«ты самое дорогое, что у меня было»

На этот раз не было ни небрежности, ни затуманенного алкоголем разума. Была только пронзительная, леденящая боль и осознание. Джекс упал на колени рядом с неподвижным телом. Кофта, которую он сжимал в руке, пахла Помни – её легким, сладким ароматом, который всегда был рядом, но который он никогда по-настоящему не замечал, не ценил. А теперь это было единственным, что осталось. «Пом-Пом…» — прошептал он, и это имя, которое он сам ей дал, прозвучало как нечто невероятно ценное и непоправимо утраченное. Джекс впервые назвал её так вслух, не в шутку, а с той нежностью, которую он всегда прятал, даже от себя. Слезы текли рекой, заливая его лицо, падая на пол и смешиваясь с кровью, но ему было все равно. Он видел не просто тело, он видел её: её яркие, всегда немного тревожные глаза, её неуверенную, но теплую улыбку, её готовность всегда быть рядом. Джекс вспомнил, как она засветилась от счастья, когда он просто положил руку ей на плечо, и как его внутренний голос всегда говорил, что это просто "поддразнивание", "дружба", "ничего серьезного". Как он отталкивал её, чтобы не признавать, насколько ему важна её реакция, её присутствие. Фраза "i don't care" на кофте обожгла его. Обожгла чувства. Джекс осознал, что его небрежность, его демонстративное равнодушие, его вечное избегание серьезности стало тем самым орудием, которое её убило. Это он, а не какой-то внешний враг, разрушил её. Джекс вспомнил вчерашний вечер, пьяное забытье, Рагату на коленях, и как он демонстративно ответил Помни «отвали, ты мешаешь». Эти слова теперь звенели в его голове, как заезженная пластинка. Джекс мешал ей жить. Он оттолкнул её в тот момент, когда она была наиболее уязвима. Когда она нуждалась в нём сильнее, чем можно было представить. Дрожащими пальцами он снова поднял записку. Он прочел строки, пропитанные её болью, её последней мыслью о нем. «Я навечно буду гореть любовью к тебе». «А я… я тебя не ценил» — сдавленно выдавил Джекс. — «Я не был готов… к чему? К тому, чтобы признать, что ты для меня не просто подруга? К тому, чтобы не прятаться за дурацкими шутками и безразличием? Что ты нуждалась во мне, а я отстранялся сильнее?» Он вдруг понял, что его "неготовность" к отношениям была лишь трусостью. Трусостью перед глубиной своих собственных чувств, перед уязвимостью, которые он так боялся назвать. Джекс всегда знал, что Помни — особенная. Когда он уделял ей внимание, он сам чувствовал прилив радости, но он списывал это на игру, на "легкое поддразнивание", "какую-то глупую шутку". Это было ложью. Он просто боялся той ответственности и той уязвимости, которую влечет за собой настоящая любовь. Джекс обхватил Помни за плечи, осторожно приподнимая её голову, кладя себе на колени, не обращая внимания на липкую, ещё теплую кровь. «Прости… Прости меня, моя Пом-Пом. Я должен был… сказать. Я должен был быть рядом...» Внезапно раздался стук в дверь. «Помни! Ты тут?» — послышался обеспокоенный голос Зубл. — «Мы волнуемся! Почему ты не отвечаешь?» Джекс вздрогнул. Они. Гэнгл, Зубл, Рагата… Все они. Они были в баре. Он был в баре. И теперь он должен был как-то объяснить этот кошмар. Он аккуратно положил голову Помни обратно на пол. Встал, его ноги были ватными от эмоций, всё в крови. Он не вытер слезы. Открыв дверь, он просто стоял, позволяя Зубл и Гэнгл увидеть себя и то, что позади него. Увидев картину, Зубл вскрикнула и прикрыла рот рукой, Гэнгл замерла. «Это…» — начал Джекс, но слова застряли у него в горле. Он протянул записку. «Это моя вина». Он посмотрел на их потрясенные лица, на кровь на своих руках, на кофту с запахом Помни, которую он снова поднял. Больше ему нечего было сказать. В мире, где он только что потерял самое дорогое, слова "i don't care" навсегда потеряли свой смысл. Ему впервые в жизни было не все равно. И тяжесть этих слов была невыносимой. Джекс медленно отошел от двери, пропуская их, а сам вернулся к Помни, снова опускаясь рядом с ней. Он знал, что его жизнь только что разделилась на "до" и "после". И "после" было вечной пустотой, эхом несказанной любви и горького, запоздалого раскаяния. Он взял её холодную руку, в последний раз сжимая её, и почувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Джекс сидел, прижимая голову Помни к своим коленям, слушая, как рваные, панические вздохи Зубл наполняют комнату, как Гэнгл опускается на пол рядом с ней, и как Рагата, должно быть, спешит сюда. Но эти звуки были издалека, приглушены стеной его собственного горя. Вся его реальность сузилась до ощущения холодной, но все еще ее руки в своей и запаха ее кофты. «Джекс… что… что случилось?» — спросила Зубл, ее голос был тихим, как разбитое стекло. Она читала записку. Он не поднял головы. «она… она всегда думала, что я не забочусь о ней». Он произнес это не как оправдание, а как горькое обвинение самому себе. «а незадолго до случая в баре, я отдалился от неё ещё сильнее. я всегда пренебрегал её чувствами, относясь как к какой-то игрушке...» Молчание повисло в воздухе, густое и тяжелое. Гэнгл тихо всхлипывала. Рагата ворвалась в комнату. Она остановилась на пороге, увидев сцену, и ее тряпичное лицо исказилось в немом ужасе. «Помни…» — прошептала она, прикрывая рот рукой. Затем она посмотрела на Джекса, и в ее глазах, обычно полных заботы, вспыхнула чистая, нефильтрованная ярость. «Ты… ты сделал это!» — прошипела Рагата, ее голос дрожал. — «Ты всегда так обращался с ней! Как с мусором! Ты знал, как ей плохо, но продолжал, продолжал…» «Да,» — впервые ответил Джекс. Он поднял взгляд, его лицо было мокрым от слез, его обычно насмешливые глаза были полны мучительной боли, которая заткнула Рагату. — «Я сделал. Это моя вина. Она была влюблена в меня. И я… я боялся. Я был трусом. Я заслуживаю твоей ненависти, Рагата. И не только ненависти Рагаты, а всех вас» Джекс снова опустил голову, прижимаясь щекой к ее холодной руке. Он не мог вспомнить, когда в последний раз плакал. Может быть, никогда. Но теперь слезы текли непрерывным потоком. Он понял, что его "безразличие" было всего лишь попыткой контролировать хаос своих собственных эмоций. Он не мог защитить Помни, потому что боялся того, что она могла в нем пробудить. «Что мы… что мы будем делать?» — тихо спросила Зубл, отчаяние в ее голосе было осязаемым. «Ничего» — сказал он. Его голос был хриплым, низким, но удивительно твердым. Твердость, которую он всегда использовал для шуток и издевательств, теперь была посвящена чему-то другому. — «Это конец. Для нее. И для меня» Он посмотрел на них. На Гэнгл, которая плакала и держалась за Зубл. На Рагату, которая стояла, оцепенев от шока и гнева. И он понял, что они все были его друзьями, и он только что показал им самую уязвимую часть себя. И он больше не мог ее прятать. «Я ухожу» «Куда?» — спросила Гэнгл, поднимая маску печали. «Мне все равно» — ответил Джекс, иронично усмехнувшись. Впервые это была чистая, незамутненная правда. «Главное — подальше отсюда. Подальше от всех вас. И… подальше от самого себя» Он сделал шаг к двери, но остановился, его взгляд снова упал на кофту Помни, которую он держал. Он прижал ее к груди. «Сделайте для нее что-нибудь» — попросил он, и это был не приказ, а мольба. — «Чтобы… чтобы она больше не была одна» Затем, не дожидаясь ответа, он вышел. Мир Цирка остался позади, но для Джекса он стал навечно черно-белым. Он шел по бесконечным коридорам, по лестницам, он не слышал ничего, кроме эха собственного голоса: «Я тебя не ценил» Он знал, что это не сработает. Побег из цирка был невозможен, но он должен был уйти. Он не мог оставаться там, где каждый угол, каждый цвет, каждый звук напоминал ему о ней. О том, какое чудо потерял. О том, что он погубил. Добравшись до края карты, Джекс остановился. Перед ним была только пустота, цифровое ничто. Он прижал кофту к лицу, вдыхая остатки сладкого запаха Помни. В его голове не было ни алкогольного тумана, ни дурацких шуток, ни демонстративного равнодушия. Была только одна мысль, одна пронзительная, леденящая боль: он наконец-то узнал, что такое настоящая любовь, в тот самый момент, когда она стала невозможной. Он был не готов к жизни с ней. «Пом-Пом» — прошептал он в кофту, закрывая глаза. — «Я готов. Теперь я готов. Но слишком поздно» И, наконец, в этой бесконечной цифровой пустоте, Джекс просто позволил себе исчезнуть. Не рассеяться, не умереть, а просто перестать существовать для всех, кроме себя. Оставить только пустоту на месте того, кто всегда заполнял все пространство своим фальшивым безразличием. Он был готов к вечной, мучительной потере. И это был о его последнее, ужасное, запоздалое признание.