Маленькие радости

      Не то чтобы Ки Хун на самом деле жаловался. Разве что немного.       Потому что, в общем-то, грешить было не на что. Каждый завтрак, обед и ужин ему приносили самую полезную, сбалансированную и полезную пищу (и можно было даже закрыть глаза на то, что половина блюд в его тарелках была перемолота в пюре).       Его простыни меняли каждые пять дней, выстиранные без всяких ароматических кондиционеров (чтобы не раздражать и без того расшатанные рецепторы).       Каждый день ему передавали фрукты, цветы и милые глупые открытки с безыскусным содержанием в виде множества сердец и подписей «люблю тебя» (и Ки Хун одновременно и стыдился, и умилялся, как будто от его почти пятого десятка куда-то резко выбросили тридцать лет).       Короче, Ин Хо озаботился каждой мелочью. Все в лучшем виде, неприлично и со свойственной ему напускной расслабленностью. Просто лучшая клиника столицы. Стационар с круглосуточным наблюдением. Вежливый и, само собой, подкупленный по всей вертикали персонал.       Даже матрасы здесь были какими-то волшебными, словно Ки Хун спал на облаке. Время от времени это вызывало горькую усмешку — сразу вспоминались дни, когда у него вот-вот должна была родиться Ка Ён и то, какой жёсткой была койка в обыкновенном перинатальном центре бедного квартала. Какими грубыми были акушеры, пока он, на минуточку, страдал от самой немыслимой боли за всю жизнь. Н-да. С его теперешним здоровьем и возрастом он бы не справился с подобным отношением.       И, в общем, сейчас всё было превосходно.       Можно было даже не обращать внимания на периоды болей и раздражавших ложных схваток, которые взяли за привычку преследовать его каждые два дня. Или нежные увещевания медсестёр — эти коварные леди всегда так невинно убеждали, что не сделают ему больно, перед тем как уколоть этими надоедливыми иголками, чтобы ввести какие-то там необходимые микроэлементы, которых в таком деликатном возрасте недостаточно вырабатывал организм…              Но Ки Хуну было одиноко. Несмотря на идеальные условия, часы посещения оставались неподкупаемой константой. Ин Хо виделся с ним три раза в неделю, по будням: два раза навещая с детьми, и один раз, когда нанимал няню, без них.       Два несправедливо коротких часа, за которые Ки Хун только и успевал, что расцеловать своих маленьких сыновей и свою вторую половинку. А потом они уезжали, а он оставался в больнице, потому что: «учитывая, сколько вам лет, придётся провести остаток беременности под надзором врачей, господин» — как сказал убийственным тоном андролог.       Ха. Под надзором. Как будто он собирался куда-нибудь сбежать! Хотя, если по правде, инсценировать побег из этого удушающего заботой места и воссоединиться с семьей было бы очень заманчивой перспективой — но вряд ли б Ин Хо встал на его сторону, скорее уж, сразу бы потащил назад.       Так что Ки Хун оставался, и дни текли, сонные и размытые, с яркими вкраплениями вечеров, когда его обнимали родные теплые руки, и Ин Хо шептал о том, что скоро заберёт его домой. Да, скоро. Как только этот маленький негодник наконец соизволит выйти! Увы, Ки Хуну ничего больше не оставалось, кроме как набраться терпения.       И сегодняшний день не был исключением: он ушёл на привычные процедуры, периодическое обнюхивание свежих цветов, скроллинг картинок со смешными животными и чтение блогов ожидающих омег — в последнее время приложение браузера то и дело подкидывало нативную рекламу этих пропитанных волнениями сообществ (которая начала вылезать, как только они с Ин Хо решились отовариться детскими вещами по интернету).       И он уже успел поужинать и сходить в душ, в очередной раз чуть не поскользнувшись и сетуя на то, какой предательски неудобной была глупая кабинка с водой (и это в клинике премиум класса!). Хотя и с предусмотренной кнопкой вызова помощи — но Ки Хун тотчас бы сгорел со стыда, если б даже подумал нажать её; он жутко устал и изнывал по тем моментам, когда Ин Хо всюду носил его дома на руках.       О, Ин Хо… Его прекрасный, милый, заботливый (пусть и нередко пугающий в своей заботе) муж. Ки Хун больше не мог ни на что отвлекаться, мысли крутились, подогреваемые перепадами настроения. Он вновь тосковал. Вымотанный, буквально сжатый в семи квадратах стерильной бежевой палаты.       Поэтому, когда его телефон начинает вибрировать, плавно съезжая к краю тумбы, Ки Хун подлетает к нему с немыслимой для его положения скоростью. Ощущая, как кружится голова, пару секунд он заново обретает равновесие. Цепляется за край больничной кровати, усаживаясь, смахивает на зелёную — и тут же расплывается в широкой, на грани слёз улыбке.       Боже… Он так по ним скучал.       — Аппа! — их старший сын — шестилетний, уже вполне смышлёный и серьезный парень — занимает собой почти весь экран, энергично размахивая руками.       — Оо-о, моя сладкая бусинка! — Ки Хун чуть не подскакивает и мгновенно жалеет о столь бурной реакции: движение отдается резью в ноющей пояснице. Пытаясь скрыть болезненное выражение, он подносит телефон чуть ближе к носу и посылает в него воздушные поцелуи: — Ты закончил тот рисунок, о котором вчера рассказывал, любовь моя?       Мальчик кивает, сиюминутно испаряясь (по всей видимости, чтобы найти и продемонстрировать работу). В кадр попадает их младший — стеснительный малыш с пугливым взглядом; а затем, слегка подпрыгивая, камера выхватывает лицо его мужа. Даже измождённое, оно по-прежнему неописуемо красивое, и от затапливающей сердце нежности Ки Хун еле сдерживается, чтоб не расплакаться навзрыд.       — А вот и мой крошечный любимый дамплинг! — всхлипывая, приветствует он малыша, который тянет к нему пухлые маленькие кулачки. Тот сразу гудит, счастливо пуская слюни, завидев его.       Ин Хо улыбается мягкой, бесконечно вымотанной улыбкой.       — Привет, детка, — и произносит с тихой нежностью. Рука уже заученным движением поправляет «дамплинга», чтоб тот не съезжал с коленей.       — Привет, — Ки Хун тоже улыбается, касаясь экрана кончиками пальцев. И, вспомнив, что вообще-то обижен, резко надувается: — Почему ты так поздно позвонил?!       Ин Хо чуть встряхивает головой, словно его клонило в сон, и внутри у Ки Хуна сжимается. Он тут же стыдится своего наигранного тона, но Ин Хо виновато моргает, глядя на него чуть смазанным от плохого качества связи взглядом.       — Прости… На работе аврал. Только недавно отпустил няню и искупал их, — он делает паузу, прижимаясь губами к круглой щеке ребёнка. — А ещё он никак не мог угомониться. Стребовал с меня два печенья, прежде чем согласился залезть в воду — настоящий криминальный авторитет.       Ки Хун не может сдержаться и смеётся. В парадигме мира до сих пор никак не укладывался нынешний вид его мужа: он так привык видеть Ин Хо собранным и серьёзным, запаянным в квадратные выглаженные костюмы, сама идеальность во плоти. Теперь же Ин Хо почти в каждом видеозвонке был каким-то щемяще рассеянным и домашним. С торчащими волосами без следа укладки. С крупными пятнами, о происхождении которых Ки Хун думает с лукавым весельем, растянутых на штанах и футболках. С запечатлённой в каждой морщинке и прямой чёрточке его лица родительской усталостью.       Ну-ну. Пусть в полной мере осознаёт, каково было Ки Хуну, когда тот целыми днями пропадал на работе. Если подумать, Ки Хуну его почти не жаль.       — Ты сам виноват, что сговорился с этими шарлатанами, и согласился запереть меня здесь! — категорично напоминает Ки Хун, даже не потрудившись спрятать ухмылку. А потом добавляет, вполголоса: — Чёрт, ты вообще спишь?       Ин Хо качает головой, и по его виду невозможно понять, означает ли это «да», «нет» или «не знаю».       — Я и не жалуюсь, — Ин Хо отвечает в тон. И они смотрят друг на друга через экраны долгими, практически осязаемыми взглядами.       Малыш булькает, неразборчиво говоря отдельные слоги, складывающиеся в нечто похожее на «аппа».       — Аппа скоро вернется, котёнок, — Ки Хун бормочет, снова всхлипывая. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться там, рядом… Обнять своих драгоценных детей и почувствовать успокаивающий, окутывающий всё естество аромат Ин Хо.       Мечтая об этом, Ки Хун нежно потирает свой живот. Улыбается, когда его старший сын снова показывается и гордо машет рисунком с четырьмя кляксами (отдалённо смахивающими на их семью); кивает на обещание добавить пятую, когда Ки Хун принесёт домой нового ребёнка.       Подумать только, ещё одного ребёнка… Их дети были такими непоседливыми — как они вообще собирались справляться с третьим?       Час проходит незаметно, и Ин Хо укладывает их спать.       Ки Хун сам зевает, когда напоследок снова расцеловывает экран телефона и грозится хорошенько затискать их по возвращении, и наставляет слушаться отца.       Потом они остаются наедине. Телефон в его руках уже заметно нагрелся, а за окном стемнело.       — Прости, — вяло повторяет Ин Хо, лежа теперь на подушке и глядя на него одним глазом.       — Больше никаких детей, — ворчливо отвечает Ки Хун, тоже укладываясь и слегка морщась: найти удобный угол для его исстрадавшейся спины, кажется, было попросту невозможно. Ребёнок должен был появиться со дня на день, он нещадно давил на органы и заставлял подниматься каждый час в туалет. Кто бы сказал Ки Хуну, что в его сорок семь он займется тем, что опять будет торчать в родильном отделении?! Многие из его ровесников к этому времени уже обзавелись внуками… Нет, решено! Больше никаких детей.       Теперь они будут заниматься этим только с защитой. Или, лучше, вообще не будут заниматься — в конце концов, в мире было ещё столько других интересных дел! Стоило начать подбирать досуг соответственно своему возрасту. Вязать там, к примеру, крючком, или разбить около дома, на зависть соседям какой-нибудь шикарный пахучий цветник…       — Я не думал, что так получится, — Ин Хо хрипло хмыкает. — Поверь, если б знал, что мы до сих пор способны на это, то даже не прикоснулся бы к тебе без презерватива.       Ки Хун фыркает, отмахиваясь, и выводя ладонью круги на большом животе.       — Ты говорил это и в прошлый раз. И не надо строить такие несчастные глазки!       Ин Хо смеётся, зарываясь лицом в подушку, как будто это помогло бы как-нибудь искупить его вину.       — Я так люблю тебя… — шепчет он, и Ки Хун командует, почти сразу за его словами:       — Завтра твоя задница должна быть здесь ровно в пять. Никаких отговорок.       Ин Хо кивает.       — И ты принесёшь мне шоколад, — Ки Хун замолкает, раздумывая. — О, и те пирожные со сливочным кремом из кофейни на соседней улице! И… И ещё я хочу острой лапши.       — Ки Хун, тебе нельзя острую лапшу.       Ки Хун сводит брови домиком, отыгрывая самое оскорблённое выражение из своего арсенала:       — Какая грубость! Разве можно так разговаривать со старой, бедной беременной омегой?!       Ин Хо взрывается хохотом, переворачиваясь и хлопая себя ладонью по лбу.       — Ты не бедный. И не старый. Ты хитрец, и вообще по тебе театр плачет, — прокашлявшись, Ин Хо добавляет, сталкиваясь с неподдельно осуждающим взглядом: — Я принесу тебе всё, что пожелаешь. Кроме лапши. И даже не пытайся меня уговорить.       Ки Хун кусает губы, но в конечном счёте решает смириться с этим небольшим компромиссом. Ради сливочных пирожных он мог пойти на уступки (и даже, наверное, преступления).       — И, эй, — Ин Хо продолжает, глядя на него с тем самым невыносимым видом, пропитанным каким-то глубинным обожанием — как будто Ки Хун в его глазах был самым драгоценным и прелестным существом на земле. — Я переговорил с доктором. Они выделят специальную палату для партнёрских родов. И я предупредил их, чтобы они сразу связались со мной, когда все начнётся.       Ладонь Ки Хуна на животе застывает.       — Правда?       — Да. Я буду там. С тобой.       — А если в это время ты опять будешь работать? — Ки Хун уточняет, сощурившись.       — Никакой работы. Плевать я на неё хотел.              Ки Хун моргает:       — Обещай мне.       — Обещаю.       И он даже не успевает разглядеть лицо Ин Хо, когда на экране высвечивается предупреждение о полном разряде батареи.       Ругаясь, он неуклюже елозит в кровати, перекатываясь на другой бок и вытягивая руку в попытке нашарить зарядку — чёрт, он никогда б не привык к тому, каким становился круглым под конец. Но он не согласен засыпать, пока этот засранец не перезвонит ему и не пожелает спокойной ночи.       С облегчением Ки Хун наконец находит провод. И, подключая его, вскользь думает о том, каким по-настоящему счастливым человеком он был. Раньше он и вообразить не мог, что однажды его жизнь станет чем-то настолько приятным. После развода с женой и разлуки с дочерью всё потеряло смысл, и из маячивших перспектив самой реализуемой казалась идея наложить на себя руки. А потом появился Ин Хо. Ангел-спаситель, выдернувший его за шкирку из пучины отчаяния и долгов, как будто Ки Хун хоть сколько-то этого заслуживал. Он даже помог ему наладить связь с Ка Ён и доказать суду, что Ки Хун имел полное право с ней видеться.       О, Ин Хо. Его половина души и сердца. Его бесконечная опора и любовь. Берег после нескончаемых штормов, у которого Ки Хун прочно и надёжно обосновался.       Как пела Шэрон Робинсон, когда они медленно кружились в свадебном танце — его приют под синевой небес. И как пел он сам, уже себе под нос, покачивая их первого ребёнка: «В раю сегодня дождливо, и земля обязательно содрогнётся.»       «Но когда я с тобой, мне больше не нужно доказательств.»       И Ин Хо тогда невесомо целовал его, обнимая со спины, потираясь щекой о его шею там, где укромно цвела его метка. И Ки Хуну не нужно было доказательств.       Только, быть может, ещё одно, совсем маленькое — как дань капризной натуре Ки Хуна, с которой Ин Хо до сих пор необъяснимым образом мирился.       Он сразу берёт трубку, едва телефон загорается, довольный, что Ин Хо всё это время сам дозванивался до него:       — Скажи, что любишь меня, ещё раз.       — Я люблю тебя, — Ин Хо вздыхает. И в его голосе — как всегда — действительно слышится одна бесконечная любовь.