Таня-Таня

Он придерживает её за талию, подталкивая так, чтобы движения становились глубже и размереннее, и хотя Маша послушно следует его ритму, внутри неё не рождается ничего, кроме пустоты; кожа на коленях жжёт от жёсткого диванного покрытия, спина устает от его хватки, и каждый толчок кажется чужим, как будто выполняется не для неё, а просто ради отметки, ради привычного действия. Она машинально опускается на него снова и снова, чувствуя, как тело реагирует скорее на давление, чем на желание, и ловит себя на том, что ей вовсе не этого хочется: не тупого упора, не тяжёлого дыхания над ухом, а лёгкого скольжения пальцев внутри, осторожного, но настойчивого — так, как делает Таня, как могла бы сделать она сама. Её сосредоточенность срывается на мелочах: вместо хлопка по ягодице ей мерещится игра с грудью, нежное, но цепкое касание, и в голове рождается не мужское лицо, не его чуть перекошенный рот и запах пива на языке, а взгляд Тани — внимательный, любопытный, способный одним прищуром заставить Машу почувствовать себя голой, даже когда слоёв одежды на ней больше, чем нужно. И от этого становится мучительно: тело движется механически, а сознание всё глубже проваливается туда, где его быть не должно. Она кивает в такт его движениям, будто подтверждая ритм, будто соглашается, хотя на самом деле всё, что её удерживает в этой позе, — привычка не спорить и необходимость закончить начатое, но чем дальше, тем сильнее она ощущает, что его прикосновения — грубая копия чего-то настоящего, чего-то, чего ей безумно не хватает. Он сжимает её бедро слишком крепко, не спрашивая, не замечая, а Таня, наверняка, спросила бы, остановилась бы на секунду, наклонилась к уху и поинтересовалась, не царапают ли ногти, не больно ли, не приятнее ли было бы иначе. И эта простая воображаемая реплика, звучащая в голове, сбивает весь темп, заставляет Машу замереть на мгновение дольше, чем нужно, а потом неловко догнать движение, чтобы не выдать себя, но уже поздно: в теле осела чужая, тягучая дрожь, не связанная с мужчиной, под ней — только Таня, её пальцы, её голос, её умение довести до края не силой, а вниманием, не требованием, а насмешливым поддразниванием. Он подталкивает её выше, усиливает темп, и Маша закрывает глаза, не для того чтобы сосредоточиться, а чтобы избавиться от его лица, чтобы в темноте увидеть то, что действительно хочется видеть: контуры плеч Тани, чуть растрёпанные волосы, эти внимательные губы, которые сначала изучают, потом кусают, потом снова изучают, и от одной этой мысли она ощущает, что её дыхание сбивается не от физической нагрузки, а от того, что она позволила себе слишком далеко уйти в фантазии, и теперь назад уже не вернуться. И с каждой секундой ей всё яснее: её тело соглашается быть здесь, но её желание давно ушло туда, где его никто не должен искать. Он с силой вжимает её в себя, ускоряя ритм, будто торопится к привычному финалу, и в этот момент Маша понимает, что больше не слышит его дыхания, не чувствует его ладоней, не различает его кожи; всё это становится какой-то шумовой помехой, ненужным фоном, от которого она уходит всё глубже и глубже, будто закрывая дверь за собой. Там, за этой дверью, нет ничего кроме Тани, и Маша сама тянет её в своё воображение, раскладывает перед собой по кусочкам: пальцы, скользящие по бедру и задерживающиеся у колена; ладонь, накрывающая грудь и не отпускающая, пока не добьётся стона; взгляд, который не даёт увернуться и заставляет признать желание вслух. Она уже не двигается сама — её тело подстраивается под толчки мужа автоматически, как будто принадлежит другому человеку, но сознание, самое важное, полностью вывернуто к Тане, к этой невозможной близости, которая становится единственно реальной. И когда она прикусывает губу, это не потому, что он надавил слишком резко, а потому что в голове — губы Тани, впившиеся в неё без разрешения, требовательно, дерзко, с той хищной нежностью, от которой не спрячешься. Она больше не слышит своего имени из уст мужа, даже если он его произносит; внутри звучит только один голос — низкий, чуть насмешливый, настойчивый, говорящий прямо, без завуалированности, спрашивающий, не слишком ли быстро, не нравится ли сильнее, не стоит ли добавить ещё. И Маша, уже теряя контроль над дыханием, отвечает мысленно, без слов, только телом, но отвечает не тому, кто держит её сейчас, а той, кого рядом нет и кто всё равно ближе, чем кто-либо ещё. Он толкается жёстко и однообразно, как будто считает, что скорость и сила сами по себе заменяют всё остальное, а Маша в какой-то момент перестаёт различать даже эти движения — её тело двигается по инерции, а внутри уже давно идёт совсем другая сцена: Таня усаживает её так, как хочет сама, чуть поднимает подбородок, заставляет смотреть прямо в глаза и не отводить взгляда, раздвигает ноги шире, чем нужно, и тут же спрашивает, нормально ли, не больно ли, и Маша захлёбывается оттого, что за каждым жёстким жестом стоит внимательность, забота, которая делает всё только горячее. И вот именно это ощущение — что её слышат, что каждое её движение встречают, что каждое её дрожание читают — оно накрывает её так резко, что она не успевает спрятаться: горячая волна скручивает живот, ломает дыхание, толкает наружу стон, который она старается заглушить, уткнувшись в плечо мужа, но звучит он всё равно не для него. Он, наверное, думает, что это его заслуга, что наконец получилось, но Маша в этот момент чувствует только одно: её оргазм принадлежит Тане, только Тане, он вызван её воображаемыми пальцами, её взглядом, её голосом, и никакая чужая мужская ладонь не имеет к этому отношения. Она кончает так, будто предаёт прямо сейчас, и от этого ей становится ещё жарче, ещё страшнее и ещё невозможнее остановиться. Он откидывается на спинку дивана, тяжело выдыхает, словно сделал что-то важное, привычным движением проводит ладонью по её пояснице и на этом, кажется, ставит точку. А Маша сидит на нём, не спеша слезать, будто тело не слушается, и только дышит часто, слишком часто, потому что волна всё ещё не отпустила, потому что внизу живота дрожит эхо того, что вызвала не эта сцена и не этот человек. Она пытается поймать взгляд мужа, но понимает, что не хочет этого — не хочет встречаться глазами, потому что в них не будет ничего, кроме усталости и самодовольства, а ей сейчас нужен совсем другой взгляд: цепкий, дерзкий, тот, что не отпускает, пока сама не попросишь. И, поднявшись, она натягивает на себя футболку, садится рядом и вдруг ловит себя на том, что даже запаха мужской кожи больше не чувствует — будто всё тело стёрлось и перестало существовать, оставив только фантомное прикосновение, только горячие пальцы Тани, которые всё ещё будто бы держат её за бёдра, не отпускают, не позволяют забыть. Муж говорит что-то бытовое — про ужин, про завтра, про ерунду, а она слушает его с кивком, но внутри уже нет места для этих слов: там, в каждой клетке, стоит только одно имя, и оно повторяется так навязчиво, что становится почти больно.

Таня.

И Маша понимает, что это уже не просто фантазия, не случайный срыв во время близости, а то, от чего невозможно будет избавиться: она не хочет возвращаться к мужу, она хочет возвращаться туда, где её слышат, где её доводят до предела одним внимательным движением. Она уходит в ванную под предлогом умыться, закрывает за собой дверь, включает воду так, чтобы шум скрывал каждый её шаг, и садится прямо на крышку унитаза, прижимая телефон к ладони так крепко, будто от этого зависит её дыхание. Пальцы дрожат, экран расплывается от влаги на ресницах, но она всё равно набирает короткое, обрывочное: «Ты сейчас где?» Она смотрит на эти три слова, стирает, пишет снова — «Хочу тебя» — и тут же стирает, потому что слишком прямолинейно, слишком опасно, но желание пробивает даже страх, и в итоге остаётся фраза, простая, но горящая изнутри:

Ты не спишь?

Она жмёт «отправить», и в тот же миг в груди что-то ломается: она понимает, что уже перешла границу, что отныне любая попытка вернуться в прежнюю жизнь будет фальшивой, потому что её настоящее — там, где имя «Таня» звучит в голове громче любых мужских слов. Вода продолжает шуметь, но Маша сидит неподвижно, уткнувшись в экран, и каждую секунду ждёт ответа, будто именно он решит всё. А ты? Маша стирает несколько вариантов — «нет», «просто скучно», «думала о тебе» — и в итоге отправляет короткое:

Не могу уснуть

Значит, есть о чём думать Сердце снова срывается в горло. Она будто слышит этот голос — спокойный, чуть насмешливый, не позволяющий увильнуть.

Да, немного

Не ври. Ты вся горишь через экран Маша зажмуривается, прижимает телефон к груди, пытается дышать тише, но пальцы всё равно печатают.

С чего ты взяла?

Я знаю тебя лучше, чем ты сама. У тебя сейчас губы покусаны и руки дрожат. Маша машинально касается губ — и вздрагивает: Таня угадала.

…

Говори прямо. Чего ты хочешь? Она замирает над экраном, понимая, что это вопрос, от которого нет пути назад.

Я не могу это сказать

Значит, тем более нужно сказать

Ты не понимаешь

Я понимаю всё. Даже то, что ты сейчас сидишь в ванной и боишься, что он услышит звук клавиш. Маша резко оборачивается на дверь — будто Таня видит её сквозь стены.

Хватит так…

Почему? Я просто называю то, что есть. Ты же пришла ко мне той ночью, а не к нему

Я просто хотела поговорить

Ты врёшь хуже всех. Ты хотела меня. Признайся хотя бы себе У Маши срывается дыхание, пальцы так и зависают над экраном, но всё же выводят несколько букв.

Если я признаюсь… всё изменится

Оно уже изменилось. Ты кончила не с ним. И ты это знаешь Маша прикусывает губу так, что становится больно, но не может стереть написанное — Таня сказала то, что она боялась сформулировать.

Ты не имеешь права так говорить

А ты имеешь право прятаться за чужой спиной?

Я не могу по-другому…

Можешь. Просто напиши одно слово. И всё станет честно Маша передумывает несколько раз, руки трясутся, экран всё время плывёт. Она пишет «я скучаю», стирает. Пишет «мне плохо», стирает. Пишет «хочу рядом» — и снова стирает. Сердце гремит так, будто сейчас услышит весь дом. И вдруг — сама не понимая, как — пальцы выдают:

Я хочу тебя

Она замирает, смотрит на экран, думает удалить, но уже поздно — галочка появилась, сообщение ушло. Через несколько секунд приходит ответ, короткий и ледяной, от которого у неё перехватывает дыхание. Наконец-то

Ты злишься?

Нет. Я улыбаюсь

Я не должна была это писать

Ты должна была. Давно. Ты просто трусила

Это неправильно

А тебе было правильно сидеть на нём и думать обо мне? Маша судорожно прижимает телефон к груди, сердце бьётся в горле.

Откуда ты знаешь…

Я знаю, потому что ты вся дрожишь сейчас, даже когда просто читаешь мои слова. Я знаю, потому что твой стон не его, а мой Она не отвечает сразу, пальцы то и дело зависают, стирают, снова пишут.

Ты играешь со мной

Конечно. Но разве тебе не этого хочется? Чтобы с тобой играли, пока ты не попросишь больше? Маша прикрывает рот ладонью, чтобы не вырвался звук, сама себе боится признаться, насколько эти слова попали в самое уязвимое место.

Я боюсь

И это тоже правильно. Если бы ты не боялась, ты бы не была настоящей

Что теперь?

Теперь ты будешь слушаться. Даже здесь, через экран Телефон светится мягко, пальцы Маши едва держат его. Сядь удобно. Ноги раздвинь шире Маша смотрит на короткую строчку и машинально прикусывает губу. Ванная кажется тесной, воздух — густым. Она двигается, сползая спиной по холодной плитке, и колени послушно расходятся.

Уже

Ответ приходит почти сразу: Нет. Ещё. Хочу, чтобы тебе было неловко даже перед самой собой Маша шепчет проклятие себе под нос, но всё равно выполняет: колени раскрываются шире, и ощущение уязвимости накатывает так резко, что дыхание сбивается. Теперь положи ладонь ниже. Не торопись. Почувствуй себя тёплой Пальцы Маши скользят по животу, задерживаются на тонкой ткани ночнушки. Её ладонь горячая, и эта простая остановка оказывается мучительной.

Я не могу...

Можешь. Медленно. Только через одежду. Три круга. Считай Она подчиняется. Кончиками пальцев рисует круги, каждый длиннее и мягче, чем предыдущий. Ткань намокает быстрее, чем ожидалось.

Я вся дрожу

Хорошо. Не останавливайся. Разденься. Я хочу тебя голой. Даже если только для себя Маша торопливо стягивает ночнушку через голову, чувствует, как по коже пробегает холод от воздуха, и тут же прикрывает себя ладонью, будто Таня действительно смотрит. Только не прячься Она раздвигает колени ещё сильнее, сердце колотится. Коснись себя. Один раз. Только один. Потом убери руку Маша прикасается, и в теле взрывается волна тепла. Хочется задержаться, но она отдёргивает пальцы, едва не вскрикнув.

Это пытка

Нет. Это игра. Теперь снова. Два раза И снова — прикосновения, и снова отдёргивание, нарастающий жар, желание, которое Маша уже не может скрыть ни от себя, ни от экрана. Она печатает неровно, буквы сбиваются.

Я не выдержу так долго

Значит, выдержишь. Сейчас — три круга. Медленно. Считай вслух. Я хочу слышать твой счёт в голове Она прижимает ладонь и начинает двигаться. — Раз... два... три... — едва шёпотом, чувствуя, как живот сводит от напряжения. Остановись. Теперь два пальца внутрь. Осторожно. Не спеши. Я веду тебя Маша кусает губу, входит глубже. Тепло окутывает, дыхание сбивается. Она тихо всхлипывает.

Боже, Таня...

Тише. Не называй Его имя. Только моё. Ещё медленнее. Почувствуй, как я рядом. Как будто мои пальцы там Она двигается плавно, медленно, и каждая секунда тянется мучительно. Всё внутри становится слишком чувствительным.

Я вся горю. Мне нужно быстрее

Нет. Пока нет. Добавь ладонь второй руки выше. Погладь грудь. Сожми сильнее. Я хочу, чтобы ты задыхалась сразу в двух местах Маша повинуется, поднимает руку, захватывает грудь, пальцы тут же соскальзывают на сосок, и тело выгибается от волны жара. Вот так. Теперь двигайся быстрее. Но только пять раз. Потом остановка Она ускоряется — один, два, три, четыре, пять — и едва не кричит, когда приходится резко замереть. Внутри всё ноет, просит продолжения.

Это невозможно. Я вся сломалась

Нет. Ты только начинаешь. Сейчас — так, как будто я приказываю. Резко, глубоко. Не жалей себя. Десять раз. И считай вслух. Маша зажмуривается, пальцы входят глубже, движение становится резким, отчаянным. Она считает сбивчиво, уже не понимая, где голос, где стон. На «десять» её трясёт, ноги не держат. Стой. Замри. Не смей кончить без моего слова Она замирает, вся дрожит, сердце рвётся наружу.

Я больше не могу. Пожалуйста

Экран молчит слишком долго, и от этого дрожь становится невыносимой. Потом вспыхивает короткая строчка: Скажи, чья ты Маша захлёбывается воздухом, пальцы дрожат на экране.

Твоя

Теперь быстро. Пока не сломаешься И Маша наконец срывается, двигается отчаянно, шум воды не может заглушить её стонов. Оргазм накатывает резко, ломает тело, заставляет сжаться и разжаться несколько раз, и в этот момент в голове звучит только одно имя.

Таня