Синдром чужого чувства

Они вошли в квартиру Минхо, погружённую в приглушённый вечерний полумрак, и Джисон, не глядя на хозяина, почти механически сбросил обувь и направился прямиком в гостиную, чтобы рухнуть на мягкую поверхность дивана. Сейчас, в тишине этого чужого, но уже до боли знакомого пространства, он начинал жалеть о своей спонтанной решимости. Он корил себя за то, что произнёс эти роковые слова, за то, что снова ответил на его настойчивость, за то, что не оттолкнул, не крикнул ему убираться подальше и навсегда. Но в тот момент у него просто не нашлось сил — а может, желания — чтобы это сделать. Он сжал собственные колени до побеления костяшек, ощущая, как по телу разливается тяжёлая, удушающая волна беспомощности. Он отчаянно не хотел впускать Минхо в свою жизнь, не хотел давать ему ни малейшей надежды, ни тени призрачного шанса на то, что между ними может возникнуть что-то уютное, светлое, своё. Он был твёрдо убеждён, что не создан для подобных отношений, не знал, как они устроены, и не собирался этому учиться. Его мир был выстроен на иных, более мрачных и одиноких принципах. Но когда Минхо молча опустился рядом, и тихий, усталый вздох вырвался из его груди, когда он откинулся на спинку дивана, их плечи почти соприкоснулись, и Джисон вдруг с поразительной ясностью ощутил исходящее от него тепло. Оно было не физическим, а чем-то иным — спокойным, обволакивающим, проникающим глубоко внутрь. И почему-то, сам того не понимая и не желая анализировать, он не испытывал потребности бежать. Напротив, в нём зародилось смутное, почти неприличное желание просто сидеть здесь, в этой тишине, погружённый в его запах, прислушиваясь к ритму его дыхания, ощущая сам факт его присутствия как незыблемую данность. И этого, как ни парадоксально, было бы более чем достаточно. Вся его сущность, конечно, поднимала яростный внутренний протест против этой слабости, требуя немедленно прекратить это недоразумение, подняться и уйти, навсегда вычеркнув Минхо из памяти. Но впервые за долгое время он не хотел слушать этот надрывный, ядовитый голос. Впервые он позволил себе прислушаться к другой, потаённой части своей души, тщательно скрываемой ото всех и зарытой так глубоко, что он и сам почти забыл о её существовании. И эта часть, тихая, но настойчивая, умоляла его об одном — просто остаться. Остаться сидеть в этой тихой квартире, где пахнет ими обоими, и дать этому мгновению продлиться хотя бы немного дольше. Минхо придвинулся чуть ближе, и его ладонь легла на колено Джисона — невесомо, почти неосязаемо, будто боясь нарушить хрупкое перемирие, установившееся между ними. Его большой палец начал медленное, почти медитативное поглаживание, движение было настолько мягким, что скорее угадывалось, чем ощущалось. Джисон повернул к нему голову и увидел на его лице выражение глубокой, почти отрешенной задумчивости. Взгляд Минхо был устремлен в никуда, брови слегка сведены, а кончики пальцев на его колене будто выводили в воздухе невидимые, сложные узоры, едва касаясь ткани джинсов. Джисон выдохнул, и его горячее, неровное дыхание коснулось щеки Минхо, заставив того вздрогнуть. — О чем думаешь? Минхо медленно моргнул, словно возвращаясь из далекого путешествия, и перевел на него взгляд. И тогда его глаза, еще секунду назад бывшие серьезными и отстраненными, внезапно наполнились теплым, живым блеском, а черты лица смягчились, расплывшись в такой нежной улыбке, что Джисон внутренне скривился от её нелепой искренности. — О тебе, — просто ответил Минхо. — Ну и что там? — фыркнул Джисон. Мягкая улыбка на лице Минхо не исчезла. Он придвинулся еще ближе, и его нос нежно коснулся щеки Джисона, а затем провел вниз, подобно кошке, выражающей свою привязанность через едва уловимые прикосновения. — Ты… такой милый, — прошептал он, и его слова, такие простые и дурацкие, повисли в воздухе, заставляя Джисона почувствовать острое, колющее неудобство от всей этой нежности. Он подавил порыв резко ответить или отодвинуться, и Минхо, пользуясь его молчаливым разрешением, продолжил: — То есть, я знаю, что уже говорил это много раз, но правда, я хочу тебя съесть. Джисон коротко хмыкнул и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь подавить саркастический комментарий, готовый сорваться с его языка. Вместо этого он накрыл своей ладонью руку Минхо, лежащую на его колене. Тот немедленно среагировал — перевернул свою ладонь и крепко переплел их пальцы, замкнув их в тёплый, живой узел. И Джисон, с комом, подступившим к горлу, позволил себе сжать его пальцы в ответ. Минхо ухмыльнулся, ощущая этот крошечный, но такой значимый жест, и опустил голову ему на плечо, словно эта поза была для него самой естественной и желанной в мире. Джисон открыл глаза и проговорил, и его голос дрогнул, выдав всё внутреннее смятение: — Ты думаешь, я странный, да? Минхо тихо усмехнулся, и эта лёгкая вибрация отозвалась эхом во всём теле Джисона, будто коснулась какой-то потаённой струны. Его пальцы сжали руку Джисона чуть крепче, утверждая своё присутствие. — Я люблю странности, — с уверенностью проговорил Минхо. Затем он повернул голову, и его губы оставили на шее Джисона крошечный, почти невесомый поцелуй. В том месте мгновенно вспыхнул рой мурашек, рассыпаясь горячими искрами по коже, и Минхо внутренне ликовал, чувствуя эту реакцию. Джисон сжал губы, пытаясь скрыть странное тепло, разлившееся у него внутри от этих простых слов. — Не боишься пожалеть, что связался со мной? Минхо оторвался от его плеча, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза были ясными и невероятно твёрдыми, в них не было и тени сомнения. — Скорее, боюсь, что умру от желания проглотить тебя целиком, — ответил он, и в его голосе звенела такая откровенная, почти детская одержимость, что Джисон не сдержал короткого, хриплого смешка и покачал головой. — Да ты ещё страннее. Минхо лишь пожал плечами, как будто это было очевидным фактом, и плавно качнулся вперёд. Расстояние между их губами сократилось до минимума, до лёгкого дуновения. — Я и не говорил, что я нормальный, — прошептал он прямо в его приоткрытый рот. Джисон в ответ закатил глаза с видом мнимого раздражения, но его руки уже сами потянулись вперёд, вцепились в волосы Минхо и притянули его к себе. Их губы встретились в очередном столкновении — двух абсолютно разных вселенных, двух противоположных полярностей. Но сейчас Джисону было уже безразлично. Он резко высвободил свою ладонь из сцепления их пальцев и обеими руками обхватил его шею, с лёгкостью перекинул ногу и устроился сверху на его коленях. Поза была знакомой, пройденной, но на этот раз она ощущалась по-новому — острее, увереннее, нужнее. Он прижался к Минхо всем телом, ощущая каждый мускул, каждую линию, и углубил поцелуй до предела, до самого дна, как будто пытался дотянуться до самой его сути. Минхо ответил глухим, сдавленным стоном, и его ладони легли на поясницу Джисона, принялись гладить его бока и это прикосновение было одновременно и успокаивающим, и сводящим с ума. Джисон вздрогнул и провёл своим языком по его языку, намеренно, вызывающе, делясь влагой и вкусом. Минхо ответил тем же, сжал его ещё крепче, прижал так близко, что, казалось, между ними не осталось ничего, и снова погрузился в него. Джисон чувствовал, как последние остатки его внутренней стены рушатся под напором этого нарастающего, всепоглощающего желания. Его собственные руки становились всё требовательнее, почти болезненно впиваясь в кожу Минхо. Губы распухали от яростных соприкосновений, а ноги онемели и ослабели настолько, что, поднимись он сейчас, они бы его не удержали. И, возможно, именно сегодня, в этой тихой гостиной, залитой мягким светом, он наконец был готов сдаться. Не просто поддаться минутному порыву, а позволить этому случиться по-настоящему. Минхо медленно оторвался, его дыхание было таким же прерывистым, но руки, твёрдо удерживающие Джисона за талию, не позволили тому отдалиться. Джисон с жалобным, почти неслышным стоном откинулся назад, его веки тяжело поднялись, открывая взгляд, затуманенный желанием и потерей контроля. Минхо мягко усмехнулся, наблюдая за этой немой борьбой на его лице, и провёл ладонями по его спине, вызывая очередную волну мелкой дрожи. — Останься сегодня… — прошептал он, его губы почти касались уха Джисона, а голос звучал как тёплое, настойчивое заклинание. Джисон инстинктивно прижался ближе, ища точку опоры в его плече, и выдохнул, пытаясь собрать расползающиеся мысли в нечто внятное. — Я подумаю, — выдавил он. Минхо тихо хмыкнул, будто заранее зная исход этих раздумий, и снова провёл рукой по его спине, оставляя за собой горячий след из мурашек. — Я тебя не отпущу, — заявил он, и в его тоне не было и тени шутки. Он притянул Джисона ещё ближе, вжимая его в своё тело, стирая последние остатки дистанции. — Не в этот раз. — Что, в заложники возьмёшь? — Джисон прижался лбом к его плечу, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Минхо провёл указательным пальцем вдоль его позвоночника, от шеи до поясницы, и выдохнул прямо в его волосы: — Если понадобится, то да. Джисон усмехнулся, снова закрывая глаза, и впервые за весь вечер позволил себе серьёзно обдумать эту возможность. Может, он и правда останется. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы один раз он попробует заснуть не в гнетущей тишине и темноте своего одинокого жилища. Но сама эта мысль пугала его куда сильнее, чем любое физическое сближение. — Тогда ты спишь на диване, — сказал он, поднимая голову и пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. Минхо нахмурился, изображая возмущение. — Эй, почему это я на диване? Это вообще-то моя квартира. Джисон щёлкнул его по лбу, заставляя того сморщиться, и проговорил с привычным, оборонительным раздражением: — Я не буду спать на диване. Минхо наклонил голову набок, и по его лицу поползла хитрая, понимающая улыбка. — То есть, ты останешься? — Я этого не говорил, — фыркнул Джисон, чувствуя, как жар подступает к его щекам. Улыбка Минхо стала ещё шире, ещё беззастенчивее. Он аккуратно повернул голову Джисона обратно, взяв его за подбородок. — Но ты хочешь остаться. Джисон скривился, и на его лицо стала наползать знакомая маска бравады и отчуждения. — Я вообще ничего не хочу, — огрызнулся он и попытался резко вырваться, отталкиваясь ладонями от его груди. Но Минхо только крепче схватил его, его объятия стали не просто нежными, а по-настоящему железными. — Отпусти, — прошипел Джисон. — Нет. Джисон сжал зубы и сделал ещё одну попытку слезть с его колен, но пальцы Минхо впились в его талию с таким упрямством, что стало ясно — сопротивляться бесполезно. Он закатил глаза, ощущая, как последние капли сил покидают его, и сдался, его руки беспомощно опустились. — Придурок, — выдохнул он беззлобно. Минхо рассмеялся, счастливый и победоносный, и потянулся вперёд, чтобы оставить на его губах короткий, но выразительный поцелуй. — Как скажешь, малыш. Джисон вздрогнул от этого дурацкого, снисходительного прозвища и нахмурился ещё сильнее, готовый изречь новую порцию яда. Но, когда руки Минхо снова притянули его, когда их губы сомкнулись в очередной раз, а языки слились в едином, влажном ритме, все протесты растворились в воздухе. Джисон просто ответил на поцелуй, просто поддался набегающей волне, просто позволил случиться тому, что должно было случиться, отчаянно стараясь не думать о том, что это совершенно, абсолютно и бесповоротно неправильно.

***

Спустя пару часов они лежали в постели — да, Джисон остался. Возможно, причиной была накопившаяся усталость, вытянувшая из него все силы, или невысказанное, подсознательное нежелание возвращаться в холодные стены своего жилища, а может, и тайная, тщательно скрываемая часть его души, которая просто хотела остаться именно здесь. Он лежал на спине, а Минхо устроился на боку, повернувшись к нему лицом, и всё существо Джисона протестовало против этой непривычной близости. Он находился в чужой футболке, на чужой кровати, ощущая рядом тепло чужого тела, и слушал его ровное, тихое дыхание, пытаясь понять, как он вообще дошёл до такой жизни и как теперь из неё выбраться. Он всегда засыпал в одиночестве. Конечно, были случаи после шумных вечеринок или школьных попоек, когда он оказывался в одном помещении с Феликсом и Хенджином в незнакомой квартире, но то было скорее стечением обстоятельств, а не осознанным выбором. Он привык либо выпроваживать всех из своего пространства, либо самому незаметно исчезать из чужого после мимолётной интимной встречи. Все эти формальности вроде совместного сна, переплетённых конечностей и постороннего тепла на матрасе казались ему абсолютно лишними и совершенно ненужными. Поэтому он молча надеялся, что у Минхо хватит такта не лезть к нему. Джисон повернул голову, встретившись взглядом с Минхо, который, подперев голову сложенными руками, не отрываясь смотрел на него. Сильнее всего Джисона раздражало то, что Минхо лежал лишь в одних боксёрах. Его взгляд невольно скользнул по рельефной груди, выступающей из-под одеяла. — Ты всегда спишь голый? Минхо медленно моргнул и окинул себя взглядом. — Но я же не голый, — возразил он с лёгкой ухмылкой. — Почти голый, — Джисон сузил глаза. — Тебя это смущает? — поинтересовался Минхо, и в его тоне сквозило затаённое веселье. Джисон резко отвернулся, уставившись в потолок. — Мечтай. Он прикрыл веки, пытаясь хотя бы имитировать расслабление, но в этот момент рука Минхо легла ему на живот. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно заставило его резко распахнуть глаза и снова повернуться. Минхо смотрел на него с таким видом, будто был полностью доволен миром и своим местом в нём. Он мягко улыбнулся и придвинулся чуть ближе, отчего дыхание Джисона на мгновение прервалось. — Можно обнять тебя? — прошептал Минхо. — Нет. Тот наигранно надул губы, изображая обиду, отчего Джисон невольно скривился. — Пожалуйста? — ещё жалобнее протянул Минхо. Джисон с силой закатил глаза и цокнул языком, переворачиваясь на бок. Теперь они лежали лицом к лицу, и Минхо тут же притянул его к себе. Джисон судорожно выдохнул, когда его тело соприкоснулось с горячей, почти ничем не прикрытой кожей Минхо. Их разделял лишь тонкий слой хлопковой футболки, и внезапно это показалось ему досадной, ненужной преградой. Он нахмурился, стараясь изобразить полное неприятие такой близости, но его собственная рука, будто жившая своей жизнью, легла на грудь Минхо и начала медленно, почти неосознанно обводить контуры мышц. Тот приподнял голову и нежно поцеловал его в висок. Прикосновение его губ оставило после себя незримое, тёплое пятно. Джисон снова скривился, пытаясь отогнать это ощущение, но глубоко внутри уже поселился крошечный, упрямый огонёк тепла, который с каждым нежным жестом Минхо разгорался всё сильнее, требуя больше близости, больше ласки, больше… всего. И этот внутренний голос настойчиво требовал, чтобы он отвечал тем же. Но на это Джисон чувствовал себя абсолютно неспособным, и он всё ещё верил, что вряд ли когда-нибудь сможет. Джисон замер, прекратив медленное движение своей руки по груди Минхо, и просто положил ладонь ему на плечо, ощущая под пальцами твёрдую линию ключицы. В ответ Минхо обвил его талию одной рукой, крепко и уверенно притягивая к себе, словно боясь, что малейшее ослабление хватки позволит Джисону исчезнуть. В тишине комнаты, нарушаемой лишь их дыханием, Джисон проговорил, глядя прямо в тёмные зрачки Минхо, в которых отражался тусклый свет из окна: — Я поступил. Минхо расширил глаза, и его тело инстинктивно приподнялось на локте, чтобы лучше разглядеть лицо Джисона, будто пытаясь найти в нём следы шутки. Но тот оставался невозмутимым, хотя и сам не до конца понимал, зачем поделился этой новостью. Для Минхо это вряд ли имело такое уж огромное значение, но в тот момент Джисон просто захотел сказать это вслух, и слова сорвались с его губ раньше, чем успел включиться внутренний цензор. Помолчав пару секунд, Минхо мягко опустился обратно на подушку, и его рука легла на спину Джисона, начав совершать медленные, успокаивающие поглаживания. — Это же круто! Ты молодец, — его голос прозвучал тихо, но с неподдельной, тёплой поддержкой. Джисон коротко хмыкнул, стараясь приуменьшить значимость момента. — Но… ещё конечно не совсем, мне нужно ещё… эм… — он запнулся, осознавая, как много лишней информации готов был вывалить наружу, и лишь пожал плечами, делая вид, что детали не столь уж важны. — Нужно что? — прошептал Минхо, касаясь губами кончика его носа. Джисон видел в его глазах неподдельный, живой интерес, и такая концентрация внимания на его персоне была почти болезненной, словно луч света, направленный в темноту, где привыкли существовать лишь тени. Минхо обнял его чуть крепче, и это молчаливое поощрение заставило Джисона продолжить, хоть каждое слово давалось ему с трудом: — Нужно оформить кредит, найти жильё… поменять работу, — он выдохнул, снова ощущая, как груз предстоящих хлопот и ответственности наваливается на него всей своей тяжестью. — В общем, пока что, я только прошёл вступительный этап. Минхо кивнул, переваривая информацию, а затем произнёс с такой простотой, будто предлагал стакан воды: — Можешь жить у меня. Джисон дёрнулся всем телом, будто его толкнули. Он нахмурился, и его взгляд стал колючим и недоверчивым. — Ты смеёшься? — Нет, я серьёзно, — Минхо снова притянул его к себе, не позволяя отдалиться. Джисон яростно закачал головой, отказываясь даже рассматривать подобную возможность. — Это последний вариант, который я рассмотрю, — выпалил он, и в его голосе зазвучала сталь, привычная защита от любого, кто пытался подобраться слишком близко. Минхо приподнял одну бровь, и в уголках его губ заплясали знакомые искорки упрямства и азарта. — Ну, то есть, всё-таки подумаешь? Джисон закатил глаза с вымученным, громким стоном раздражения и резко перевернулся на другой бок, подставляя ему спину. — Отвали, — буркнул он в подушку. Минхо лишь коротко усмехнулся в ответ и, не обращая внимания на его протест, вновь придвинулся вплотную, не оставляя ни сантиметра личного пространства. Джисон цокнул языком, но позволил ему обвить себя рукой со спины и прижаться щекой к своему затылку. Всё его тело пронзали крошечные разряды каждый раз, когда тёплое дыхание Минхо опаляло кожу за ухом. Он изо всех сил старался подавить эти ощущения, не чувствовать его тепла, не поддаваться его навязчивой нежности. Он пытался возвести внутри себя привычные стены, снова оказаться в своём знакомом, безопасном мире одиночества, но твёрдое, живое присутствие за спиной неумолимо напоминало ему, что убежище, которое он строил годами, дало трещину. Джисон с удивлением ощущал, как его собственное тело постепенно расслабляется, мышцы одна за другой отпускали привычное, почти хроническое напряжение. Самым невероятным было то, что его разум, обычно неумолчный и заполненный навязчивыми мыслями, сейчас почти молчал. Конечно, обрывки тревожных фраз — о том, что ему следует уйти, что он не на своём месте, что рядом с Минхо слишком тепло и опасно, — периодически всплывали в сознании, но они были приглушёнными, словно доносящимися из другой комнаты. Впервые за долгое время его не преследовал навязчивый внутренний диалог, не позволяющий сомкнуть глаза. Он инстинктивно двинулся чуть назад, плотнее прижимаясь спиной к тёплой, надёжной груди Минхо, и тот в ответ провёл ладонью по его руке — медленный, успокаивающий жест, который Джисон на этот раз просто принял, без привычного внутреннего сопротивления. Возможно, это последний раз, когда он сможет просто уснуть, не ведя изнурительную борьбу с собственным сознанием. — Я тебе немного завидую, — тихий шепот Минхо нарушил тишину. — Что? Ты о чём? — Джисон с трудом разомкнул тяжёлые веки, пытаясь осмыслить эти слова. Минхо скользнул ладонью под футболку Джисона, и его пальцы принялись мягко, почти невесомо гладить кожу на его животе. — Ну… у тебя есть дело, которым тебе нравится заниматься, ты поступаешь на специальность, о которой мечтал, и… цель, — объяснил он, и в его голосе слышалась лёгкая, но искренняя горечь. Джисон молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Его собственная ладонь легла поверх руки Минхо, и его пальцы начали медленно водить по его мягкой коже, отвечая на прикосновение. — А у тебя было не так..? — тихо спросил он. Минхо горько усмехнулся прямо в его волосы и глубоко вдохнул, словно пытаясь впитать его запах, как будто он мог дать ему силы. — Нет… не совсем так. Я учился на дизайнера и хотел создать свой бренд одежды, но отец… — он замолчал на мгновение, погружаясь в не самые приятные воспоминания, — он всегда хотел, чтобы я работал в его компании, стал наследником и всё такое. Джисон почувствовал, как напряглись мышцы за его спиной, и сжал его ладонь чуть сильнее, не до конца понимая, что именно хочет этим сказать, но ощущая потребность дать хоть какую-то опору. — В общем, после окончания учебы он устроил меня в отдел кадров… и я остался, — Минхо выдохнул, и в этом выдохе слышались годы смиренного принятия. — Поэтому это круто, что ты можешь заниматься тем, что тебе нравится. Джисон дослушал, и в его груди нарастал тяжёлый, горячий ком — смесь из жалости, понимания и чего-то ещё, чего он не мог определить. Лёгкая, но отчётливая доля сожаления промелькнула в нём. Молча, почти не думая, он развернулся, оказываясь лицом к лицу с Минхо. Их носы соприкоснулись, и в следующее мгновение Джисон потянулся вперёд и поцеловал его. Он постарался сделать это как можно аккуратнее, но всё, на что он был способен в данный момент, — это коротко, почти стеснительно коснуться его губ своими, оставив небольшой, влажный след. — Всё впереди, не переживай, — прошептал он, глядя ему прямо в глаза. Он повторил фразу, которую Минхо сказал ему на их первом свидании, и теперь она звучала как эхо, возвращающее долг. Минхо улыбнулся — искренне, широко, и в его глазах вспыхнула та самая тёплая искорка, которую Джисон ненавидел. Вместо слов он просто поцеловал Джисона ещё раз, вкладывая в этот поцелуй всю накопившуюся нежность и бережность, на которую был способен. Он провёл языком по его нижней губе, оставляя на ней свой вкус, и прошептал, касаясь его губ своими: — Спокойной ночи. Тот облизал губы, слизывая его слюну, и ответил, уже закрывая глаза и чувствуя, как сознание начинает уплывать в тёплые объятия сна: — И тебе. И этого простого, тихого обмена оказалось достаточно, чтобы последние остатки напряжения окончательно покинули его тело, а разум погрузился в долгожданную, безмятежную темноту.

***

Проснувшись, Джисон с леденящим ужасом осознал, что его собственная рука, за которую он отказывался нести ответственность даже в мыслях, лежит поперёк груди Минхо, а всё его тело прижато к спящему, словно к источнику живого тепла. Он резко раскрыл глаза и отпрянул на самый край кровати, будто обжёгшись о собственную слабость. Его взгляд упал на безмятежное лицо Минхо, всё ещё погружённое в глубокий сон, и даже этой секунды наблюдения хватило, чтобы щёки Джисона залила горячая краска, а сердце забилось в бешеном, паническом ритме. Они и правда проспали всю ночь вместе. С сокрушительной ясностью он понял, что спал крепко и глубоко, так, как не спал уже много лет. Его мышцы, хоть и одеревеневшие от неудобной позы, не были сведены привычным напряжением, не хранили в себе застывшую тревогу. Он с силой прикрыл веки, пытаясь отогнать нахлынувшую волну непрошенных, опасных ощущений, и резко, почти панически, вскочил с кровати. Его взгляд забегал по комнате, выискивая спасение, и остановился на кресле, где бесформенной грудой лежали его штаны и толстовка. Он стянул с себя футболку Минхо, и ткань, ещё хранившая тепло их тел и его запах, полетела на смятые простыни. Ему казалось невыносимым оставаться в этом хлопковом плену даже на секунду дольше. Он натянул свою толстовку, затем джинсы, двигаясь на автомате, ведомый одной-единственной, навязчивой мыслью — бежать. Бежать отсюда подальше, бежать от Минхо, от его навязчивой заботы, от этого удушающего тепла, желательно навсегда. Да, он снова убегал. Он прекрасно отдавал себе в этом отчёт, но не мог ничего поделать с всепоглощающим инстинктом самосохранения. Он и так позволил себе дать этому человеку слишком много, чувствовал себя выжатым досуха, как лимон, не оставивший внутри ничего, кроме кислого осадка. Он схватил свой телефон с прикроватной тумбочки и на мгновение застыл в шаге от кровати, наблюдая, как Минхо во сне переворачивается, его рука бессознательно ощупывает смятое пространство простыни в поисках его тела и, не найдя его, спящий недовольно морщится. Джисон скривился, и его губы беззвучно прошептали: — Даже во сне наглеешь. Затем он развернулся и стремительно покинул спальню, не желая оставаться в этом проклятом, пропитанном их общим дыханием пространстве ни на мгновение. В коридоре он наспех, почти не завязывая, натянул кроссовки и потянулся к замку, стараясь открыть дверь как можно тише, чтобы не разбудить того, чьё пробуждение стало бы для него настоящей катастрофой. Выскользнув в подъезд, он наконец смог сделать первый полный, ничем не стеснённый вдох. Он аккуратно, почти бесшумно прикрыл дверь за собой и ринулся вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Единственное, что двигало им сейчас, единственное, что казалось хоть сколько-нибудь логичным в этом хаосе чувств, — это животное, неудержимое желание убежать, испариться, раствориться в сером утреннем городе, чтобы больше никогда не сталкиваться с этим выбором, с этой теплотой, с этой невыносимой близостью. Джисон почти бежал по утренним улицам, его шаги отчаянно отмеряли расстояние до спасительной станции метро. Каждый звук города, каждый силуэт вдали заставлял его сердце сжиматься от паники, будто за ним вот-вот хлопнет дверь и чья-то рука легонько коснётся его плеча. На полпути он резко остановился, судорожно вытащив телефон из кармана. Пальцы, предательски дрожащие, удержали кнопку выключения, и экран погас, отсекая последний канал связи, последнюю возможность для Минхо достучаться до него. Он сунул устройство обратно, ощущая его холодный корпус как доказательство собственного малодушия, и тут же потянулся за сигаретами — единственным якорем в этом рушащемся мире. Первая затяжка принесла мимолётное, обманчивое успокоение, растянувшееся на пару секунд. Но все последующие вдохи были уже иными — глубокими, яростными, прожигающими горло едким дымом, который бил прямо в лицо, словно физическое воплощение всей его внутренней боли. И в этом болезненном ощущении была своя, извращённая притягательность. Он не сбавлял шага, движимый страхом, что его настигнут, остановят и заставят вернуться в ту самую квартиру — в то, удушающее своим уютом и теплом, место, где поцелуи перестали быть просто прелюдией, а объятия согревали, а не сковывали. Он точно не хотел возвращаться туда. Он точно не хотел больше видеть Минхо. Всё это было слишком… ужасающе, слишком непонятно, слишком чуждо для него. Он не имел ни малейшего представления, что делать с этой лаской, которую Минхо так щедро раздавал, с этой заботой, которую оказывал без всяких видимых причин. Это было невыносимо, и Джисон больше не намерен был терпеть это и разгадывать загадочный шифр чужой души. Ему нужно было вернуться в своё, хоть и мнимое, но привычное спокойствие, где не было никого, кроме него, гитары и сигарет. Туда, где нежность проявлялась лишь в прикосновениях к струнам, где забота ограничивалась пополнением запаса никотина, где тепло исходило только от огня зажигалки — и ничего больше. А всё, что предлагал Минхо, было настолько чужим, настолько… ненужным. Он с силой швырнул окурок под ноги, раздавив его с особой жестокостью, и нырнул в зев метро, где его поглотила прохладная, безразличная толпа. Возможно, Минхо просто ещё не понял самой простой истины: Джисону нечего было ему отдать. Абсолютно нечего. Он был пустым, и любая попытка наполнить его лишь подчёркивала эту пустоту, заставляя её болезненно резонировать в такт удаляющимся шагам.

***

Вечером, когда сумерки сгустились за окном, Джисон с неохотой протянул руку к гитаре, стоявшей в углу комнаты. Прикосновение к глянцевой поверхности грифа вызвало в нём знакомую дрожь — не волнение, а скорее глухую тревогу. Этот инструмент напоминал ему о неизбежности грядущих перемен, о необходимости выйти из тесных, но таких привычных границ своего существования и шагнуть в пугающую неизвестность. Мысли о будущем, пусть уже не таком беспросветном, но всё ещё туманном и неопределённом, вызывали в нём почти физический страх, сжимающий горло и сковывающий движения. Всё, к чему он привык, всё, что составляло основу его хрупкого мира, могло вскоре рухнуть, и он отчаянно пытался затолкать эти пугающие образы как можно глубже, подальше от сознания, чтобы не натыкаться на них каждый раз. Но мысли, как назойливые призраки, раз за разом находили лазейку и обрушивались на него тяжёлым, давящим грузом. Его пальцы медленно и неуверенно легли на струны, и первый же извлечённый аккорд прозвучал глухо и одиноко. Он начал перебирать струны, вкладывая в рождающуюся мелодию весь свой скудный, но такой интенсивный спектр эмоций — страх, растерянность, горечь и ту самую невыносимую тяжесть, которую он не умел выразить иначе. Он не обладал даром говорить о своих чувствах, даже когда они накатывали с такой силой, что готовы были разорвать его изнутри. Он не умел прямо и открыто сказать о том, что его тревожит, поделиться с кем-то своей болью или хотя бы назвать её вслух. Но он умел играть. Он умел превращать весь этот внутренний хаос в звук, вываливать его на бумагу в виде строчек, наполненных такой болезненной искренностью, что любой, кто прочитал бы их, вероятно, погрузился бы в глубочайшую тоску. Его музыка была его единственным языком, криком души, запертой в молчании. И потому он вкладывал в каждое движение пальцев, в каждый новый аккорд, в каждую строку, рождающуюся в тишине его комнаты, ту часть себя, которую никто и никогда не видел. Ту ранимую, израненную сущность, что пряталась за колючей маской равнодушия. В эти мгновения гитара становилась не просто инструментом, а продолжением его самого — единственным мостом, соединявшим его внутренний мир с внешним, единственным способом доказать, что он вообще способен что-то чувствовать. И пусть эти чувства были тёмными и тяжёлыми, они были единственной правдой, на которую он был способен. Ручка в его пальцах скользила по бумаге с непривычной силой, оставляя за собой следы чернил, похожие на шрамы. Джисон ловил себя на том, что вновь и вновь в его сознании возникает навязчивый образ Минхо — не как чёткая картинка, а как смутное, но неотступное присутствие, которое он почти физически ощущал где-то рядом, за спиной. На этот раз он не стал яростно отгонять эти мысли, не пытался подавить их волю. Вместо этого он позволил им излиться на бумагу, превратиться в строчки, в метафоры, в ритм. Возможно, так он сумеет приручить это наваждение — заточить его в клетку из слов, чтобы потом можно было скомкать листок и сжечь вместе со всей этой невыносимой путаницей чувств. Его мысли кружились вокруг деталей, которые въелись в память с пугающей чёткостью. Его глаза — всегда такие живые, наполненные каким-то внутренним светом, который слепил Джисона своей искренностью. Его руки — тёплые, с сильными, уверенными пальцами, которые знали, куда прикоснуться, чтобы размягчить любое напряжение. Его дыхание — то ровное и спокойное, то сбивчивое и обжигающее в моменты близости. Но на его губах Джисон мысленно поставил барьер. Он уже позволил себе слишком много слабостей, слишком много минут забытья, чтобы сейчас давать волю воспоминаниям о его губах. О тех поцелуях, что заставляли его разум полностью отключаться, капитулировать, терять всякий контроль. И эта потеря себя была куда страшнее самого физического сближения. Он не мог, не смел даже на секунду допустить мысль о том, что из всего этого может выйти что-то большее. Отношения? Джисон не был создан для того, чтобы принадлежать кому-то. Он всегда был сам по себе, его одиночество было крепостью, а не тюрьмой, и он не собирался становиться чьей-то собственностью, менять свои привычные, пусть и мрачные, рубежи на чужую, пусть и светлую, территорию. Короткая интрижка? Это звучало как полная чушь. Джисону не было весело или легко в его присутствии — это было мучительное, выворачивающее наизнанку напряжение, и он даже на короткий срок не хотел снова подпускать к себе этот хаос. Дружба? Эту опцию он даже не рассматривал — какая может быть дружба с тем, чьи поцелуи прожигали его насквозь, оставляя на душе не заживающие ожоги? В итоге получался простой и неоспоримый вывод: Минхо был ему не нужен. Ни для чего. А значит, он не заслуживал ни капли внимания, ни секунды его мыслей. А значит, Джисон просто забудет. Он заставит себя забыть. Он сотрёт эти воспоминания, как стирает неудавшийся аккорд с гитарного грифа, и вернётся к своей прежней, понятной и безрадостной жизни, где ничто не могло нарушить хрупкое равновесие его одиночества.

***

Новое утро понедельника встретило Джисона тяжёлым, свинцовым ощущением в груди. Он ненавидел сам факт своего пробуждения, хотя назвать это полноценным сном было бы преувеличением — несколько часов ворочания в потёртых простынях, бесконечные попытки загнать сознание в тёмную глубь, которые раз за разом заканчивались провалом. Он поднялся с кровати с тихим, жалобным стоном, который затерялся в утренней тишине его комнаты. Снова этот магазин. Снова болтливая Джиюн. Снова бесконечный поток покупателей с их вечными, однообразными вопросами. Снова этот день, похожий на вчерашний, как две капли воды. Он накинул на себя первую попавшуюся одежду, даже не утруждая себя выбором, и провёл пальцами по спутанным волосам в тщетной попытке придать себе хоть какой-то вид. Потом его взгляд упал на телефон, всё ещё лежавший мёртвым грузом с прошлого вечера. Он не включал его и не собирался этого делать — даже мысль о том, чтобы нажать на кнопку, вызывала у него тошнотворную волну тревоги. Он знал, что Минхо писал. И звонил. Наверняка пытался добиться объяснений, спрашивал, что же он сделал не так. Будто он вообще мог быть в чём-то виноват. Будто проблема была не в самом Джисоне — в этой ходячей ошибке, в этом сбое системы, который только и умел, что ломать всё, к чему прикасался. Джисон с силой закатил глаза, мысленно представляя все возможные сообщения — эти настойчивые, полные непонятной для него заботы слова, — и с отвращением швырнул телефон обратно на смятое одеяло. Он решил не брать его с собой. Как-нибудь проживёт один день без этого назойливого гаджета, без его вибраций и уведомлений, которые лишь подпитывали его внутренний хаос. Он схватил со стола пачку сигарет, последний оплот предсказуемости, и покинул свою обитель отчаяния и пыли. Едва выйдя на улицу, он закурил, делая первую, спасительную затяжку, и зашагал в сторону метро, его шаги отдавались в утренней тишине громко и тревожно. Он твёрдо верил, что принял единственно верное решение — избавиться от Минхо раз и навсегда, пока эта странная, необъяснимая связь не зашла слишком далеко, пока у него ещё оставались силы отказаться, отступить, запереть дверь. Он не позволит никому управлять собой, не позволит кому-то стать своей ахиллесовой пятой, уязвимым местом, которое можно ранить. Он останется один, как и всегда оставался — в своём крепостном одиночестве, где единственными спутниками были гитара, сигареты и неумолимая тишина. Джисон вошёл в магазин, его пальцы непроизвольно сжались в тугой ком, а затем так же резко разжались, когда он направился в раздевалку. Единственной целью было просто пережить этот день, пропустить его сквозь себя, как сквозь сито, не позволив ни единой мысли зацепиться, не позволив ничему проникнуть глубже поверхностного слоя. Он натянул рабочую жилетку, и тяжёлый, безрадостный вздох вырвался из его груди, когда он двинулся в торговый зал, уже мысленно готовясь к нескончаемому потоку болтовни, который неизменно изливала Джиюн. И, словно материализовавшись из самого воздуха в ответ на его мрачные ожидания, она тут же возникла перед ним, едва он переступил порог. Её лицо сияло беззаботной улыбкой, а ладонь радостно махала ему, создавая разительный контраст с его собственным полумёртвым выражением. — Доброе утро, Сони! Как твои выходные прошли? — её голос звенел, нарушая утреннюю тишину пустого магазина. Джисон фыркнул, выражая всем видом своё раздражение, и просто кивнул, пытаясь обойти её и продолжить путь к своей кассе. — Всё как всегда, — бросил он через плечо, надеясь, что это положит конец допросу. Но Джиюн, неумолимая, как сила притяжения, последовала за ним. — Как всегда — это хорошо? — пропела она, продолжая наступать ему на пятки. Джисон скривился, с силой тыча пальцем в экран кассового аппарата, будто тот был виноват во всех его бедах. — Как всегда — это никак, — отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь, призванная оградить его от дальнейших вторжений. Джиюн вздохнула, но не отступила. Она похлопала его по плечу, и её голос стал тише, приторно-сочувствующим: — А как у вас с тем… красавчиком? — она сложила руки на груди в наигранном восхищении. — Ну, который заходил тут к тебе, как его там… — она нахмурилась, театрально щёлкая пальцами, пытаясь вспомнить. — Минхо, — резко выдавил Джисон, закатывая глаза так, что ему стало больно. — Его зовут Минхо, и у нас с ним ничего нет. Джиюн хлопнула в ладоши, и её лицо озарилось новым всплеском любопытства. Она заходила взад-вперёд перед кассой, словно тигр в клетке. — Ну как это, Сони? Он забирал тебя с работы, дарил тебе подарочки, и это всё — «ничего»? Джисон цокнул языком, звук был резким и полным раздражения. Он развернул к ней голову, и его взгляд стал ледяным и острым, как скальпель. — Да, именно так! — его голос прозвучал грубо и отрывисто. — Теперь, когда мы всё выяснили, давай займёмся работой? Джиюн открыла рот, чтобы возразить, найти новую лазейку, но Джисон оборвал её, не дав издать ни звука: — В тишине! Он резко развернулся к кассе, отвернувшись от неё спиной, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен, а его личные границы на сегодня исчерпаны.

***

День тянулся медленно и однообразно, оставляя на Джисоне почти физически ощутимый след — тяжёлую, липкую плёнку усталости, что обволакивала каждую клетку его тела. Ближе к вечеру он уже почти не чувствовал собственных ног, а руки двигались сами по себе, заученно и механически. Понедельник всегда оказывался самым тяжёлым испытанием, днём, когда все поставки сходились в один адский пик, а у бесконечной вереницы клиентов почему-то разом заканчивались их запасы молока и хлеба. Джисон уже даже не смотрел на лица подходящих к кассе людей. Его взгляд был расфокусирован, сознание отрешённо, пока пальцы сами находили штрих-коды, а рука водила товары над сканером. С каждым новым покупателем в нём теплилась слабая, почти молитвенная надежда, что вот этот станет последним, что поток наконец иссякнет. Но двери продолжали открываться, впуская всё новых и новых людей, и ему приходилось слушать бесконечное, назойливое пикание аппарата и задавать одни и те же, вызубренные до автоматизма вопросы: «Пакет нужен?» Его абсолютно не интересовали реальные потребности этих незнакомцев — эти фразы были выжжены у него на подкорке, и он произносил их, даже не осознавая. Спина ныла и, казалось, вот-вот треснет под грузом накопившейся усталости, а всё, чего он хотел в этот момент, — это завалиться домой, рухнуть на кровать и провалиться в сон лет на двадцать, чтобы проснуться наконец не измождённым, без этой ноющей, разлитой по всему телу боли. Но даже эта простая мечта казалась ему такой же недостижимой, как полёт на луну. Внезапно рядом с ним возникла Джиюн. Она сложила руки на прилавке, приняв драматическую позу, и протянула с надрывом: — Я так устала-а, Сони… — она приложила ладонь ко лбу, изображая из себя мученицу, исстрадавшуюся за день. — Почему так много коробок? Их будто вообще меньше не становится! — она топнула ногой с детской обидой и закатила глаза к потолку. Джисон коротко хмыкнул и повернулся к ней, его взгляд был пустым и уставшим. — Можешь встать на кассу, — предложил он без особой надежды. Джиюн тут же замотала головой, сделав шаг назад, будто он предложил ей прогуляться по раскалённым углям. — Нет, спасибо, Сони. — Тебе же нравится, — вскинул брови Джисон. Джиюн нахмурилась, её пальцы сжали край жилетки. — Вообще-то, нет. Сначала, возможно, и нравилось, — она сложила руки на груди в защитной позе. — Но после тысячного вопроса «а у вас есть хлеб?» или, например, «а у вас овощи свежие?» мне начинало казаться, что я медленно, но верно схожу с ума! Поэтому, — она сделала широкий, гоночный жест рукой в его сторону, — оставлю это благородное дело для тебя. Джисон усмехнулся — коротко, сухо, беззвучно. — Я ненавижу людей, — констатировал он, и в его словах не было ни злобы, ни злорадства, лишь простая, усталая констатация факта. Джиюн тут же вскинула руки, как будто он произнёс нечто само собой разумеющееся. — А кто их любит-то? Джисон кивнул, на секунду встретившись с ней взглядом в редком, мимолётном согласии. Затем он развернулся к кассе, куда уже подходил следующий покупатель. Джиюн тяжело выдохнула, словно она только что совершила подвиг, и двинулась обратно в сторону склада. А Джисон снова погрузился в свой монотонный ад, мысленно отсчитывая секунды, минуты и часы, отделявшие его от конца этого бесконечного дня. Джисон механически провёл очередной товар над сканером, и в голове мелькнула мимолётная, циничная мысль: кому вообще может понадобиться изолента и шоколадное печенье в семь часов вечера? Он тихо усмехнулся про себя этой нелепой комбинации и с привычным движением отправил покупки в сторону покупателя, выводя на терминале сумму. Следующими под его пальцы попались плитка молочного шоколада и открытка с наивной, дурацкой надписью «Прости меня». Он на секунду задумался, были ли у них вообще в ассортименте такие, но, не вдаваясь в размышления, просто отбил их и привычным жестом отодвинул, желая лишь одного — чтобы это поскорее забрали и ушли. Но едва раздался звук успешной оплаты, как воздух разрезал знакомый, до боли ласковый голос: — Привет… это для тебя. Джисон резко поднял голову и столкнулся взглядом с Минхо, который держал в руке ту самую шоколадку и нелепую открытку, протягивая их через прилавок. — Мне ничего не нужно, спасибо, — Джисон покачал головой, его лицо оставалось каменным. И, как назло, в этот самый момент магазин опустел, не оставив ему ни малейшей лазейки, чтобы избежать этого мучительного контакта. Минхо кивнул, сжав губы, и просто положил свои покупки на прилавок перед Джисоном. Тот даже не смотрел на них, его взгляд был устремлён куда-то за спину Минхо, мысленно приказывая себе держаться, просто игнорировать, не поддаваться. Минхо молчал несколько секунд, и тишина между ними стала густой и тяжёлой. — Мы можем… эм, почему ты ушёл? — его вопрос прозвучал резко, с отчаянной ноткой, и Джисон заметил, как напряглась его челюсть, а дыхание на мгновение сбилось. Джисон лишь пожал плечами, даже не открывая рта, демонстрируя полное безразличие, которое давалось ему невероятным усилием воли. Минхо нахмурился и сделал шаг вперёд, уперев ладони в стойку. — Я тебе писал и звонил… ты выключил телефон? Джисон продолжал смотреть в одну точку, яростно пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца и то странное, разливающееся тепло внизу живота, которое возникало всегда, когда Минхо был рядом. Тот вздохнул, на секунду опустив голову, и прошептал тише, почти умоляюще: — Скажи, что я делаю не так! Почему ты убегаешь? Джисон сжал губы в тонкую, упрямую полоску. Как он может объяснить, что, убегая, он чувствует себя в безопасности? Что эти стены, которые он возводит вокруг себя, — единственный способ сохранить свой хрупкий внутренний покой, не впустить никого в свою боль, чтобы его не ранили ещё сильнее? Как сказать, что он просто не создан для таких простых человеческих вещей, как отношения, что он не способен дать то, чего у него попросту нет, что он и сам себя не понимает? Как выразить это человеку, который дарит ему тепло просто так, который целует его так, будто Джисон — самый желанный деликатес, который заботится просто потому, что хочет? Он не знал. Не находил слов. — Ответь мне, — Минхо сжал зубы и наклонился ближе, его голос стал твёрже. Джисон перевёл на него взгляд, полный ледяного отрешения, и прошептал ровно, без единой эмоции: — Уходи. — Я знаю, что небезразличен тебе… просто я не понимаю, почему ты ведёшь себя так, будто между нами ничего не происходит! Джисон снова отвел взгляд, отчаянно надеясь, что в магазин войдёт хоть один покупатель и прервёт эту пытку. Но вокруг царила пустота, и он чувствовал себя в ловушке. Минхо продолжил, и его голос дрогнул: — Ты сам прижимаешься ко мне, сам целуешь меня… а потом убегаешь? — он накрыл глаза ладонью, пытаясь собраться. — Кого ты пытаешься обмануть? Джисон резко уставился на него, и на его лице на мгновение мелькнула тень чего-то неуловимого — боли, ярости, отчаяния. — Заткнись и проваливай, — выдохнул он с такой силой, что слова прозвучали как плевок. И тут же, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал в сторону подсобки, оставляя Минхо одного перед пустым прилавком, с шоколадкой и глупой открыткой, которые вдруг стали символами всего того невысказанного, что висело в воздухе между ними.