Темнейшие тона Тома Реддла

После трагической случайности женский туалет на первом этаже был закрыт. Именно это слово директор Диппет, поражённый и уязвлённый, что нечто-то подобное могло произойти в Хогвартсе, использовал, когда говорил о смерти Миртл Уоррен. Случайность. Это звучало почти оскорбительно. Случайности происходили на Зельеварении, когда какой-нибудь очередной тугодум, чудом вообще зачисленный в Хогвартс, умудрялся взорвать котёл. То, что произошло с Миртл, было не случайностью, а настоящей трагедией. По крайней мере, именно так Дамблдор это назвал в разговоре со Слагхорном, который Том услышал краем уха. — Трагедия, Горацио… и мы должны стыдиться произошедшего, да, но не только потому, что нечто подобное произошло в Хогвартсе. — Ты ведь не имеешь в виду, что все мы, учителя, должны разделить коллективную ответственность за судьбу девочки, Альбус? — Не существует никакой коллективной ответственности, Горацио, — отрезал Дамблдор. — Это просто красивая формулировка, которая призвана эту самую ответственность размыть, и мы оба это прекрасно понимаем. «Альбус,» — мысленно повторил Том. Подумать только, у кого-то хватало яиц называть этого человека по имени… это изумляло даже больше, чем звучащая в голосе Слагхорна тревога. Будто ему было не всё равно, что подумает о нём собеседник. — В такое случае, мой дорогой друг, что ты имеешь в виду? — Ты и сам понимаешь, что я имею в виду, Горацио… то, какие слова мы выбираем, имеет огромное значение. На случайность все пытаются закрыть глаза, её пытаются замолчать. Разве не это сейчас и происходит? После этих слов тишина повисла надолго, и Том поспешно скрылся, чтобы его не застали за подслушиванием. Слово «случайность» ему не нравилось, и в глубине души Том был совершенно согласен с Дамблдором в выборе подходящего слова. Это была настоящая трагедия, что грязнокровка в своих идиотских очках разрушила его планы. В конце концов, конечно, её смерть удалось обратить на пользу, и, пожалуй, именно её смерть стала самым полезным, чего Миртл добилась за свою никчёмную жизнь, но даже это… победой это не было. Просто Том должен был извлечь хоть какую-то выгоду из этой ошибки — её ошибки, не его! — и вся ситуация напоминала отчаянную попытку достойно выйти из сложной партии в покер, когда тебе раздали «мёртвую руку». Он сумел, но с трудом. Ближе к кабинкам пол в ванной был мокрым и скользким. Дверь закрылась за Томом, и он сделал несколько шагов по уборной, оглядываясь. Возможно, возвращаться сюда — на место преступления? — было глупо, беспечно даже… его могли поймать. «Но я не делаю ничего плохого,» — подумал Том и улыбнулся. Действительно. Он не делал ничего плохого. Он даже, по совести, не нарушал запрета на посещение конкретно этой уборной, потому что был префектом. А если кто-нибудь его здесь застанет, Том просто скажет, что слышал внутри какой-то шум и решил проверить, что происходит. Ведь всем известно, что эта уборная закрыта. И в его обязанности префекта входит проверять подобные вещи. Выстроившиеся в ряд раковины под зеркалом явно давно уже не использовали, но чистыми они не выглядели. На одной лежала грязная тряпка, а под ней — несколько дохлых мух. Зеркало было большим и мутным. Том подошёл ближе и увидел своё отражение: высокий и привлекательный брюнет, только очень бледный. В этом зеркале он казался ещё бледнее, чем обычно, и потому нахмурился, пытаясь понять, в чём проблема — недостаток освещения или разыгралось воображение. Несколько свечей мигали в нишах, а рядом с местом, где нашли тело Миртл, кто-то оставил маленький букет белых цветов. Они выглядели подвявшими и почему-то очень уместно смотрелись в этой уборной, ей под стать. Том прикрыл глаза, когда внезапная волна сожаления накатила на него и потащила за собой в океан вины. — Мне так жаль, — тихо произнёс Том, и его голос умер в неподвижном воздухе, и это не было ложью. Ему было так жаль подвести своего великого предка, Салазара Слизерина. Ему было так жаль, что василиску придётся снова заснуть, свернувшись в тёмной и на удивление уютной пещере, скрытой во рту статуи. Ему было так жаль… потому что Том понятия не имел выдастся ли ещё шанс начать с того момента, на котором пришлось остановиться. Он вновь посмотрел в зеркало, и внезапно его отражение начало меняться. Том почувствовал, как сердце пропустило удар… и сжал палочку, готовый защищаться, потому что это ужасное зеркало показывало, как плавятся черты его лица и… — Тебе меня жаль, Том? — его отражение, наконец, замерло, и из зеркала выскользнул серебристый призрак. Это была Миртл. Тупая корова Миртл, которой обязательно нужно было всё испортить. Жалкая грязнокровка, из-за которой он едва не заработал сейчас сердечный приступ. Эта… девчонка, которая имела наглость даже сейчас притворяться смущённой, будто это могло как-то скрыть её игривую улыбку! — О… я не думал, что здесь не один, — наконец, ответил Том, зачарованно глядя на причину собственной неудачи, которая даже мёртвой остаться не смогла. Не трагическая случайность. Разочарование. — Мне очень жаль, Миртл. — Я тебе верю, — кивнула она и указала на цветы. — Знаешь, это ведь она их принесла. — Кто? — Оливия Хорнби. Та самая, из-за которой я плакала в туалете… в тот вечер, — Миртл подалась ближе, и Тому пришлось взять себя в руки, чтобы не отстраниться. — Она сказала, что ей очень жаль… можешь себе представить? Она меня травила, а теперь, когда я умерла, притащила эти дурацкие цветы. Только чтобы выглядеть получше! Чтобы все забыли, что это из-за неё… из-за неё я умерла! Том молча кивнул. — Что ты об этом думаешь, Том? А? — Я думаю, что она та ещё сука, — вежливо улыбнулся префект Риддл и Миртл захихикала, закрывая лицо ладонями. — Ой, Том! Я никогда раньше не слышала, чтобы ты ругался! — Всё случается впервые, — ответил он и направился к двери. — Ты ещё придёшь? — окликнула его Миртл, но Том притворился, что не услышал.