаги — это лишь часть общего ритма. На лестнице, ведущей наверх, они спихнули с перил пару малолеток, слипающихся в неуклюжих поцелуях, и сами поднялись на второй этаж. Здесь, вдали от гула колонок, было чуть тише, но от этого напряжённее: голоса снизу глухо отдавались сквозь стены, создавая ощущение, будто весь дом дышит в такт музыке. Девушки остановились у одной двери — ничем не примечательной среди десятков одинаковых. Но Ира, не раздумывая, толкнула её без стука. Внутри пахло воском и вином. В комнате горели свечи, разложенные по кругу, и в центре этого странного театра сидела известная всем Олеся. Её прямые, всегда аккуратно уложенные волосы были торопливо заколоты крабиком, а пальцы нервно играли с колодой карт. Рядом с ней — Макс Заяц, сгорбившийся, будто старающийся стать меньше. Он сидел рядом со своей девушкой, и видно было, как даже вздохнуть лишний раз боится. Чуть поодаль Оля и Наташа шушукались о чём-то своём, изредка бросая взгляды то на карты, то на Свету. А у окна сидела незнакомая блондинка в розовом платье, и её спокойное присутствие сразу бросалось в глаза. — Ой, приветики! — Олеся вскинула взгляд от карт. — Привет, — чуть натянуто улыбнулась Света, присаживаясь и аккуратно прижимает коленки, чтобы не зацепить свечи. — У вас тут что, спиритический сеанс? — Гадание, — чинно отвечает Олеся и щёлкает ногтем по колоде. — Хочешь присоединиться? Девушка бросает взгляд на круг: девчонки, переглядывающиеся с откровенной заинтересованностью, Макс, нервно подёргивающий коленом и старающийся не встречаться глазами, и незнакомая блондинка в розовом — та смотрит не слишком пристально, словно оценивает со стороны, примеряясь, нужна ли ей вся эта возня. Рядом с ней уже устроилась Ира — они вместе наклонились вперёд, как две кошки, изучающие новую игрушку. — Ну давай, — решает Света и садится на край кровати, будто на горячие угли. — Я только за весельем пришла, не обещаю серьёзности. — О, это не проблема, — ухмыляется Олеся, перетасовывая карты с показной театральностью, как будто сама режиссирует сцену. — Тут главное не серьёзность, а искренность. Она выкладывает несколько карт, и в комнате неожиданно становится тише. Даже хихиканье в углу стихает. Пламя свечей дрожит, будто тянется к раскладу, а потом замирает, вслушиваясь. — Мм, — тянет Олеся, щурясь, словно пытаясь разглядеть за краской и символами что-то более тяжёлое. — Интересно… у тебя скоро произойдёт что-то, что изменит всё. — Ого, как оригинально, — фыркает Света, но внутри у неё будто что-то ёкнуло, упало куда-то ниже рёбер. — Нет, реально, — встревает Наташа. — Смотри, «Влюблённые», «Башня» и «Луна» вместе. Это прям… ну, жесть как символично. Света закатывает глаза, хотя сердце и правда начинает биться быстрее, словно протестуя против её скепсиса. — Башня — это крах, разрушение, конец старого. Луна — обман, тайны. Влюблённые… ну, понятно, — перечисляет Олеся и сама будто теряет прежнюю игривость, выговаривая слова осторожно. В комнате снова глухо воцаряется тишина, только басы снизу долбят сквозь пол, будто сердце этого дома бьётся не в такт. — Тебе стоит быть осторожнее, — тихо произносит блондинка в розовом. От её голоса по коже Светы пробегает ледяной мурашечный холодок, и даже свечи словно трепещут от её слов. Света усмехается, но на душе становится тревожно, липко. Она не верит во всю эту мистику, но ощущение, будто за её плечами кто-то стоит, не уходит. — Ну да ладно, — резко отсекает напряжение Олеся своим привычным звонким голосом. — Мы здесь немного за другим. Я не знаю, что тебя ждёт, Свет, но это пока впереди, а у нас есть кое-что поинтереснее. Ты ж знаешь Шастуна? — Ну… возможно, — чуть помедлив, отвечает она. — А что? — Вообще, нам кажется, что он сегодня предложит нашей Ирочке встречаться, — Ира на этих словах улыбается, будто старается быть спокойной, но глаза ее выдают. — Хочешь, расскажем наш план? Блондинка выдыхает, словно сбрасывая с себя тень. Почему она постоянно ждёт подставы? Им по семнадцать. Мальчики, карты Таро, вписки. Всё должно быть проще. Свете и правда пора бы расслабиться. Она откидывается на спинку кровати, словно сдаваясь, и пытается стряхнуть с плеч нарастающее напряжение. — Давайте, рассказывайте, — говорит она и берёт бокал у Иры. Вино кислое, дешёвое, но тепло всё равно разливается по телу, будто пытается убедить: «успокойся, это просто игра». — Короче, — начинает Наташа, придвигаясь ближе, и её серьёзность звучит даже комично, — Шастун уже два дня носит в кармане какой-то кулон. Я видела, как он его покупал. И, типа, все уверены, что это для Иры. Он ей подкинет сегодня ночью, когда тусовка уляжется. — Да ну, — Ира театрально закатывает глаза, но щеки её всё равно вспыхивают предательским румянцем. — Так вот, — продолжает Олеся, — мы решили немного помочь судьбе. Когда он появится, вы все — все — случайно испаритесь. Чтобы остались только они. — Ага, — вставляет Заяц, неуверенно поднимая руку, словно в школе. — Я, если что, тоже испарюсь. Все смеются. Даже Света. На секунду напряжение рассеивается, становится почти уютно. И именно в этот момент в дверь кто-то глухо стучит. Раз. Второй. Будто не кулаком — а чем-то тяжёлым и металлическим. Смех мгновенно рвётся, и все замирают, как куклы, у которых выдернули батарейки. — Кто там? — выкрикивает Оля, и голос у неё дрожит, предательски ломаясь. Ответа нет. Только снова — три глухих удара. И вдруг снизу, через музыку, прорывается чей-то крик. Света вскакивает. Колени подгибаются, но она упирается, будто сама себе запрещает дрожать. — Это что за херня? — выдыхает она, и голос звучит чужим. Олеся вскидывается, карты рассыпаются по полу, свеча чуть не опрокидывается, заливая воском простыню. — Пошли вниз, — решает Заяц, но сам остаётся сидеть, словно приклеенный к матрасу. И тогда Света первая тянет ручку двери. На лестнице уже гремят шаги, звучит ругань, а музыка будто специально становится громче, как занавес, закрывающий сцену. Она ещё не знает — но именно сейчас её серебряное платье, блёстки и ослепительные улыбки становятся частью той «Башни» и «Луны», что выпали в картах. ••• Эмир сидел за баром, пустая бутылка уже перекатилась под стойку, как ненужный свидетель его бессилия, а в руках он вертел жалкий пластиковый стакан, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности. Голова гудела, как перегруженный трансформатор, мысли сплетались в тугой ком, но одно просачивалось сквозь мутную вату: всё вокруг бесило, всё раздражало до дрожи в зубах. Снаружи жизни — смех, визги, всплески в бассейне, кто-то липнет с обнимашками, кто-то орёт пьяным голосом в микрофон, срывая песню в колонках. Весь этот хаос напоминал маскарад — чужая радость, чужое счастье, выставленное на показ, словно насмешка над его внутренней черной ямой. Они пьют, смеются, целуются, а он будто сидит на дне колодца и смотрит, как сверху пляшут силуэты. — Э-э, — сквозь этот гул пробивается знакомый тон. Над ним снова нависает Рустам, кривоватая ухмылка, жвачка мелькает между зубами. — Ты чё такой кислый? Я щас трек включу, чисто под тебя, понял? Эмир даже не удостаивает ответом. Только лениво машет рукой, будто отгоняет назойливую муху. И именно в этот момент что-то ломает привычный ритм. Сквозь музыку, визги и смех раздаётся глухой удар — будто кто-то снаружи швырнул камень в стену дома или двери с грохотом захлопнули. Резкий, неправильный звук. И сразу — тишина. Музыка осекается. Толпа оборачивается к диджею, кто-то раздражённо кричит: «Эй, чё за фигня?!». Шастун за диджейской стойкой, сам не понимая, что происходит, пытается шутками и улыбками удержать атмосферу, подбросить оптимизма подросткам. Но Эмир чувствует иначе. Внутри всё сжимается, как зверь в капкане. Это не случайность. Не ошибка техники. Он поворачивается — и натыкается на взгляд Щербакова. Тот стоит в проёме кухни, и уже не выглядит пьяным. Взгляд стеклянный, но трезвый в своей хищности, блеск глаз — как у пса, готового вцепиться в горло. Смотрит прямо на него, ни на кого больше. — Кашоков, — громко, перекрывая остатки гулкой музыки, произносит он. — Поговорим. Сейчас. Толпа размыкается, как море под палкой пророка, заранее предчувствуя кровь. Сотня глаз жадно вцепляется в них двоих. — Да иди ты нахер, — бросает Эмир, даже не двигаясь с места. Щербаков идёт к нему, шаги медленные, но в каждом — намерение. Злость в лице, но под ней знакомое мерзкое ликование, которое Эмир помнил с детства. Лёха всегда наслаждался унижением других, особенно когда зрители были рядом. — Чё, думаешь, раз со Светкой ходишь, то тебе всё можно? — он шипит, наклоняясь так близко, что их дыхания сталкиваются. — Думаешь, я не знаю? — Знаешь что? — спокойно, почти слишком спокойно, спрашивает Эмир, хотя сердце у него гремит в груди, как колонка на максимуме. — Что ты — трус. Кулаки сами тянутся в сжатие. Одно движение — и стакан в руке превратится в оружие, стекло врежется в висок Щербакова. Одно движение. Но что-то удерживает. Может, остатки здравого смысла, хотя какой к чёрту смысл после бутылки водки? — Ты думаешь, я не знаю, кто писал Макарову все эти записочки? — его голос становится ядом, капающим на кожу. — Пидрила, блять. У тебя же всё есть: красивая девка, семья, целый год мог же потерпеть. У нашего умного бы всё точно получилось. Но нет, блядь, нет! Ты похотливое, жалкое уёбище, ты решил, что тебе этого мало! Слова вонзаются в Эмира, разрезают дыхание. Толпа напряглась, подростки таращатся и шушукаются, но никто не вмешивается. Ему будто вынули лёгкие. Он пытается вдохнуть, но воздух не проходит, застревает где-то в горле. Щербаков продолжает, а его голос становится молотом, разбивающим изнутри. — …даже твой дружок всё понимает, смотрит и ржёт, понял? — он скалится, и в этом оскале грязное удовольствие. Эмир не сразу понимает, про кого он. Но нутром чует — речь про Рептилоида. И где-то внутри, на дне ямы, закололось чувство предательства. Толпа отхлынула к стенам. Телефоны подняты, вспышки экрана режут полумрак. «Да ладно… это что, правда?» — шёпот множится эхом. Эмир поднимается, словно сквозь вязкую смолу. Мир качается, но в груди нарастает пустота, готовая взорваться. Он слышит только гул крови и видит перед собой эту хищную ухмылку. — Повтори, — выдыхает он. Голос сиплый, но в нём сталь. — Чё, слабо? — ухмыляется Лёха, ткнув пальцем в его грудь. — Повторю хоть тысячу раз: ты — пидорская сучка, Кашоков. Щёлк. Кулак Эмира срывается с цепи и врезается в скулу Щербакова. Звук удара гулкий, как раскол треснувшего дерева. Лёха отлетает, сбивая стаканы, проливая липкий ликёр на пол. Толпа взрывается визгами, кто-то орёт «Давай!», все смеются, пряча страх. Щербаков поднимается слишком быстро, глаза полны бешенства. Он бросается на Эмира, и они валятся вместе, руша барную стойку. Стекло трещит, водка и кровь брызжут на пол. — Дракааа! — визжит какая-то девчонка, толпа срывается с места: одни кидаются ближе, другие прячутся, третьи снимают. Пальцы Лёхи вцепляются в волосы Эмира, дёргают вниз. Удар в челюсть — перед глазами вспыхивают звёзды. Тело кричит: «Убей его!» — и он отвечает: коленом в живот, локтем в висок. Всё сливается в гул инстинкта. — Хватит! — раздаётся вдруг глухой, но властный голос. Звук толпы срезает, будто ножом. Тишина. В проёме стоит Макаров. Спокойный, вытянутая рука, взгляд холодный, равнодушный, будто чужой. Не злость и не радость — абсолютная пустота. От этого взгляда хочется застыть. — Оставь его, — кивает он на Эмира. — Я сам с ним поговорю. Щербаков брыкается, но его удерживают. Эмира вытаскивают за шкирку, и он встречает взгляд Ильи. Тот улыбается. Но эта улыбка не имеет ничего общего с привычным образом золотого мальчика, звезды футбольного поля. — Пошли, Кашоков, — ровно говорит он. И Эмир понимает: драка со Щербаковым была лишь прелюдией. Настоящее насилие начинается сейчас. В последний момент его взгляд цепляется за голубые, чистые, как небо, глаза. Он думает: лучше бы Лёха воткнул ему нож, чем то, что ждёт дальше. Но перед тем — Света. Толпа расступается, словно чувствуя важность сцены, и девушка выходит вперёд, нервно шагая навстречу к неизбежному. — Что это всё значит? — тихо спрашивает она. Глаза сухие, но голос ломкий, наполненный печальной надеждой, от которой сердце Эмира сжимается. — Нам надо расстаться, — единственное, что он выдавливает из себя. — Так это правда? — её голос почти не слышен. Но этот вечер будто стёр законы физики: слова разносятся так, что их слышат все. — Ты изменяешь мне? Эмир молчит. Только опускает голову. Макаров хватает его, почти закидывает на плечо и тащит. Света, всё ещё не веря в услышанное, уходит прочь. Эмир мечтает, чтобы они больше никогда не встретились. Ни со Светой, ни с Щербаковым. Даже с Макаровым. Но мир, как всегда, жесток. ••• Бутылка водки и стресс напоминали о себе с каждой секундой. Эмир даже не был уверен, что шёл сам: ноги путались, тело шатало, и вполне вероятно, что Илья тащил его так же на руках. Ходьба казалась чем-то далеким, почти чуждым — Кашоков не владел собственным телом. В какой-то момент сознание оборвалось, и он провалился в вязкое небытие. Мир исчез, растворился, и осталась только пустота, которая не имела ни времени, ни боли. Вернуло его обратно что-то рвущееся наружу. Внутри зашевелилась мерзкая, первобытная сила, требующая выхода. Эмир покорно поддался и выплеснул всё прямо на внезапно оказавшийся под ним ковёр. Он согнулся пополам, цепляясь пальцами за ворс, и долго не мог оторваться от рвотных спазмов. Желудок выворачивало наизнанку, в горле жёг противный вкус дешёвой водки и карамелизованного сахара, глаза застилали слёзы. Ковер молча впитывал его бессилие, жалкий свидетель человеческого распада. А сам Эмир сипло хрипел, чувствуя себя пустой оболочкой, обглоданной и выброшенной. — Красота, — хмыкнул Макаров где-то рядом. Голос спокойный, чуть насмешливый, но без тени брезгливости. Эмир с усилием поднял голову. Мир плыл, стены плавились, но он всё равно уловил силуэт: высокий, расслабленный, уверенный в себе, словно всё под контролем. Илья стоял у стены, руки в карманах, и смотрел на него сверху вниз. В его глазах мелькнул не осуждающий огонь, а спокойный укор — и только через миг Кашоков заметил придвинутый тазик, который он даже не увидел. Макар подошёл ближе, легко подхватил его на руки и куда-то потащил. Сила в его руках была ощутимой, но не грубой — он держал так, чтобы Эмир не упал, чтобы сохранить его целостность, несмотря на то, что сам Кашоков уже разваливался изнутри, и кажется снаружи тоже. Они преодолели короткий путь, и Эмир рухнул на стул. Перед ним поставили упаковку салфеток, и Илья куда-то отошёл. Кашоков вытер с лица следы блевоты, и только потом понял, что находится на кухне. Рыжий стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюльке, как будто всё это было самым обыденным делом в мире. — Что… — выдавил Эмир, голос ломался. — Что происходит? Где я? — Это мой дом, — невозмутимо ответил футболист. — Мы тут с ребятами живём: я, Вика, Шаст, ещё пара человек. Нам далеко ездить до города, вот родители все вместе скинулись, арендуем на пару лет. Пару месяцев назад Расул съехал, может, как учеба начнётся, кто-то новый заедет. Ну а пока — можем гостей водить. Как минимум один из нас сегодня точно пассию приведёт, — Илья усмехнулся. — Тебе твоя Света про Иру не рассказывала? — Что? — Эмир едва мог уследить за потоком информации, ощущая, как мозг вязнет в каждом слове. — Да это звучит сомнительно, но блять, мы же только что из дома Нурлана вернулись, тебя вот тот огромный особняк не смутил? — продолжал Илья, хотя вопрос Кашокова был совсем не об этом. — А тут нормально. Все скинулись, дом на окраине, честно, далеко не лучший. Когда кто-то съезжает — сдаём комнаты в аренду, перекрываем расходы. Главное — не нарваться на долбоёбов. Один раз так сдали каким-то наркоманам — они съебались, а нам с Викой неделю весь этаж драить пришлось. Вот суки. Эмир не нашёлся что ответить. Мир и так шатался, а тут ещё — этот поток бытовых деталей, совершенно не вязавшихся с его ожиданиями. И когда перед ним вдруг очутилась тарелка борща, парень окончательно потерял нить происходящего. Он был уверен, что его потащат в подвал, на допрос, в ловушку, где слова будут ломать сильнее ударов. Это гораздо больше характерно людям с репутацией и внешностью Макара. Но вместо этого перед его носом оказалась тарелка с ярко-красной похлёбкой, пахнущей чесноком и жиром. — Почему ты… — с трудом выдавил он, глядя то на борщ, то на рыжего у плиты, который, казалось, не замечал абсурдности ситуации. — …забочусь? — подсказал Макаров и сел напротив, опираясь локтями о стол. — Да всё просто. Ты выглядел так, будто через пять минут откинешься. Не хотелось бы тащить тебя в морг прямо с вечеринки. Он говорил спокойно, даже мягко. Но именно это спокойствие резало по живому сильнее, чем издёвки Щербакова. Эмир отвёл глаза. Ложка дрожала в руке, а борщ пахал по нервам своей до боли домашней теплотой. Желудок скрутило: то ли от голода, то ли от нервов, то ли от того, что дом и еда — всё это казалось издевкой над ним самим. — Я не понимаю, — выдохнул он. — Ты же… всегда смотришь на меня так, будто знаешь что-то. Будто ждёшь, когда я облажаюсь. — Потому что ты всё время лажаешь, — просто сказал Илья. — Но в этом нет ничего необычного, все лажают. Ты милый. Эмир поднял на него мутный взгляд. В груди зашевелилось что-то опасное, тёмное: смесь ярости, вины и странного, почти болезненного влечения. — И ради этого ты притащил меня сюда? Комплиментами разбрасываться? — голос предательски дрогнул. Макаров улыбнулся уголком губ. Эмир не смог понять, что в этой улыбке: насмешка, жалость или что-то совсем иное. Но внутри у него всё дрогнуло. — Нет, Кашоков. Ради того, чтобы мы наконец поговорили. Без толпы, без Щербакова, без твоей девчонки. Только ты и я. — Он поднялся и направился к выходу. — Но сначала поешь, горе-алкоголик. Я не собираюсь говорить с человеком, который может сдохнуть прямо посреди разговора. И он ушёл. Эмир ещё какое-то время смотрел стеклянным взглядом на тарелку борща, словно перед ним был раскалённый уголь. А потом, словно по щелчку, жадно набросился на еду, как зверь, которому внезапно кинули кость. ••• Света бежит. Под каблуками скользит плитка, люди мелькают со всех сторон, но она их не видит. Только смазанные силуэты, будто в замедленной съемке. За то они её видят — и это чувствуется каждой клеточкой кожи, как будто чужие взгляды прожигают спину, оставляют следы. Кто-то смеётся, кто-то кивает, переглядывается, что-то шепчет вслед. Её имя в этих словах не звучит, но Света всё равно уверена, что речь о ней. И хотя до ушей долетает только общий гул, ей чудится ржание — мерзкое, сдавленное, похожее на скулёж. Она рвётся сквозь толпу куда-то вверх, не разбирая дороги. Воздуха не хватает, грудь сдавливает, в висках стучит. Может, если бы она сейчас не была готова вскрыть себе вены зубами, то заметила бы эти ухмылки и блеск глаз, похожих на глаза голодных зверей. Но ей плевать. Она слишком устала. Всё, что остаётся внутри — ненависть. Ебучие люди. Отвратительные существа. Света вылетает на крышу, будто спасаясь из клетки. Ночной воздух хлещет по щекам, холодный, пахнущий мокрым камнем и перегаром из открытых окон. Звуки вечеринки снизу гремят, но наверху они становятся глухим фоном. Она подбегает к краю и падает на колени, ладонями упираясь в шероховатый бетон. Снизу толпа танцует, пьёт, ржёт — и никто не смотрит вверх. И это больнее всего: её исчезновение, её возможное падение не вызовет даже паузы в этом общем весёлом шуме. Света не хочет прыгать. В этом нет смысла. Но мысль всё равно крутится где-то в голове: а вдруг? А вдруг просто шагнуть вперёд — и тишина? Если сделает, исправлять ситуацию уже точно не будет пытаться. — Оно того не стоит. Женский голос звучит за спиной, мягкий и уверенный, без истерики, без надрыва. Света не поднимает головы, слишком устала. Шорох шагов приближается. Невидимая незнакомка топает ближе, и голубоглазая чувствует, как к ней наклоняется чужое тепло. Тёмные кудри щекочут плечо, дыхание касается уха — горячее, живое, слишком близкое. — Я серьёзно, Света, он того не стоит, — голос чуть бархатный, тягучий. Девушка выходит из-за спины и садится рядом. Света остаётся недвижимой: всё, что можно было выжечь эмоциями, уже выжгло её изнутри. — И легче тебе не станет. — Отстань, — глухо выдавливает Света, даже не повернув головы. — Ты всегда светилась, словно солнце. А сейчас потухла. И всё это из-за какого-то парня? — Незнакомка чуть склоняет голову, смотрит прямо в глаза, а её слова режут сильнее, чем любое оскорбление. — Я была о тебе лучшего мнения. Ярость вскипает мгновенно, как будто кто-то подлил масла в огонь. Какое право она имеет? Кто эта девка, чтобы диктовать, что Свете чувствовать? — Тебе какая разница?! — почти выкрик, срывающийся на хрип. Света резко поворачивается к собеседнице, вставая с колен и в этот же момент теряет равновесие. Нога соскальзывает по гладкому бетону, и мир резко проваливается вниз. Её тело летит к пустоте, волосы взмывают вверх, сердце подскакивает к горлу. И в этом коротком миге она успевает почувствовать ветер в ушах и чужие руки на своей талии. Секунда — и вместо пустоты перед глазами оказывается лицо. Нежное, светлое. Чёрные кудри развеваются на ветру, губы тронуты блаженной улыбкой, ни следа макияжа. И, странным образом, в этих руках — спокойствие. Света даже сама себе не признаётся, но впервые за весь вечер ей не страшно. Незнакомка рывком вытаскивает её обратно на крышу, возвращает на твёрдую поверхность и отпускает. — Вика, — произносит она, протягивая руку. Голос уверенный, но лёгкий, будто они знакомы давным-давно. — Света, — заворожённо отвечает блондинка, всё ещё ощущая в боку прикосновение чужих пальцев. — Я знаю, — улыбается Вика. — А, да… — Света неловко убирает руку. Между ними повисает пауза. Дует ночной ветер, рвёт волосы в разные стороны, холод пробирается под кожу. Уже второй час ночи, и вместо того, чтобы греяться четырьмя литрами алкоголя и чужим телом, она стоит в коротком серебряном платье, трясётся, и от этого ещё горьче. Всё пошло по пизде. Или не всё. Потому что вдруг на плечи Светы ложится чёрная кофта. Тепло чужой одежды обволакивает её, словно плед. А Вика остаётся в одной футболке, на один предмет одежды меньше. Света сама не поняла, что обрадовало её сильнее — то, что теперь не так холодно, или то, что именно эта девушка решила согреть её. — Бедная, замёрзла, наверное, — с лёгким сочувствием в голове говорит Вика. — Кофту я тебе дам, но ноги всё равно голые. Я бы и штаны одолжила, но боюсь, парни не так поймут то, что я хожу по вечеринке в трусах. — Она усмехается. — Не хочешь ко мне домой? Я недалеко живу, явно ближе, чем ты. У нас пицца осталась и даже вискаря немного. И не бойся, на каблуках тебе идти не придётся — дам свои кроссы. Всё звучит легко, будто приглашение старой подруги. Но внутри Светы что-то переворачивается. Алкоголь действительно можно добить у Вики. И, может, получится согреться ещё одним способом. ••• Расправившись с супом, Эмир тяжело откинулся на стол, уткнувшись лицом в сложенные руки. Горячее тепло борща ещё держалось в желудке, но поверх этого приходили три неотвязные мысли: спать, блевать и ебаться. Тело шаталось между этими желаниями, как маятник. Вероятность того, что ваш главный секс-символ принесёт (принесёт, блять! На своих ебучих накаченных руках!) к себе домой, уложит за стол и накормит борщом — мала, но никогда не равна нулю. Эмир даже мысленно усмехнулся, потому что видел порно, которое начиналось примерно так же. Только там никого не ебало, что происходило до основного акта. А здесь… здесь всё происходящее почему-то имело вес. Его волновало. Бухой мозг сраного умного воспринимал всё это как подарок судьбы, знак, что пора действовать. Трезвый Эмир уже давно бы сиганул через окно, оставив за спиной Макарова и весь этот борщевой цирк. Всё это — ебаный Рептилоид и его ещё более ебаная водка. Сзади раздались шаги. Эмир дёрнулся, резко вскинул голову и едва не упал со стула. Макаров спокойно прошёл мимо и тихо опустился на стул напротив. Его присутствие сразу заполнило кухню: высокий силуэт, широкие плечи, рыжие волосы, поймавшие свет лампы. — Поел? — мягко спросил он. Эмир промолчал, только сжал зубы. — Ну, Сань, если ты будешь молчать, мы не продвинемся никак, — тем же ровным голосом продолжил Илья. — Зачем мне говорить? — резко бросил Кашоков. — Чего-то добиваешься? Признания в том, чего я не делал? Ну удачи, блять. Сразу же захотелось стукнуть себя по лбу. Ебаное пьяное животное. Ему в таком темпе дадут только по ебалу, а хотелось бы совсем другого. — Хватит, молю. Эми, я пытаюсь. Правда пытаюсь. Можешь хоть немного мне помогать? — устало сказал рыжий, протянув руку по столу, будто хотел дотянуться до него но в моменте остановился. Эми… Кличка отозвалась где-то внутри, неожиданно мягко и болезненно. Никто и никогда не называл его так. В этом звуке была странная забота, которой он не доверял. Ему хотелось усмехнуться, огрызнуться, сказать «заткнись», но язык будто прирос к нёбу. Не может же это быть искренним? Он повёл себя, как жалкое существо, как мусор, вываленный в чужую жизнь. И вместо презрения получил — что? Заботу? Нежность? Нет, наверняка за этим скрывается расчёт, желание заманить, чтобы потом добить. Эмир слишком привык к ударам, чтобы поверить в иное. Но всё равно… перед ним сидел его главный любовный интерес последних лет, отрицать это было глупо, И как бы он ни твердил себе, что «это не повод бросаться на него при первой же возможности», мозг сквозь пьяную дымку подсказывал обратное. (Пиздёж, ебаный пиздёж. Была бы тут кровать — Эмир нырнул бы в неё резво, как горный ослик.) — Если вдруг тебя трогают слова Щербакова, то забей хуй. Этот латентный уёбан только и может, что доёбываться до тех, кто ненамеренно задевает его внутренние триггеры, — продолжал рассуждать Илья. — Чё ты несёшь? — ошарашенно спросил Эмир. Мысли расползались, нить терялась. — Ты пьяный или тупой? — в голосе Макара прозвучало искреннее недоумение. — Его ориентация так же очевидна, как и твоя. — Что ты несёшь?! — резко, агрессивнее, чем собирался, выкрикнул Эмир. — Эмир, хватит. — Не понимаю, о чём ты говоришь, — упрямо продолжал он, будто отмахивался. — Сам же сказал, что Щербаков латентный. Поэтому и доебался. Чё ты, блять, несёшь? — Эмир… — начал Илья, но его перебили. — Вы бы, блять, заебали! Что ты, что Лёха! Несёте какую-то хуйню, сами придумали, сами поверили! — всё громче спорил Эмир, чувствуя, что срывается. — Ты тоже мне нравишься, Эмир. Пожалуйста, хватит, — выдохнул Илья почти молитвенно. — Хватит? — задыхаясь, переспросил Кашоков. — Да уж нет! Вы, блять, исхуярили мне весь вечер и те… стоп, что? Слова зависли в воздухе, ударили в висок. Пьяный мозг заклинило. Не то чтобы он и до этого работал нормально, но сейчас… сейчас всё пошло по пизде. Зачем он вообще начал оправдываться? Всем и так ясно, что натворил именно он. Даже на трезвую голову он творил хуйню, а теперь — и подавно. — Я видел, что ты въебал бутылку водки, — устало произнёс Илья, чуть нахмурившись. — Я не собираюсь что-то решать с тобой прямо сейчас. На утро ты, скорее всего, даже не вспомнишь. Но я должен был сказать. Хотя бы сейчас. В любом случае, тебя надо уложить спать. Рыжий поднялся, собираясь уйти. Но Эмир вдруг рванулся, обеими руками цепко схватил его за руку, словно утопающий за спасательный круг. — НЕТ! — крик сорвался с его губ. — Неет! Не оставляй меня один на один со всем этим. Не оставляй меня ни с чем! Он готов был умолять. Поцелуй, засоси, выеби. Сделай хоть что-то, лишь бы утром это не оказалось просто счастливым сном. Лишь бы не снова пустота. Нет, нет, нет, пожалуйста. Маленькая, жалкая надежда дрожала внутри и била прямо под дых. — Эми, я не собираюсь ничего делать с тобой. Ты пьян. Это аморально, — твёрдо сказал Илья, глядя прямо в глаза. А он бы хотел. О, он бы пиздец как хотел. Но ещё сильнее хотел сохранить Эмира живым, целым, в безопасности. Это было важнее. Но тонкие белые пальцы, сжимающие его руку, не отпускали. Хватка была мёртвая, до безумия отчаянная. — Эмир, пошли спать, — мягче сказал Илья. — Я постелил тебе на кровати. — Я хочу с тобой, — жалобно выдохнул Эмир. — Я повторюсь. Я не планирую ничего делать с тобой в таком состоянии. — И не надо, — почти плача, прошептал он. — Просто будь рядом. Пожалуйста. Макар замер. Смотрел на него долго, слишком долго. Вряд ли всё это стоило того… или стоило? Может, именно в этом и был смысл. А может, он просто устал бороться с собой. — Хорошо. Если тебе это поможет заснуть, — тихо сказал он наконец. И резко, почти грубо, перехватил его руку, поднимая. Рыжий потащил парня наверх, не дав времени ни на сомнения, ни на протесты. ••• Девушки шли недолго, как и обещала Вика. Но в темноте каждый шаг казался длиннее, чем есть на самом деле. Воздух был густой, почти вязкий, наполненный запахом сырой земли и мокрой листвы. Где-то вдали потрескивали фонари, но чем глубже они уходили, тем реже попадались остатки света. Поэтому Вика без лишних слов протянула руку и крепко, но мягко повела Свету за собой. По дороге, там, где еще встречались редкие магазинчики, кудрявая вдруг свернула в небольшой киоск с облупившейся вывеской. За стеклом — дешёвые сигареты, шоколадки и вечно тёплое бухло. Она купила спутнице бутылку шампанского — недорогого, сладковатого, такого, что пьют только подростки и студенты. Света, не колеблясь, приняла подарок. Газированная жидкость приятно защекотала язык, в животе стало теплее, а голова закружилась чуть сильнее. Она быстро справилась с бутылкой, а потом, не особо задумываясь, выкинула её куда-то в сторону. Бутылка со звоном ударилась о бордюр, перекатилась и исчезла в темноте, Света не понимала, что с ней. Последний раз она чувствовала что-то похожее разве что никогда. Может быть, когда впервые увидела Тимоти Шаламе на экране? Тогда тоже сжало грудь, дыхание сбилось, и в голове только одна мысль: блядские кудри, ахуенные такие. И вот снова — тот же самый ком в горле и сладкий жар под рёбрами. Из влажных грёз и фантазий её выдернул голос. — Так значит все те любовные послания оставлял твой парень? — Вика сказала это холодно, но в этой холодности было что-то странное: мягкость, внимание, как будто ледяная вода стекает по коже и будоражит. Блять, да у неё голос охуенный. — Похоже, — поморщилась Света, как будто сама себе призналась в чём-то лишнем. — Ого. Если честно, мы все думали, что это ты, — в голосе Вики мелькнуло лёгкое удивление. — Да уж конечно, — чуть грубее, чем хотела, ответила блондинка. — Ещё что вы думали? Кудрявая словно поняла, что сболтнула лишнего. Они брели дальше в темноте, и Вика теперь старательно придерживала ветки, чтобы те не царапнули лицо её спутницы. В мелких движениях, в этой заботливой внимательности было что-то трогающее до глубины. — Да ладно, не злись, — тихо добавила Вика. Кажется, она даже не подозревала, что если попросит — Света сделает для неё абсолютно всё. — Эмир мудак, поверь мне. Он того не стоит. — А Макар же твой парень, кстати, — она вдруг вспомнила разговоры девочек на переменах, и тут же спохватилась. — Блин, прости… тебе, наверное, так неприятно. Голубые глаза до сих пор не могли привыкнуть к темноте. Мир будто состоял из расплывчатых теней, но даже этих размытых контуров хватало, чтобы взгляд цеплялся за Вику с жадностью. Каждый шаг, каждый поворот головы — и зрачки Светы расширялись, словно хотели вобрать в себя всю её фигуру. — Во-первых, за что ты извиняешься? Это ведь не твоя вина, — донёсся наконец голос откуда-то впереди. — А во-вторых, он не был моим парнем ровным счётом никогда. — Как это? — искренне удивилась Света. — Ну… квирам в СНГ сложно. Видела же сама, что с Эмиром сделали. И ведь там даже доказательств не было, — Вика говорила буднично, будто рассказывала про погоду, и от этого внутри становилось ещё тяжелее. — Теперь-то всем понятно, что это он. Но тогда… ладно. Родители нас любят, поэтому в чём-то было легче. Да и я люблю Илюху. Это вы всё опошляете. Мы просто начали вам подыгрывать. Блондинка промолчала. В голове роились сотни мыслей, но ни одна не складывалась в чёткий вывод. Всё смешивалось, перекручивалось, превращалось в шум. И всё же что-то в животе Светы приятно ворочалось, будто теплая вода внутри закипала. Мозг отказывался воспринимать этот сигнал правильно, а сердце уже давно выбивало собственный ритм — явно не здоровый. ••• Мокрый, после душа, Эмир лежал на кровати, свернувшись в позу эмбриона, пытаясь согреться под тяжелым одеялом. Тело дрожало, будто внутри него жили сотни крошечных иголочек, и каждая колола изнутри. На нём висела огромная макаровская футболка с каким-то глупым, выцветшим принтом — слишком широкая, будто он спрятался в палатке. Ткань была мягкой, чуть выстираной до полупрозрачности, и пахла чужим теплом, чуть терпким одеколоном и ещё чем-то чисто ильиным. Эмир отчаянно утыкался носом в ворот, жадно вдыхал, будто пытался утонуть в этом запахе и раствориться в нём без остатка. Хозяин футболки стоял рядом, напротив кровати, и натягивал на себя что-то из своих домашних вещей. Свет падал сбоку, и в этой полутьме движения казались неторопливыми, почти интимными. Всё происходящее было невыносимо. Эмир точно не переживёт этот вечер. Его ломало пополам от собственных чувств. Это не могло быть реальностью: сон, галлюцинации, ад, рай — он уже не понимал. В голове пульсировала только одна мысль: это пиздец. Настоящий, всепоглощающий, такой, из которого нет выхода. Телефон на тумбочке зазвонил, пронзительно разрезав тишину. Звук оказался таким резким, что шатен вздрогнул, судорожно дернувшись. Его взгляд, полный раздражения и усталости, пронзил командира футбольной команды, направляющегося к телефону. — Алло, — коротко сказал Илья, прижимая трубку к уху. — Бля, Вик, ты издеваешься? Они же друг друга съедят… Нет… Фу, Господи, нет, конечно! Хватит! Вик, они пьяные, побойся бога, блять!… Ты— блядь! Ты не забыла, что у нас есть ещё один пиздюк?… Ага, если кому-то и перепадёт, то это ему. Всё, не делай мне мозги. Приводи свою куколку. Только я хуй знаю, чё они завтра будут делать, ну да ладно. Голос Макара звучал ровно, но с той особой интонацией, когда злость перемешивается с усталостью и смирением. Он говорил почти на автомате, будто отрабатывал привычный диалог. Эмир в это время пытался — честно пытался — понять смысл разговора, но его голова предательски скользила в пустоту. Мысли текли медленно и вязко, сливались в одну грязную бензиновую лужу. Слова теряли очертания. Он не мог вспомнить, кто такая Вика, кто тут «пиздюк», и уж тем более — кто в этой картине блядь, а кто Господь. Из мучительного круговорота его выдернули горячие объятия. Внезапные, крепкие. Две огромные, мускулистые руки сомкнулись вокруг его бледного тела, сжали, но так осторожно, что он почувствовал себя не пленником, а чем-то бесценным, хрупким. Эмир замер, только дыхание сбилось, сердце гулко бухнуло о рёбра. — Конец августа. Ты почему трясёшься? Настолько мерзляк? — тихо, почти нежно спросил Илья, горячим дыханием касаясь его затылка. Слова вибрировали где-то у кожи, согревали больше, чем одеяло. Эмир только что-то невнятно вымолвил, будто застрявший звук, без слов, как животное, которому не хватает голоса. У него не получалось ответить, и в то же время отвечать было нечем. Сегодня он точно не уснёт. Даже если закроет глаза, внутри будет гореть и трясти, и эта ночь останется с ним навсегда. ••• Девушки наконец-то добрели до какого-то дома. Улица уже почти полностью вымерла — редкие окна светились жёлтым, ветер таскал по асфальту пустые бутылки и фантики. Шаги гулко отдавались по лестнице, когда Вика помогала Свете, чуть пошатывающейся то ли из-за выпитого шампанского, то ли из-за того, что чужая обувь совсем не подходила. Рука в руке, плечо к плечу — и этот контакт казался блондинке сильнее и теплее алкоголя. Вика, привычно провернув ключ, втянула её в подъезд и через пару дверей усадила на стул в кухне. Света опустилась, будто её посадили силой, а не заботой: ноги налились тяжестью, тело требовало покоя, а мозг — продолжения. Кудрявая подошла к холодильнику и, приоткрыв дверцу, осветила полку мягким светом лампы. — Ты не голодная? — спросила она, заглядывая внутрь. — Я, кажется, обещала тебе пиццу. — Не надо, — отмахнулась Света, хрипловато. — Я и так нажралась сегодня. Лучше скажи, пожалуйста, сколько время? Телефон ещё часа два назад сдох. — Половина четвертого, — ответила Вика, чуть обернувшись через плечо. — Можешь переночевать у меня, конечно. Только спать придётся со мной. В груди Светы вспыхнул огонь. Горячо, резко, неестественно — и всё равно сладко. Она снова не могла объяснить, откуда это чувство, и даже не пыталась. Её ебало другое — то, что слова Вики не оставляли места сомнениям. — Что? — с смесью надежды и недоверия переспросила она, чуть подалась вперёд. — Ну, нас в доме несколько человек живёт, — Вика облокотилась на край стола, — и, мне кажется, что сегодня Шаст приведёт свою девочку. Это пиздюки из класса младше, может, ты общалась с Ирой? В общем, не думаю, что тебе или им будет комфортно, если ты будешь спать на диване. Ну… — она усмехнулась, искоса посмотрев на спутницу, — кто знает, где страсть настигнет. — Аааа… — промямлила блондинка. Что-то было с ней не так. Она смотрела на эти два изумруда — Викины глаза, такие глубокие и живые, что хотелось просто утонуть в них, не возвращаясь. На эти кудри, упругие, блестящие в тусклом свете кухни. На изгибы лица, линии плеч, плавные и соблазнительные даже в самой бытовой позе. Это было неправильно. Это было слишком быстро. Ведь не может же быть, что девушка, которую Света знает всего пару часов, стоит для неё на одном уровне с Тимоти Шаламе. Но организм не спорил. В животе что-то приятно ворочалось, а мозг тщетно пытался записать это на счёт адреналина и шампанского. — Что-то не так? — наконец спросила Вика, заметив этот пристальный взгляд. Она поставила перед Светой стакан воды, но та даже не повела рукой. — Нет, я… — блондинка замолчала, потом вдруг выпалила: — Хочешь стих? Лицо Вики вытянулось в лёгком удивлении, а потом растянулось в улыбке. — Мне кажется, ты начала плыть. Пора спатки, Света, — мягко сказала она, поднимаясь. Но та не отступила. Голос стал напевным, будто музыка сама прорвалась через губы: — Мне полюбить Вас не довелось, А может быть — и не доведётся… Стихи разливались по кухне, как волна, резали воздух, резали саму Свету — и в то же время обнажали её душу. С каждым словом она смотрела прямо в зелёные глаза напротив, словно читала не классика, а своё собственное признание. Когда она закончила, в комнате повисла густая тишина. — Это Цветаева? — тихо уточнила Вика, наклоняясь ближе. — Я думаю, ты та, кому я буду посвящать её стихи, — с улыбкой сказала Света, поднимаясь. Даже без каблуков она была выше. — А я думаю, что ты пьяная, — вздохнула Вика, качнув головой. — Мы два часа знакомы, милая. Успокойся. — Мне этого хватило, — прошептала Света. И наклонилась, нежно, несмело, коснувшись губ Вики. Её пьяный мозг не знал, на что рассчитывать, но вместо холодного отказа встретил мягкое тепло. Кудрявая не отстранилась. Она ответила. Поцелуй вышел удивительно нежным, неторопливым — словно они обе учились, нащупывали, пробовали. На губах чувствовалась вишнёвая помада, чуть сладкая, с оттенком горечи шампанского. Мир качнулся, но не упал. Когда они оторвались друг от друга, на устах Светы играла победная улыбка, но Вика вовсе не выглядела проигравшей. — Довольна? — спросила она, склонив голову. — А теперь — спать. Пьяная дура. Света хихикнула. И правда пьяная. И правда дура. Но довольная. Вика проводила её в комнату, держа под руку. Заставила хоть как-то переодеться, но загнать в душ уже не успела: блондинка провалилась в сон, едва коснувшись подушки. Тяжело вздохнув, кудрявая поставила чужой айфон на зарядку и легла рядом, осторожно, будто боялась разбудить. Последней мыслью было: утром надо рассказать Илье. Пусть учится. ••• Утро выходит отвратительным, мерзким, липким — таким, когда воздух будто пахнет перегаром и выдохшимися снами. Голова у Эмира гудела, желудок скручивало так, словно внутри поселился мелкий демон с железным ковшом. Его рвало ещё пару раз, пока Илья нежился в постели, лениво развалившись на подушках, как будто ночь для него прошла спокойно и приятно. Кашоков с трудом находит свои штаны — или по крайней мере очень надеется, что они его. Дрожащими руками натягивает их, оставаясь в той же огромной макаровской футболке с придурковатым принтом, что пахнет чужим телом и потом, но всё равно греет сильнее, чем любая его вещь. Он даже не думает умываться: лицо липкое, губы сохнут, но сил нет ни на что. Парень тяжело сползает по лестнице вниз, словно по чужой кишке, и выходит прямо на кухню. Там его ждёт не менее неприятный сюрприз: до боли знакомая блондинистая голова. — Какого хуя? — сипло выдавливает он, глядя прямо в злые, ледяные синие глаза. — Иди нахуй, — буркает Света, вжимаясь носом в кружку с чёрным кофе. — Опа, Эмир, — весело протягивает незнакомая кудрявая девушка с туркой в руках. От неё тянет ароматом свежесваренного кофе и жареных яиц. — Как себя чувствуешь? Ты вчера прям конкретно нахуярился. После этих слов взгляд Светы становится ещё более ненавистническим, словно готовым разрезать воздух на куски. Эмир решает не ебать себе мозги загадками из разряда «что здесь произошло» и просто садится за стол, не выёбываясь. Тем более, если его заботливо ждёт завтрак, приготовленный этой самой незнакомкой. Так они втроём и сидят: незнакомка с живыми глазами и Света о чём-то тихо разговаривают, а Эмир молчит, жуя, как будто застрявший между мирами. Его это даже устраивает — слова сейчас бы всё только испортили. Яичница заканчивается быстро. Парень привычным движением моет за собой тарелку и почти сбегает из кухни, чувствуя, как чужие глаза впиваются в затылок. Убить взглядом пока ни у кого не получалось, но Эмиру кажется, что у Светы сегодня вполне может. На выходе из кухни он врезается в ещё одну незнакомую девушку. Та едва не роняет что-то из рук. — Ой, — выдыхает она, глаза округляются. — Что там, Ир? — с другого этажа доносится звонкий голос. — Ничего! — поспешно отвечает девушка и скользит мимо него на кухню. Эмир даже не пытается разбираться, кто все эти люди. Сил нет. Он идёт дальше в зал и натыкается там уже на знакомую фигуру — рыжая гора мышц. — Доброе утро? — с непонятной интонацией бросает Макар, и в его голосе сквозит то ли ирония, то ли забота. — Доброе, — отвечает шатен, прищуриваясь. — Илюх, что здесь вообще происходит? — Не помнишь, что вчера было, да? — понимающим тоном кивает Макар. — Не, я всё помню, — задумчиво морщит лоб Эмир. — Но вчера, по-моему, моя бывшая не ночевала со мной в одном доме. — Он чуть замолкает и вдруг добавляет: — Ты, кстати, почему меня вчера не поцеловал? — А ты бы хотел? — рыжий приподнимает бровь. — Я ведь всё сказал вчера. — Пьяные многое говорят, — вздыхает Илья, глядя почти мягко. — Прости… Может, дашь мне ещё один шанс? Сегодня? Завтра? В парк или кино? — Сегодня я хочу только спать, обниматься и блевать, — устало признаётся Эмир, опуская плечи. — Ну тогда велком ту май бед, — с широкой улыбкой отвечает рыжий, легко чмокнув парня в лоб, и уходит наверх. Кашоков, к собственному удивлению, лыбится так широко, как, кажется, не лыбился никогда. И, подобно преданной собаке, торопится следом за рыжим, будто все ответы и все силы — только там, наверху.